Свалилась с гриппом, пока отдыхала, кажется, из меня вышла вся городская грязь. А может, сибирская земля проверяла, чего я стою.

Большую часть времени поэтому сидела в домике, очень много ела и очень много спала — такой отдых я люблю, из-за этого — не печалюсь, а уезжать — это грустно.

Красноярск почти не успею посмотреть, а я очень хотела забраться на столбы, чтобы посмотреть на Сибирь свысока-свысока. Но неслучившиеся планы — к возвращению.

Мама завела канал, наконец-то! Очень советую её фотографии, а еще она пишет о съемках и далеких командировках. Мой любимый цикл — об оленеводах на Колыме.

Текст об автофикшене нагнивает (пишу любой текст медленно, я это давно приняла и обняла), думаю о том, что пошло не так в последние годы. Или с самого начала.

Почему почти всё, что выходит сейчас под этим трейдмарком, так уныло и одинаково? Хотя о каждой второй новинке обзорщики и блерперы говорят — это эксперимент, это новым языком о новом опыте, это совсем другое, совсем не то, совсем-совсем-совсем.

Я открываю и вижу все то же самое. Знакомый язык, знакомая интонация. Авторки и авторы по кругу копируют тексты друг друга, немного меняя содержание. Во главе угла теперь не форма — с формой вообще никто не работает (поэтому так смешно слушать все эти разговоры об эксперименте) — а содержание. Чей опыт опытнее и уникальнее, где фактуры больше — за того издатель и возьмется. Мы вернулись туда же, с чем и начали. Это уже даже не модернистское письмо.

Это удобно продавать, вопросов нет. А еще экономит время, с рукописью, наверное, работать легче. Завлечем читателей уникальным опытом — а что внутри, неважно. Неважно, что половина книгу не дочитает, а другая половина — дочитает, но никому не посоветует.

Форму забыли. Она в автофикциональном письме вообще несложная — много наших любимых писательниц (если не все — это отдельная тема) ее использовали. Есть героиня, которая вспоминает, есть та, которая проживает событие в воспоминаниях.

Кстати, недавно нашла у Бахтина: «Перед нами два события (в романе) — событие, о котором рассказано в произведении, и событие самого рассказывания».

Легче всего это проследить в «Событии» Эрно (каждый раз восхищаюсь снова и снова этим названием). Самое интересное начинается, когда писательница экспериментирует с этой формулой, усложняет ее, делает многоуровневой. От таких текстов я прихожу в экстаз. Их — крохи в современной прозе.

Например, в «Разводе» (не современное) героиня, которая рассказывает — голова погибшей героини из воспоминаний, а дальше снов, а дальше фантазий. Эта голова не статична (часто в автофикшене эта pov почти не двигается с места и просто служит маячком читателю и писательнице), она проживает еще один уровень истории. А в «Девочках против бога» (а это уже десятые годы) героиня, которая вспоминает — пишет еще и сценарий, в котором потом сама и воплощается.

И здесь уже неважно, чей опыт оригинальнее. Это — сложная работа с формой. А про уникальный опыт я могу и в каналах телеги почитать.

Это я оделась случайно! в цвет новой-новой книжки самого любимого издательства. Сегодня только приехала.

🪼

Я уже говорила о книге «У медуз нет ушей», и скажу ещё раз.

Очень хотелось о ней написать, но искала слова. А потом поняла: главное, что эта книга оставляет после себя — молчание. Тишину. Редкое свойство книги вообще. Это — её подарок. Роман обычно зовёт к диалогу — с собой, к вопросам — внутри, к действию. Роман может оглушить — то есть шокировать. Кратковременно. А «Медузы» открывают пространство тишины, и у каждого оно индивидуальное.

Чем занимается героиня Адель Розенфельд в тишине? Собирает гербарий.

•

На поверхности, книга — о девушке, которая теряет слух. Она не уверена, что имплант поможет, ведь тогда она перестанет слышать так, как это задумала природа. Наверное, это и книга о депрессии. А может, она и о модерне, который пророс на усеянной осколками бомб европейской земле. Об этом напоминает солдат первой мировой, который следует за героиней всю книгу.

Конечно, всё это может значить что угодно, и в этом стоит покопаться отдельно. Как и всякая замечательная книга — она сразу о многом и, может, ни о чем, из того, что я написала. Но для меня она — о письме и тишине.

•

В этом году я тоже погружалась в тишину — конечно, не такую, как героиня, в свою. Отвоевывала право на тишину. Это оказалось сложнее, чем я думала, и причина, прежде всего, лежит во мне. Долгое время я не считала это право своей ответственностью, виня других, что они не могут оставить меня в покое, когда он мне нужен.

Но я сама боялась остаться одна, в месте, куда проникнуть могу только я, в месте, где нет звуков и внешнего мира. Хотя казалось всегда, что изоляция мне дается легко. Ну, как всегда: одно дело думать, а другое — делать.

Мне очень нравится образ гербария как письма, который описывает Розенфельд. Иногда я думаю о письме, как о прогулке в лесу с корзинкой. Сразу вспоминаю лес, в котором росла — за дачей, необъятный, и не только потому, что я ребенок посреди деревьев. А это и в самом деле только деревья на десятки километров вширь. Иногда — озерцо. Но в детстве я еще об этом не знала. Меня выгоняли гулять с участка, давали кружку — сделай что-нибудь полезное, собери ягоды — и я бежала в лес. Никто не боялся, что я потеряюсь, и я сама была уверена в местности.

И когда я пишу — я в лесу, похожем на тот. Всегда шумит ветер в сосновых вершинах, они раскачиваются — прямо как мое дыхание. И я не вижу ничего, кроме рядов сосновых и еловых стволов. Лес обнимает своей внутренней тишиной.

Я очень долго брожу в ней, и ничего не нахожу. А потом, иногда, что-то блестит: ягоды из-под куста, грибочек, змейка, желтый лист, который почему-то лежит здесь с прошлой осени.

Я рада всему, что встречаю. И что-то из этого кладу в корзину. У меня еще есть палочка, на которую я накалываю предметы. И только потом кладу в корзинку: после того, как осмотрю их со всех сторон и сделаю выбор.

•

Письмо для меня — собирательство.

Которое возможно только в тишине (но необязательно благодаря ей — это другое).

И мне нравится, что «Медузы» погружают нас в такую же тишину — почти что невозможный трюк в 2025 году, пусть даже в питерском ноябре. И это дорогого стоит. Ноябрь — самое подходящее время, чтобы отключить внешний мир. Непривычно, страшно, мы вырываемся и бежим наружу, страдаем, что не получается.

Но постойте, это же удивительно, что еще существуют такие интроспективные периоды, которые навязывает сама природа. И литература.

Не одалживайте мне книги, я их никогда не возвращаю.

Вместо того, чтобы писать, делала мем.

Никто не отписался! Значит, этот мир готов принять смерть автофикшена.