За движениями человеческой истории и человеческой жизни стоит странная машинерия. И, кажется, топливом для этой машинерии являются, в первую очередь, не гениальные идеи (хотя и они тоже), а неуютная жадность и несдержанность людей в эмоциях. Традиции возникают из за того что люди настолько сильно хотят чего то, что им кажется, что тоже самое должны ощущать их потомки. И не только потомки, но и все окружающие люди. То есть сила жажды, силы эмоции становится настолько большой, что она начинает передаваться другим людям. Она преодолевает барьер между вселенными других людей и пронзает время, единственное, что не может эта сила - вернуться назад в прошлое: мы ничего не можем сделать с теми, кто подчинил нас своими эмоциями.

Когда люди слишком сильно ненавидят, когда они переживают войну, убийство, какую-то кровавую резню, они хотят чтобы то отношение, которое сложилось между ними и их противниками, пережило столетия, было вечно, чтобы никто никогда не забыл, какую обиду пережили эти люди или, наоборот, какой подвиг они совершили, и вот это вот желание сохранить эмоцию, дать ей вечность, оно создает инерцию культуры, то, что что-то сохраняется через поколения.

Это необязательно должно быть что-то темное и трагическое, необязательно травма или подвиг. Человек может хотеть передать и любовь, и смысл, и свое ощущение и память о красоте. А иногда это может быть сиюминутная смешная (в контексте тысячелетий истории) манипуляция "хочу, чтобы у меня было бананов больше, чем у соседа, придумаю легенду, почему он мне должен отдать свои бананы". А потом уже его сосед тоже придумал свою легенду про то, как жадная кровавая обезьяна обманывала сородичей и отобрала банан не только у него, а вообще у всех обезьян на земле. И в итоге это все приводит к странному выводу, что мы живем в контексте сюрреалистичной разнородной мешанины из желаний и эмоций давно умерших людей. При этом часть того, что мы считаем высоким и важным, того, во что мы верим, может быть последствием смешного желания какой-то предприимчивой и хитроумной доисторической полуобезьяны иметь побольше бананов.

Сложность и при этом навязчивость, притягательность вопроса "Чего хочет женщина?" обусловлены тем, что мужское желание слишком сильно. Оно состоит в том числе в том, чтобы найти ответное желание в женщине. Это и порождает вопрос. У вопроса "чего хочет женщина?" один единственный ответ, (выстроенный тем же, что породило и вопрос - как и в случае любых вопросов и ответов), но при этом неверный. Вероятно, вопрос, обращенный к Вселенной имеет такую же природу и такой же ответ. "42" - вот, чего хочет женщина.

Продолжение поисков по философии ДАО

Представим плот, плывущий по воде. Усадив на него множество мышей, их хаотичность движений удержит его на плаву. Ежели на соразмерный плот посадить людей, он перевернется за несколько секунд. Люди чувствуют крен и по отдельности каждый решает перебежать на противоположный край в попытке вернуть равновесие. Но все бегут в одну сторону. Крен усиливается. Чем активнее люди пытаются исправить положение, тем быстрее оно становится неисправимым. Мыши же не думают о равновесии и именно поэтому равновесие сохраняется.

Этот парадокс есть во всех сферах человеческого опыта. Допустим, знание и контроль помогают достигать целей. Но бывают ситуации, где попытка контроля разрушает ту самую устойчивость, которую мы стремимся сохранить.

Лабиринт – отличная иллюстрация этого парадокса. Правда, не тот римский лабиринт, который мы обычно представляем – запутанное сооружение с тупиками и развилками, где можно заблудиться, а более древний греческий – единственная извилистая дорога, ведущая к центру. В таком лабиринте нет тупиков, в нем невозможно ошибиться, но идущий все равно чувствует себя заблудившимся. Дорога постоянно отдаляет его от цели, чтобы затем снова приблизить. И только тот, кто не пытается обмануть путь, кто просто идет, доверяясь изгибам, в конце концов достигает центра.

В римском лабиринте опасность реальна: неверный выбор может завести в тупик. В греческом опасность лишь кажущаяся, но от этого не менее мучительная. Идущий не может предсказать, куда выведет очередной поворот, и у него нет возможности сократить путь. Его единственный выбор – продолжать идти или остановиться. Чувство, что заблудился, рождается не из объективной сложности пути, а из несовпадения между тем, как путь выглядит, и тем, куда он ведет на самом деле. Человек, привыкший рассчитывать и контролировать, испытывает страх именно потому, что не может действовать в соответствии со своей природой.

Сходный образ мы находим в старых традициях, которые сегодня часто называют заблуждениями, но которые сохранили опыт, не всегда доступный нам напрямую. В каббале есть идея "швират" – разбитых сосудов. Согласно этой идее, изначальный свет был слишком силен для сосудов, в которые его поместили, и они разбились. Осколки упали вниз, смешались с темными силами, и задача человека – собирать эти осколки, восстанавливать разрушенное. Когда рациональные конструкции «разбиваются», в «трещины» проникает свет знания-соединения, не выводимого из посылок. Оно приходит только после того, как ученик, исчерпав логические пути, впадает в пустоту, дефицит бытия – и именно в этой точке "отсутствия" происходит извлечение искры, не укладывающейся в прежние формы. Секрет в отказе от желания понять: нужно просто верить, что путь приведет тебя к цели.

В феноменологии есть понятие "эпохе" – воздержание от суждения. Оно подразумевает: нужно оставить за скобками свою естественную веру в то, что мир существует именно так, как нам кажется. Мы отбрасываем привычные объяснения, чтобы получить доступ к прямому чувствованию мира - таким, каков он есть. И здесь тоже присутствует момент разрушения: мы отказываемся от опоры, на которую привыкли полагаться, и это вызывает чувство потери почвы под ногами.

Оба эти хода описывают одно и то же движение. Чтобы получить доступ к истине, нужно сначала разрушить те формы, в которые она была заключена. Прямой путь не годится. Нельзя просто взять и применить уже имеющееся знание. Нужно позволить этому знанию разбиться, перестать ему доверять, доверяя своей способности пробиться через осколки. Только тогда откроется нечто новое.

В алхимии этот этап назывался "черной работой" (nigredo): вещество подвергали разложению, доводили до состояния смерти, чтобы затем, очистившись, оно возродилось как философский камень. Алхимики считали, что первая материя, из которой всё состоит, доступна лишь после того, как вещество лишится всех привычных качеств. Это состояние выглядит как регресс, как проигрыш, но без него невозможно движение вперед.

Спасение через отчаяние строится на том же принципе. Человек должен дойти до точки, где понимает: он не может спасти себя сам, все его усилия ведут к обратному результату. Как на плоту с людьми: чем больше они стараются, тем быстрее тонут. Отчаяние в этом смысле - интеллектуальный и духовный акт, не только просто эмоция. Это признание того, что привычные способы действия исчерпаны. И только после этого отчаяния становится возможным нечто иное. В прямом лабиринте такой точкой может стать момент, когда идущий оказывается дальше от центра, чем был в начале, и не понимает, зачем вообще сюда пошел.

Идеи рождаются там, где человек сталкивается с неподатливостью мира - даже не столько в столкновении с физической реальностью, сколько в столкновении с самим собой, со своей природой, с базовыми закономерностями происходящего. Идея отказа от сознания, спасительного разрушения, отчаяния - она, вероятно, возникла как решение, как способ преодоления сложного, неоднозначного, но повторяющегося и фундаментального опыта взаимодействия с миром.

И, вероятно, именно из-за того, что это сопротивление столь непривычно, тонко и сложно, люди так легко забывают этот опыт и саму эту идею. Поэтому приходится возвращаться к древним традициям, которые сами по себе являются заблуждением, но при этом дают путь к тому опыту и той идее, которые изначально стоят за ними.

Вся эта идея – что не нужно бороться, не нужно использовать сознание, что нужно подчиниться происходящему - контринтуитивна и противоестественна для человека. «Иногда, чтобы победить, нужно сдаться» – насколько бессмысленно это выглядит на первый взгляд.

Старые заблуждения - астрология, алхимия, каббала - могут быть для нас полезны не потому, что содержат утраченную истину, а потому что сохранили опыт, который мы не замечаем. Опыт того, что знание не всегда ведёт к силе, что контроль может быть губительным, что разрушение привычных форм необходимо для обновления.

Возьмём, например, астрологию. Ее последователи видели, что жизнь зависит от циклов времен года. Рост, цветение, размножение, и это очевидно и оттого незаметно. Что интереснее, это можно увидеть, например, в биологических экспериментах: в одни сезоны животные обучаются хорошо, в другие – нет также это касается нашей психической жизни и всех вышестоящих уровней организации общества. Всё это реально существующие зависимости. Но мы их часто игнорируем.

В древности их заметили. Но объясняли они эти изменения не тем, чем следовало бы. У них просто не было иного способа точно ориентироваться во времени. Погода от года к году меняется по-разному, а чтобы определить, когда что начинается и заканчивается, нужна устойчивая система координат. Её давали звёзды, планеты, Луна, Солнце. Эту систему ориентиров они приняли за причину изменений. Поэтому смену времён года и связанные с ней перемены в жизни приписали небесным телам.

Проблема в том, что современность, отбросив ошибочную интерпретацию, часто отбрасывает и само явление. Мы говорим: «астрология – это заблуждение» – и перестаём замечать, что у жизни действительно есть циклы и они на нас влияют. Не только цветение и листопад, но и наше психическое состояние, способность к обучению, внутренние ритмы. Мы отвергли старую интерпретацию – и вместе с ней отвергли то, что эта интерпретация пыталась описать, словно его не существует. Хотя оно существует и продолжает действовать.

Схожий механизм работает с эффектом плацебо. Мы говорим: "это не лекарство, это просто плацебо" – и на этом успокаиваемся. Но тем самым мы упускаем главное: сам эффект плацебо – это реальная возможность через психологическое воздействие влиять на физическое состояние. Объяснив одно заблуждение, мы отбросили и важнейший феномен, который за ним стоял.

С древними традициями происходит то же самое. Вместе с их ошибочностью в интерпретации мы отбрасываем и то, на что они обращали внимание, – хотя именно это и составляет их подлинную ценность.

Люди часто ищут единую формулу всего, единый источник, симметрию, которая стояла бы за всем многообразием. Возможно, это связано с тем, что наше сознание само по себе едино, и мы проецируем это единство на мир. Но, быть может, сама эта потребность в едином истоке – тоже часть того желания контролировать, которое мешает нам видеть. Мы хотим свести сложное к простому, чтобы управлять им. Но мир устроен так, что управление через понимание часто ведет к разрушению. Плот с мышами устойчив именно потому, что мыши не пытаются понять, как держать равновесие. Их хаотические движения создают порядок, которого они не осознают. Сознание же, включаясь в систему, порождает связные, согласованные действия, которые для системы оказываются гибельными. Связность становится опаснее хаоса.

Это наблюдение можно назвать скрытой закономерностью. Мир устроен так, что попытка схватить его в жесткой структуре приводит к тому, что структура разбивается избытком того, что она пытается удержать. Сосуды разбиваются светом. Плот переворачивается из-за того, что люди слишком хорошо понимают происходящее. Но это не значит, что нужно отказаться от сознания. Сознание может быть использовано иначе: не для прямого управления, а для осознания границ управления. Феноменологическое эпохе – это не отказ от мышления, а отказ от наивной уверенности в том, что мышление дает нам готовую картину. Алхимическое разложение – не саморазрушение ради разрушения, а очищение от ложных форм. Каббалистическое исправление начинается с разбитого сосуда, но не останавливается на нем. Серфингист не пытается противостоять волне, но использует разум, чтобы, наблюдая и следуя ей, познать ее и так научиться использовать.

Все это видно уже в том, как мы отличаем истинные интерпретации от условного "натягивания совы на глобус". В одном случае мы видим, что объяснение логично, стройно, чувствуется его внутренняя связность. В другом – вроде бы всё тоже логично, но ощущается натяжка, мысль не течёт, кажется нереалистичной.

Почему так происходит? Потому что помимо логической и фактической правильности существует ещё опыт – знание того, с какой вероятностью разные пути, события, мысли реализуются в действительности. Мы выбираем тот вариант, который чувствуем наиболее привычным, наиболее вероятным исходя из этого опыта.

Но здесь скрыта ловушка. Тот же самый принцип, который позволяет нам распознавать натяжку, ведёт нас и в остальной жизни – по наиболее привычным путям. Именно поэтому нам сложно найти новое. А в новом может содержаться нечто полезное, способное со временем стать ещё более глубоким руслом для мысли и более вероятным вариантом.

Такое возможно потому, что меняется ландшафт событий и контекст, в котором живут люди. Старые пути перестают быть самыми удобными, и то, что раньше казалось натяжкой, может оказаться точным попаданием в изменившуюся реальность.

В этом смысле прямой лабиринт оказывается точной метафорой человеческого пути. Он извилист, он требует терпения, он заставляет идти туда, где кажется, что цель становится всё дальше – но он оставляет открытой дверь к более глубоким руслам и показывает неочевидность пути к ним. На некоторых участках этого пути нужно стать слабее, чтобы пройти через узкое место, которое не пропустит того, кто полон сил и уверенности, – только так можно пройти туда, где ты сможешь стать еще сильнее, чем был до этого. Нужно проиграть, чтобы потом выиграть. Нужно принять, что понимание ситуации не всегда помогает, и иногда единственный способ сохранить равновесие – перестать его искать.

Центр лабиринта не достигается прямым усилием. Он достигается тогда, когда идущий перестает требовать, чтобы путь был прозрачным, и соглашается идти, даже не зная, куда его выведут следующие повороты. Алтарь в центре и чудовище в центре – это одно и то же. Чудовище – это страх перед тем, что путь не подчиняется контролю. Победить его можно, только перестав с ним бороться.

Единая форма мира, проступающая через все эти образы, – это не какая-то одна структура или формула. Это скорее закономерность, которая становится видимой в момент, когда мы перестаем искать формулу. Мир устроен так, что попытка зафиксировать его в окончательном знании разрушает это знание. Любая жесткая конструкция рано или поздно разбивается избытком того, что она пытается вместить. Но в этом моменте разрушения открывается возможность для нового порядка, который не является жестким. Как плот с мышами: равновесие не закреплено раз и навсегда, оно постоянно перераспределяется, но никогда не исчезает полностью. Как лабиринт: путь не становится прямым, но он ведет. Как алхимический камень: он рождается из смерти вещества.

Фрейд дал внутренний механизм вины, Гегель - межсубъектную зависимость, Сартр - тревогу перед чужим взглядом, Ницше - скрытую волю к моральному превосходству

В общении между людьми есть один странный механизм, который редко проговаривается вслух, но часто определяет исход споров и ссор. Этот механизм касается того, как в человеке устроено чувство вины. Обычно мы привыкли думать, что совесть - это внутренний голос, который принадлежит только нам и говорит только с нами. Но в моменты конфликта происходит нечто иное: совесть одного человека начинает искать опору в реакции другого. Она как будто бы требует подтверждения извне. И если этого подтверждения нет, если другой человек не проявляет положенных, с точки зрения нашего внутреннего голоса, сигналов раскаяния, наша собственная совесть оказывается в неустойчивом положении.

В этом месте возникает тонкое соревнование. Люди втягиваются в конфликт не только ради того, чтобы восстановить справедливость или получить желаемое. Их подсознательная цель становится более сложной. Она заключается в том, чтобы именно другой человек ощутил себя виноватым. Это желание продиктовано не просто обидой или жаждой мести. Здесь работает инстинкт самосохранения собственного психического равновесия. Если в споре двое, и один из них чувствует себя неправым, его сверх-я - та самая внутренняя инстанция, которая выносит приговоры - начинает давить на него. Но если выясняется, что оппонент совершенно спокоен и не испытывает вины, для первого возникает скрытая угроза. Возникает подозрение, что вина может сместиться. Что если прав на самом деле тот, кто не чувствует стыда, а значит, виноват во всем я?

Человек устроен так, что ему гораздо легче выдерживать давление собственной совести, когда он видит, что совесть другого тоже находится под грузом. Это создает иллюзию равновесия. Мы ищем в реакции другого человека зеркальное отражение нашего собственного состояния. Когда оппонент признает свою неправоту, он словно принимает на себя тот эмоциональный груз, который в противном случае остался бы лежать на нас. Поэтому в разгар конфликта люди часто настаивают не на конкретных действиях, а на признании. Им важно услышать слова извинения, увидеть сожаление, зафиксировать момент, когда другой сдается морально.

Это стремление добиться от другого ощущения вины и поражения становится самоценной задачей. Сама по себе суть спора - кто что сказал или кто что сделал - иногда отходит на второй план. Главным становится процесс перекладывания бремени. Если другой человек признает себя виноватым, то моя совесть получает возможность успокоиться. Она перестает меня пинать, потому что теперь тот, кто должен испытывать дискомфорт, испытывает его. [чел да я сам эту штуку печатаю хватит задаваться вопросами, нейронка чисто тезисы накидывает по контексту тогочто прочёл] В таком взаимодействии сверх-я двух людей оказываются тесно связаны: состояние одного напрямую зависит от того, какие сигналы подает другой.

В итоге конфликт превращается в борьбу за то, кто займет позицию обвинителя, а кто - обвиняемого. Позиция обвинителя психологически выгодна, потому что она позволяет временно освободиться от давления внутреннего критика. Обвиняемый же, если он не принимает эту роль, ломает всю конструкцию. Его спокойствие действует как угроза, потому что оставляет вину без адресата. И тогда человек, который изначально мог быть прав, начинает настаивать на признании вины другим с особой настойчивостью, потому что иначе ему самому придется столкнуться с тем, что его собственное сверх-я останется неудовлетворенным. Так рождается парадокс, в котором люди ищут не столько правды, сколько подтверждения своей правоты через чужое раскаяние.

Каждый был бы равен великим философам и психологам, если бы люди бы знали себя. Знание себя кажется очевидным навыком, доступным всем, отправной точкой, фундаментом, на котором строится личность и её отношения с миром. Принято считать, что стоит лишь захотеть, и мы обретём эту ясность. Однако это величайшая иллюзия.

В некотором смысле, подлинное знание доступно лишь ребёнку, который ещё не отделил себя от мира. Его переживания целостны и непосредственны, он не рефлексирует по поводу своих чувств, он просто живёт ими. Именно поэтому почти все наши воспоминания об ощущении полного слияния с моментом, о подлинном счастье, родом из детства. Взрослея, мы теряем эту способность быть цельными, мы дробимся на роли, социальные маски и внутренние конфликты. Мы начинаем не проживать жизнь, а наблюдать за тем, как мы её проживаем, создавая тем самым непреодолимую дистанцию между своим "я" и самим собой.

Есть мысль про общение в сети. Что оно создает иллюзии, способствует неправильному пониманию друг друга, потому что ты осознанно или неосознанно создаешь вместо себя условного "литературного героя". Но дело не в самой сети, а в разных уровнях близости, откровенности и понимания. То есть, в живом общении те же уровни, что и в случае с делением "сетевое/живое общение". У сети своя специфика "недостоверности" (не слышишь голоса, не видишь выражения лица), но и живое общение не гарантирует адекватное понимание/распознавание, и живые эмоции можно так же скрывать или выставлять на показ, обманывать (в том числе и себя, в том числе и своими же эмоциями, насчет которых ты только думаешь, что они твои настоящие). Проблема глубже, чем просто в отличии живой речи и письма. Дело в знании себя и других, и от этой проблемы не защитишься избеганием сетевого общения в пользу живого.

Специфика цифрового общения лишь обнажает старую как мир проблему: мы не знаем друг друга, потому что не знаем самих себя. Отсутствие голоса и мимики — это не причина непонимания, а лишь его техническое ограничение. Гораздо страшнее то, что мы можем смотреть человеку в глаза, слышать дрожь в его голосе и всё равно ошибаться в его распознавании, потому что и он, и мы сами запутались в лабиринтах собственной психики. Живые эмоции - такой же материал для творчества и манипуляции, как и тщательно подобранные слова в сообщении.

Проблема не в выборе между цифровым и аналоговым взаимодействием. Проблема экзистенциальна и заключается в самой природе человеческого сознания, которое есть одновременно и инструмент познания, и главное препятствие на его пути. Мы обречены на вечные попытки понять другого, исходя из искажённого представления о себе. Избегание одного канала коммуникации в пользу другого не является решением; это лишь бегство от одной формы недосказанности к другой, возможно, более привычной.

Ценность любого общения определяется не его формой, а степенью осознанности, которую мы в него привносим. В условиях тотальной занятости и разобщённости цифровое взаимодействие может стать не суррогатом, а единственно возможным мостом к другому человеку. Ключ - в признании его условности. Зная, что мы имеем дело не с самим человеком, а с его версией, созданной для этого конкретного канала, мы парадоксально приближаемся к большей искренности. Мы перестаём требовать от коммуникации того, чего она дать не может - полного проникновения, - и начинаем ценить её за то, что она может: за обмен этими версиями друг друга, которые, будучи сложены вместе, могут составить чуть менее неполную картину. Это не идеал, но это практичный способ оставаться на связи в мире, где иллюзия понимания часто ошибочно принимается за само понимание.

Эмоции - причина, а не следствие контакта и понимания окружения\мира

Мы не делаем что-то нужное.

Когда мы с этим сталкиваемся, нам почти автоматически кажется, что перед этим было эдакое: " я не хочу " внутри. Если же присмотреться, то чаще всего нет никакого отчетливого "не хочу" в начале. Есть факт: действие не происходит - не садимся за работу, не звоним, не начинает разговор и т.п. Что ещё точнее, мы делаем что-то другое, не то, что, как кажется, нужно было сделать, а что в этот момент оказалось реальным продолжением нашего состояния, внимания, телесной инерции, привычки и so on.

Слова "лень", "усталость", "неинтересно", "нет сил" бьют по коре уже после самого события, в тот момент, когда внутренний наблюдатель замечает: между тем, что должно было произойти и что произошло на деле, образовался зазор. Вокруг зазора начинает строиться объяснение.

так и приходим к различию двух систем. Они не совпадают, я думаю, в человеках так плотно, как нам хотелось бы.

Одна - система действия. Отвечает за то, что мы делаем в конкретный момент. Она устроена не на языке, а управляется состоянием тела, напряжением, автоматизмами, привычными маршрутами внимания, избегающими импульсами, возбуждением, утомлением - словом весь тот слой жизни, который редко можно привести в точные слова.

Другая - внутренний голос. Он формулирует, оценивает, требует, обвиняет, обещает, комментирует. именно он говорит: "надо", "соберись", "ты опять". Нам будто бы легко начать верить, что именно этот голос и есть центр управления.

Допустим, это иллюзия. Между внутренней речью и действием нет прямого контакта. Голос в голове повторяет одно; тело, внимание и поведением - двигаются в другую сторону. Поверхностное изучение вопроса показывает, что это, скорее, обычное устройство психики. Мы не любим видеть его вблизи, оно слишком плохо сочетается с привычной картинкой человека, как существа, которое сначала осознано решает, потом исполняет решение.

Сам по себе этот разрыв, видимо, ничего не означает, раз заложен в базе. Не доказывает ни слабость характера, ни моральный дефект, ни особую глубину проблемы. Просто рассогласование двух разных уровней. Увы, когда мы замечаем, что внутренний приказ не совпал с реальным действием, тут и возникает эмоция. Раздражение, тревога, стыд, злость. Иногда. Уже эмоция не терпит голого несовпадения. Ей нужен смысл. Особое объяснение, которое сделает происходящее понятным и хотя бы частично управляемым.

Так рождается интерпретация.

Мы обнаруживаем не просто то, что не начали работа, а довольно быстро превращаем это в рассказ о себе "я ленивый", "я слабый", "я отчужденный", "я выгорел". Точно так же и в отношении другого. Редко мы видим просто чужое бездействие, а скорее собственную эмоцию, вызванную этим бездействием. После уже находим для неё удобную причину в ярлыке: "он\она безотвественный", " меня не уважает", "он\она специально". Сначала чувство, потом форма в языке.

И вот ключевое: обычно нам кажется, будто мы сначала понимаем, что происходит, а потом что-то чувствуем по этому поводу.
На деле: столкновение с нессответствием -> эмоциональный отклик -> понятие, которое этот отклик оформляет. Так психика экономнее работает. Эмоция требует разгрузки, а язык представляет готовые формы. Из этой спайки и собираются "очевидные" объяснения.

В этом смысле слова "лень", "слабость", "вина" часто оказываются не названиями вещей самих по себе, а именами для эмоционально окрашенных зазоров. Они не ложны. Просто изначально не нейтральны. Не появляются в наблюдении, а в точке напряжения, где нужно как можно быстрее превратить неясное несоответствие в понятную картину.

Именно поэтому внутренний голос так часто не управляет действием, а только сопровождает его или даже замещает. Он создает ощущение, что контроль еще осуществляется, что человек все еще находится внутри процесса саморегуляции, хотя реально никакого управления не произошло. Можно часами вести внутри себя риторику долга и так и не сделать ни одного шага. Более того, иногда сама эта риторика и служит заменой действию: пока в голове звучит «надо», сохраняется иллюзия, что связь с задачей не потеряна окончательно. Слова в этом случае работают не как команда, а как компенсация.

Отсюда вытекает неприятная, но освобождающая мысль: мотивация реального действия часто намного проще и грубее, чем те тексты, которыми человек потом объясняет себе свою жизнь. Делается обычно то, к чему в данный момент сложилось достаточное сцепление: по телу, по вниманию, по привычке, по уровню внутреннего сопротивления. Поэтому вопрос «почему я не сделал?» не всегда самый глубокий. Иногда важнее другой вопрос: зачем в этот момент во мне зазвучал именно такой внутренний текст? Почему мне понадобились именно эти слова? Что они на самом деле обслуживают?

Они могут поддерживать образ себя как ответственного человека. Могут сохранять связь с внутренней фигурой авторитета. Могут переводить хаос в управляемую форму. Могут защищать от более неприятного переживания - от встречи с тем фактом, что человек не полностью прозрачен самому себе и не вполне хозяин тому, что с ним происходит. Внутренний монолог часто нужен не для того, чтобы реально запустить поведение, а для того, чтобы не остаться один на один с этой неподвластностью.

И тут становится видно, что подобным образом устроены не только наши бытовые самообъяснения, но и значительная часть моральных суждений вообще. Людям нравится думать, что понятия вроде честности, справедливости, мести, вины или долга рождаются из объективного анализа. Но чаще они сначала возникают как формы переработки эмоционального дискомфорта. Человек чувствует, что произошло нечто невыносимое, обидное, неуместное, тревожащее, - и уже потом подбирает под это структуру, в которой можно не просто страдать, а судить. Не мне плохо - он плохой. Не я столкнулся с болью - это несправедливо. Не я бессилен - виноват другой.

Позже культура действительно усложняет эти первичные реакции. Между местью и справедливостью начинают проводить различия, между стыдом и ответственностью - границы, между импульсом наказать и попыткой понять - дистанцию. И в этом смысле мышление может удаляться от своего эмоционального истока и постепенно приближаться к чему-то более точному. Но важно помнить, что начало у этих понятий часто не философское, а аффективное. Сначала они служат не истине, а разрядке. Не пониманию, а защите.

Поэтому зазор между внутренним голосом и действием - это не досадный сбой, который надо поскорее устранить, а место, где вообще рождается значительная часть человеческих смыслов. Каждый раз, когда слова не совпадают с реальностью, возникает напряжение. Каждый раз, когда напряжение становится заметным, психика стремится назвать его причину. И каждое такое называние делает двойную работу: вроде бы объясняет происходящее, но одновременно закрывает от человека более тревожный слой переживания. Объяснение оказывается щитом. Оно избавляет от необходимости долго находиться в неопределенности.

В этом смысле язык вообще можно увидеть как покрывало, которое человек постоянно набрасывает на зоны неподвластного. Не только на смерть, сексуальность, влечение или утрату, где эта потребность особенно очевидна, но и на гораздо более повседневную вещь - на собственную несобранность, на внутреннюю несинхронность, на отсутствие прямого сцепления между тем, что он считает своей волей, и тем, что реально делает. Мы не столько открываем здесь сущности, сколько производим приемлемые формы для встречи с тем, что неприятно видеть без формы.

А потом эти формы затвердевают. Они входят в язык, передаются дальше, начинают звучать как сами свойства мира. "Лень" начинает казаться вещью, а не названием определенного способа интерпретировать разрыв между требованием и действием. "Справедливость" - объективной субстанцией, а не культурно сложным ответом на переживание несоответствия. "Вина" - чем-то самоочевидным, а не одной из форм, в которую эмоция облекает нарушение внутреннего порядка.

Именно поэтому так трудно смотреть на собственную психику без готовых моральных ярлыков. Эти ярлыки не просто слова. Это отложения старых эмоций, закрепленных в культуре. Осадок, выпавший из множества столкновений между тем, что звучало внутри, и тем, что происходило на самом деле. И если вглядеться в этот механизм без привычной спешки обвинить себя или другого, становится видно нечто более трезвое и, пожалуй, более честное: человек далеко не всегда сначала знает, потом решает, потом делает. Чаще он сначала живет и действует из глубины плохо осознаваемых процессов, затем сталкивается с несовпадением, затем чувствует, и уже потом рассказывает себе историю о том, что именно это было.

but physiologically why?

Про принятие у Хайдеггера 

В психологии распространен подход, который решает проблему завышенных требований к себе принятием себя, любовью к себя. С этим подходом сложно смириться, хотя вроде бы его преимущества очевидны. Вероятно, все дело в том, что в подобных ситуациях есть три основных направления движения: 1) продолжать мучиться, не принимая себя, но и ничего не делая с этим; 2) перестать себя истязать и смириться - принять себя; 3) вылепить из себя тот идеал, который есть в твоей голове. Вероятно, популярность концепции “принятия” объясняется тем, что она тоже работает, пусть и с меньшим результатом, чем в случае с изменением себя. А так как поменяться по статистике удается очень малому проценту людей, конкретному пациенту статистически полезнее рекомендовать именно путь “принятия”. При этом важно еще то, что мы часто мучаем себя и других за то, что не имеет значения в настоящем. Условия изменились, и в них отсутствующие качества и навыки уже могут быть не так уж и нужны, человек просто уже не сталкивается в своей жизни с ситуациями, где это могло бы пригодиться (хотя, может быть, на каком-то глубинном уровне такие слабости делают неустойчивым сам фундамент личности и это проявляется в каких-то других, уже актуальных проблемах). 

В общении с другими людьми эта дилемма выглядит как выбор между условными “путем истины” и “путем гуманизма”. Ты можешь дать человеку “истину”, к которой он не готов и таким образом просто бросить его в омут, в котором он не умеет плавать, а можешь поступить как Иешуа в конце “Мастера и Маргариты”, где на вопрос Понтия Пилата в загробном мире “не было же этого?” он отвечает “не было”. Говорят, что при спасении утопающего спасателю нужно быть очень аккуратным, так как утопающий в панике может утащить с собой на дно и спасателя тоже. Этим чреват путь “истины”. Истина не всегда является благом. Как и в случае с самосовершенствованием, дело в искусности формы. Есть способ изменить себя, есть и способ дать человеку истину так, чтобы он ее понял и принял. Но статистика показывает, что большинству больше подходит ложь во благо - “гуманизм”.

У страха есть два центра в мозгу - в коре и в миндалине. Центр в коре можно рационально переубедить, центр в миндалине - более “глупый”, его не переубедишь рассуждениями. Изменить свое восприятие на эмоциональном уровне можно лишь поместив себя в условия, где ты встречаешься со своим страхом и так получаешь шанс свыкнуться с ним. Вероятно, пройти по пути “самосовершенствования” можно только тогда, когда ты снова и снова даешь своему глупому “эмоциональному мозгу” опыт встречи с его иррациональными страхами. Что-то подобное должно работать и в случае попыток поменять другого человека: нужно пытаться заставить смотреть его в глаза его иррациональному страху.

Если попытаться копнуть в сторону философии, а не психологии, что-то подобное можно найти и в идеях стоиков, и в идеях Ницше, и в мысли Хайдеггера о “выстоять перед лицом Бытия”