Подбросила я дров в очаг, подлила масла в лампу, подхватила под мышку петуха — у бедолаги лапы озябли, прихрамывал. А я думаю, вдруг и правда хозяйка, надо уважение проявить.
Поднялись мы с ним наверх. Еле справилась я с замком, ключ не ворочался, пока я масла из лампы не подлила. Видно, давно не открывали.
Петли взвыли, как грешники в аду, а крышка тяжеленная, как мельничный жернов. Я под нее плечо подсунула, подношу лампу — а в сундуке пусто! И так мне захотелось туда плюнуть, что еле удержалась, из уважения к хозяйке, только крышкой с досады грохнула так, что петух шарахнулся.
Ну, думаю, и расстроится же отец Уриэль. Тоже, небось думает, что сундук набит сокровищами.
Повесила я замок, хвать — а ключа нет. На пол бросила, не глядя.
петуху говорю — чем таращиться, лучше бы ключ помог найти!
Посветила я вокруг себя лампой, нашла ключ на полу. И еще кое-что заметила — внизу сундука дощечка вперед торчит. Это я, значит, дорогую вещь испортила со злости. Как же я теперь отцу Уриэлю посмотрю в глаза?
Ладно, думаю, сейчас поправим это дело. И только дотронулась, а дощечка щелкнула и на меня поехала. Это, значит, мастер Вольф от большого чувства потайной ящик для хозяйки сработал.
Выдвигаю ящик. В нем сверток из дорогой, шитой золотом парчи. У меня сердце так и бухнуло. Любопытно, сил нет! Да ведь не для меня положено. Нельзя. Покосилась я на петуха, а он на меня смотрит. И такой взгляд у него хитрый, будто говорит мне: “Давай, разворачивай! Я никому не скажу!”
— Будь по-твоему, — говорю ему. — давай посмотрим.
Развернула я парчу и снова чуть не плюнула с досады. Книга! А я-то думала… Вещь, конечно, дорогая, красивая, да что мне в ней проку, когда я грамоты не знаю? Повертела я ее в руках, открыла. А в ней не только надписи, а еще и картинки.
Цветок с человечьей головой... Зверь какой-то с рогами и крыльями... Солнце с глазами, а рядом Луна скалится... Красный горшок, из-под крышки дым идет.
И так мне любопытно стало, о чем эта книга, что аж спина зачесалась. И как мне быть, когда я всего пять букв знаю — хозяйка научила писать мое имя.
И чудное дело — чем дольше я смотрю на книгу, тем сильнее спина чешется. До смерти хочу знать, почему у цветка человечья голова и что там варится в горшке.
Задвинула я ящик. Заперла сундук. Петуха под мышку, лампу в карман, все равно масло выгорело. Книжку к груди прижала и пошла вниз. Спать пора, а завтра видно будет, что да как.
Насыпала зерна возле очага, воды поставила, передник положила, чтобы птица моя не околела от холода, когда угли остынут. А книгу себе под лежанку сунула. Легла, а сон не идет. Таращусь в темноту. И вижу — на белой стене, прямо под распятием тень хозяйкина. Я чуть дышать не перестала, а тень головой качает и говорит:
— Здравствуй, Берта.

— Доброй ночи, хозяйка. — отвечаю я, стуча зубами, — А я-то думала, вы петухом прикинулись.
— А ты поменьше думай. — говорит, — От твоих мыслей греха больше, чем прока.
— Откуда же петух приблудился?
Хозяйка пожала плечами.
— Мне почем знать. Должно быть, на ярмарке от птичника удрал.
— Простите, — говорю я, — если обидела вас гнусным подозрением.
— Меня теперь не обидишь.
Замолчала. Я подумала, что надо бы завести с гостьей учтивый разговор, а вместо того брякнула:
— Вас еще не схоронили?
Хозяйка поморщилась.
— Прямо сейчас хоронят.
— Вон оно как. Что ж не уходите? Неужто, проводить некому? Недаром я беспокоилась. Чуяло сердце, что заплутаете на том свете.
— Проводить есть кому. — строго отвечает гостья.
— Что ж тогда? Распоряжение какое не успели сделать?
Матушка Ирма нахмурилась.
— Скажи-ка, Берта, что у тебя под тюфяком?
— Простите, говорю, хозяйка, не удержалась. Сроду чужого не брала, а тут руки сами потянулись. Прочесть хочу, сил нет.
— Ты читать не умеешь.
— Я выучусь. Вы сами, бывало, говорили, что меня умом бог не обидел.
— Верно говорила. Так ты не будь дурой. Положи книгу на место, пусть аббат с ней разбирается, если найдет.
— Не могу, хозяйка, хоть убейте. Прочту, тогда и отдам аббату.
Матушка Ирма покачала головой.
— Нельзя читать, и открывать нельзя. Дурная книга.
— Что в ней дурного?
— А вот слушай. Книгу эту мне Лазарус, супруг мой, оставил. А ему ее кто-то из монастырских отдал в заклад и не выкупил.
За тридцать лет пока мы вместе жили, он ни слова о ней не говорил. Лишь за пару дней до смерти достал книгу из неизвестного мне тайника и предупредил, чтобы я была с ней осторожна.
“Не читай, сказал, Ирма, спрячь подальше, чтоб на глаза никому не попалась. А лучше уничтожь, если сможешь. Я не смог.”
Таковы были его последние слова.
Сразу после похорон я решила выполнить его предсмертную волю.
Разожгла очаг. Книгу даже открывать не стала, кинула в огонь. И так неловко, что едва пламя не потушила. Стала поправлять кочергой поленья, а книга из огня выскочила, вся в языках пламени!
У меня чепец на голове вспыхнул, волосы занялись, вонь пошла страшная... половина волос сгорела.
Я знаю, что пергамент плохо горит, но книга даже не обуглилась! Тут я начала догадываться, что значили последние слова моего мужа.
На следующий день, чуть стемнело, я сунула книгу в мешок, прихватила лопату и пошла вон из города, по мосту ,через речку, в лес. Я была полна решимости закопать книгу и постараться забыть о ней. Зайдя поглубже в лес, я выбрала место и начала копать яму.Ткнула пару раз лопатой, а на третий вытащить не смогла — лопата застряла, будто кто-то схватил ее. Решив, что угодила в корень, я дернула посильней, под ногами у меня что-то хрустнуло, а я повалилась на спину вместе с лопатой. Вообрази мой ужас, когда, приподняв лопату, я встретилась взглядом с пустыми глазницами человеческого черепа. Господи Иисусе, я разрыла могилу! Отшвырнув лопату, я подхватила мешок и помчалась назад, к реке, твердя Имя Господне. Взбегаю на мостик, думаю — в реку брошу эту поганую книгу! И только успела подумать, как доска в мостике подо мной хрустнула и полетела в воду. Слава Создателю, я успела отдернуть ногу. На четвереньках доползла я до берега, вся в земле, ободранная, добралась до дома и засунула книгу в чулан, с глаз долой. Позже, когда Вольф подарил мне сундук, я перепрятала книгу в потайное отделение. Потому и просила тебя передать сундук аббату — ему одному под силу справиться с этой книгой.
Замолчала моя хозяйка. Я дух перевела, подумала и говорю:
— Не поймешь вас, матушка Ирма. То вы аббату сундук завещаете, то велите держаться от него подальше и к причастию не ходить. Вы уж мне объясните, сделайте милость, а то я не знаю что и…
Не успела я договорить, как хозяйка заколыхалась, как дым от сквозняка, и стала таять в воздухе, пока совсем не пропала с глаз.
Видно, пришли за ней.

Я не удивляюсь, когда они приходят, но каждый раз гадаю — живой или мертвый? Иногда я сразу понимаю, что передо мной гость. А бывает так, что говоришь с человеком, а он вдруг тает в воздухе, вот как матушка Ирма.
С давних пор я привыкла разговаривать людьми, соображая на ходу, живой он или нет. С неживыми проще, они камня за пазухой не держат, у них что на уме, то и на языке, совсем как у меня. А с живыми приходится держать ухо востро, чтобы не брякнуть лишнего. Я знаю только один способ отличить гостя от живого — они всегда ходят поодиночке и не стучат в дверь.
Поэтому, когда утром я услышала бряканье дверного кольца и увидела в окно кучку монахов, то мигом смекнула, что черную птицу мою надо прятать. Гостям-то все равно, а братья могут решить, что я нечистого пригрела. Унесла я петуха в чулан и поспешила открывать.
Как я и думала, черные братья явились за сундуком. Ну, мое дело маленькое. Я отвела их на чердак, они сундук за ручки подхватили и вниз поволокли. И только запирая за братьями дверь, я спохватилась, что ключ от замка лежит у меня в кармане передника. Я было бросилась догонять их, пока не ушли далеко, да споткнулась, грохнулась наземь и ногу зашибла. Пока встала, пока отряхнулась, черные братья скрылись за углом. Ну и куда мне с хромой ногой их догонять? Да и знак недобрый — упала, не будет дороги. Поковыляла домой. Вернутся, если нужда будет. У меня теперь поважней заботы.
Первым делом надо придумать, куда петуха девать. Будь он белый или пестрый, продала бы на базаре, да и дело с концом. А черного петуха добрые люди могут и прибить со страху.
Другую заботу я сама себе повесила на шею. Стянула книгу, теперь нужно искать кого-то, кто научит меня грамоте. Правда, хозяйка велела отдать книгу отцу Уриэлю… А я отдам. Прочитаю и отдам. Мне ведь смерть, как любопытно, что за книга такая лежит под моим тюфяком, что ни сжечь ее, ни закопать, ни утопить.
А самое главное мое дело — найти заработок и жилье. Припасов в кладовой довольно, и пара монет у меня имеется, а вот долго ли я в хозяйкином доме смогу оставаться? Матушка Ирма его монастырю завещала, не сегодня-завтра выставят меня.
Я на днях слышала, что у мастера Вольфа кухарка пропала. Пошла на базар и до сих пор не вернулась. Человек он вдовый, подмастерьев у него пять штук, и всех кормить надо, а мою стряпню и аббату подать не зазорно. А если кухарка объявится? Да и прилично ли? Разговоры пойдут…
— Ты, Берта, женщина честная, глупости всякие вмиг пресекаешь. Для Вольфа слишком молода, подмастерьям его в матери годишься. Иди, попросись в кухарки. И работа и кров тебе будет. — говорю я сама себе.
А в голове зудит: “Не ходи, не ходи, не уйдешь живая!”
Промаялась я до обеда и решила: схожу к однорукому Ансельму. Он мастер гадать, людей насквозь видит. К тому же, говорят, он жил у Вольфа в подмастерьях, пока не лишился руки. Вот и спрошу его, буду ли я живая, если наймусь в кухарки к его бывшему хозяину.

Книгу и петуха я не решилась оставить без присмотра, сунула их обоих в здоровенную холщовую сумку, с которой хожу на базар. Книгу обмотала полотенцем, петуху велела сидеть тихо. Прихватив две свои последние монеты, я отправилась на базарную площадь.
Тамошние тетки, хоть и поглядывали на меня косо, а все же сказали, что гадальщик Ансельм живет на краю города, в конце улицы башмачников. Его жилище — кривая телега на треснутых колесах стояла, привалившись к городской стене. Истрепанные половики заменяли ей стены и крышу, обрывок рогожи — входную дверь.
А хозяин ее оказался совсем не похож на гадальщика — очень уж молодой. Но ничего, пригожий. Совсем бы был хорош, если бы не черный обрубок вместо правой руки.
Я вежливо поздоровалась, говорю, мол, пришла за гаданьем. А он смотрит на меня нахально и говорит:
— На книге тебе погадать или на черном пере из петушьего хвоста?

Базарные кумушки предупредили меня, что Ансельм видит на десять локтей вглубь земли. Но от его слов мне захотелось перекреститься. Обнаруживать свой страх я не собиралась, поэтому прищурила правый глаз и приподняла левую бровь, как, бывало, делала хозяйка, когда оценивала вещь, принесенную в заклад.
— Почем мне знать, что твои гадания правдивы? Может ты возьмешь у меня деньги, да и наврешь с три короба.
— Может и так. — усмехнулся Ансельм. — Но если бы ты верила в то, что говоришь, не сидела бы сейчас передо мной, сжимая в кулаке последние деньги.
— Уж точно я не стала бы тратить их на детскую забаву! — фыркнула я, холодея. Как он узнал о последних двух монетах? — Гадать на петушиных перьях я и сама могу.
— Не можешь. Ты слишком добра, чтобы выдернуть перо из петушьего хвоста и слишком глупа, чтобы гадать по книге. Впрочем… — он глянул на мою потрепанную сумку, — Я ошибся. Ты не глупа. Ты бесстрашна.
— С чего ты взял, что я добра и бесстрашна?
— Только добрая женщина пригреет черного петуха. И только круглая дура потащит его с собой через весь город. Но будь ты дурой, не смогла бы так долго бродить по миру в полном одиночестве. Дорога, если не убивает, то исцеляет от глупости. Черный петух – опасный спутник, и ты знаешь об этом, иначе не спрятала бы его в сумку. Но ты решилась взять его с собой. Добра, неглупа и бесстрашна. Плохо.
— Почему?
— В Круковце безопаснее быть дурой. А умному надо быть слепым.
“Вот мастер морочить голову! Еще немного, и я стану расспрашивать его, как варить похлебку. Приди в себя, Берта, ты ему в матери годишься!”
— Я так думаю, Ансельм, что никакой ты не гадальщик, — сказала я, задрав повыше нос, — просто глаз у тебя зоркий и смекалкой бог не обидел. Может, дорога и лечит от глупости, но мозгов у меня не так много, как хотелось бы. Вот я и хочу свои последние деньги потратить на дельный совет от человека поумней меня.
— Держись подальше от Вольфа — вот мой совет.
Я уставилась на него, не в силах и слова сказать, а он поморщился, будто его иголкой ткнули, и говорит:
— Твоя хозяйка вчера умерла, а у Вольфа на днях пропала кухарка. Я готов спорить на мою единственную руку, что ты хочешь наняться к нему на работу.
Я положила перед ним две свои последние монеты. Считай, зря потратила. Ансельм побледнел до зелени, когда говорил о Вольфе, а мне стало еще любопытнее, отчего он так его боится.
Я поползла к выходу, но на полпути обернулась.
— Что с кухаркой, не знаешь?
Глядя на меня в упор, Ансельм тихо проговорил:
— В Круковце безопаснее быть дурой.
Ну ясно, уперся, как ослица. Я взялась рукой за полог.
— Оставь петуха. — раздалось за спиной.
— С чего бы?
— Тебе будет нелегко таскать его тайком за собой. А мы с ним поладим.

— Почем мне знать, что ты его не съешь?
— Я не ем петухов. Но можешь заходить, проведывать его.
Чуть поразмыслив, я полезла в сумку. Петух был спокоен, и Ансельм ему явно понравился. Я не без ревности смотрела, как Ансельм приглаживает петуху растрепанные перья. Я быстро привязываюсь.
— Он безголосый.
— Ценное свойство.
— Кормить есть чем?
— Найду.
Я кивнула и снова взялась за полог.
— Если хочешь научиться читать, иди в монастырь. — услышала я.
— Что-о-о?
— Книга в твоей сумке. Я бы помог тебе, если бы знал грамоту.
— Монахи не согласятся меня учить.
— Уверен, ты что-нибудь придумаешь.

Я не знаю, как он распознал во мне бродяжку. Уже почти год прошел, как я затаилась в Круковце — достаточно времени, чтобы завести новые башмаки и приличное платье. Из прошлой жизни у меня только и осталось, что дорожная сумка, которую он прямо-таки поедал глазами. Старая, потрепанная, но крепкая и надежная, долгие годы она заменяла мне дом. И по сию пору она служит мне подушкой, и капюшоном от дождя и солнца, и корзинкой, когда я иду на базар.
Я мотаюсь по свету, сколько себя помню, и о собственном доме мне приходилось только мечтать. Отовсюду мне приходилось уходить, пока добрые люди не заметили моих гостей. А в Круковце таких как я немало, призраками здесь никого не удивишь.
Да и к дому матушки Ирмы я успела прикипеть — на Рождество год стукнет, как я нанялась к ней в прислуги. Мы с ней сразу поладили, и я всерьез думала, что задержусь надолго.
Хозяйка была крепкой старушкой. Ходила быстро, ела все подряд и спала, как младенец. И вдруг постарела в одночасье на двадцать лет, похудела, ослабела, а потом и вовсе слегла, запылала жаром и начала бредить.
Я привела к ней лекаря Тео, но тот, хоть и ученый человек, мертвеца с того света достанет, а матушке Ирме не смог помочь.
“Огонь святого Антония. — сказал он, — У одних он пожирает руки и ноги, а твою хозяйку спалил целиком. Ей осталось недолго. Иди за аббатом.”
А матушка Ирма цеплялась за мой рукав и твердила, едва ворочая языком: “ Не ходи за ним! Не пускай его! Не хочу причастия!”
Видно, огонь святого Антония на рассудок перекинулся.
И вот опять у меня сумка вместо дома. Но на этот раз все не так уж плохо. Из Круковца меня никто не гонит, а найти новое место службы проще, чем новый город.
А к Ансельму я ходила не за гаданием. Я хотела поговорить с человеком, хорошо знавшим краснодеревщика, мастера Вольфа.
Слишком уж странные события случились за пару дней до хозяйкиной болезни.
Поздно вечером заявилась Анна — Вольфова кухарка. Хозяйка звала ее всякий раз, как ей припадала охота полакомиться пирогом с требухой, луком и чесноком. Я такой печь не умею, меня мутит от одного вида сырой требухи. Я и носа на кухню не показывала, пока там колдовала Анна. А хозяйку требухой не испугаешь, она устраивалась на кухне и они с Анной вспоминали прежние времена, господина Лазаруса и еще многих, кого я не знаю.
Но в последний раз до требухи дело не дошло, хозяйка с кухаркой засели в спальне и шептались до самой ночи. Через несколько дней кухарка пропала, а хозяйка умерла.
И в первую же ночь она ко мне явилась. Плохой знак. Бродит — значит дело нечисто. Чует сердце, не своей смертью хозяйка померла, и Анна неспроста пропала.
Пока я вспоминала и размышляла, подошла к развилке двух улиц.
Если забрать правее, то по Часовому переулку придешь в квартал краснодеревщиков, где живет Вольф. И я готова поспорить на мою дорожную сумку, что он знает, куда подевалась Анна, и что погубило матушку Ирму.
А если пойти прямо, по Аптечной улице, то окажешься на Этельбертовой площади, а там до монастыря рукой подать. В монастыре можно попросить какой-нибудь работы. И книгу бы вернуть не помешало. И жить спокойно, как все порядочные люди.
“Ты не порядочная, Берта, ты припадочная. Ты рада поводу не идти в монастырь и не отдавать украденное. Тебе кажется, что книга хочет, чтобы ты ее прочитала. А еще тебя разбирает от любопытства, что случилось с кухаркой, почему так быстро состарилась хозяйка и почему однорукий Ансельм боится краснодеревщика.”

Я топталась на развилке, вертела головой по сторонам, и раздумывала, куда бы мне направиться. И когда я в очередной раз повернулась влево, смотрю — в конце Аптечной улицы стоит моя хозяйка. Я головой встряхнула, но она никуда не делась, еще и знак делает рукой, подойди, мол, ко мне.
Тут я решилась. Не до гостей мне сегодня, хватит с меня гадальщика. Перекрестила я хозяйку издалека, повернула вправо и пошла, не оглядываясь, по Часовому переулку. Да видно, день сегодня нехороший.
Поднялся холодный ветер, а часы в лавочках давай стучать в лад моим шагам, сперва тихо, потом все громче, будто мне часы в голову вставили. И когда в ушах противно зазвенело, я поняла, что от гостей мне не увернуться. Ну, так и есть. Явились. Бродят по переулку, от живых не отличишь, только и разницы, что сквозь стены проходят. А я знаю, что нельзя им в глаза смотреть, не то разговаривать начнут. Иду, глаза в землю, только шаг ускоряю, почти бегом бегу. Вот потянуло жжеными костями — клей столярный варят, значит квартал краснодеревщиков близко. Повернула я за угол, подняла осторожно глаза — все спокойно. Звон в ушах утих, только вывеска над Вольфовым крыльцом верещит, качаясь на цепях.
Я чепец поправила, постучала в дверь. Думаю, если гость дверь откроет, сразу убегу.
Открывает рыжий мальчик. Живой. Рубаха перепачкана землей, в одной руке здоровенный, кривой нож, в другой очищенная репка.
— Вам что?
— Дома ли мастер Вольф?
— В мастерской.
— Позвать можешь?
— Хозяин сердится, если беспокоить во время работы.
— Ну, тогда я подожду?
Мальчик нахмурился, но в дом впустил. Вошла я. Смотрю, огонь в очаге горит, варево дымит в котле, а на столе у окна горкой навалена сырая репа и зеленые бобы в стручках. Мальчик молча указал мне ножом на табуретку в углу, бросил в котел очищенную репку, взял со стола другую и принялся неумело скоблить ее ножом.
“ Кто ж тебе такой тесак доверил?” — только и успела я подумать, как нож соскочил, мальчик вскрикнул, и на дощатый стол закапала кровь.
Я, понятно, на месте не усидела. Нож у парня выхватила, посмотрела руку— порез небольшой, нож вскользь прошел. Я зачерпнула золы из очага, присыпала ему рану, велела сесть на табуретку и сама взялась за нож.
— Неужели кроме тебя стряпать некому? — спрашиваю, нарезая репу на куски.
— Некому.
— Ни за что не поверю, чтобы у такого зажиточного человека, как твой хозяин, не было кухарки!
— Была. — отвечает тихо.
— И где же она?
Молчит.
— Тебя как зовут?
— Хенрик.
— Подмастерье?
— Пока еще нет. По хозяйству помогаю. А вы к мастеру по какому делу?
— А кухаркой хочу к вам наняться. — ответила я, надламывая бобовый стручок.
Думала, парень обрадуется, что больше не придется со стряпней возиться, а он молчит, и в спину мне словно холодом повеяло. Оборачиваюсь — а он губу закусил и смотрит на меня волчонком исподлобья. Я даже стручок уронила. И тут он меня спрашивает:
— Вы с лекарем Тео дружбу водите?
— Скажешь тоже! — фыркнула я, — Станет ученый человек водить дружбу с такой, как я! А почему ты спрашиваешь?
Хенрик взглянул на свою подсохшую рану и хотел что-то ответить, как вдруг вскочил, выхватил у меня из рук стручок и толкнул меня к табурету. А в углу, со стороны задней двери послышались тяжелые, неровные шаги.

Мастер Вольф, хоть и хромой, и ходит с палкой, а калекой не назовешь. Высоченный, крепкий, волосы черные, хоть и немногим моложе покойной матушки Ирмы. Вошел, встал посреди кухни, улыбнулся мне, показав зубы, белые, точно у молодой собаки.
Позади него два мальчика. Один высокий, худой и бледный, другой пониже и покрепче. Подмастерья. Смотрят на меня странно. Тревожно так. Будто я за ними явилась. Но раздумывать мне об этом было некогда.
Я учтиво поздоровалась с мастером и сказала кто я и зачем пришла.
А Вольф и не удивился, будто ждал меня.
— Какие блюда умеешь готовить?
— Всякие, говорю. Матушка Ирма довольна была.
Вольф важно кивнул.
— Ирма Лазарус была строгой хозяйкой. А с лекарем Тео ты знакома?
Я хочу ответить, и краем глаза вижу — Хенрик прижимает палец к губам. Ясно, просит не говорить хозяину о нашем разговоре.
— Видела, —говорю, — но не знакома. Лекарь Тео — птица важная.
Вольф губы поджал, потом снова заулыбался.
— Что ж, Берта. У моих мальчиков животы крутит от Хенриковой стряпни. Твое появление — ответ на мои молитвы. Спать будешь в чулане возле кухни. Плата — два нобиля в неделю плюс кормежка.
Я сперва решила, что ослышалась. Хозяйка мне три нобиля в месяц платила, и говорила, что много.
— Я согласна, говорю.
— Ну тогда приступай к обязанностям. Это Якоб… — Вольф указал палкой на бледного паренька, — …а это Петер. Мои подмастерья. С Хенриком ты уже знакома.
Я кивнула мальчикам как могла дружелюбно, но они только сильнее насупились.
— Покорми их, но в меру. Им еще работать.
Постукивая палкой, Вольф захромал к входной двери.
— А сами-то, мастер, пообедать не желаете ?
Хозяин приостановился, обернулся через плечо, глянул на меня. Подмастерья тоже переглянулись.
— Вернусь к вечеру. — ответил он и ушел.
Лишь только дверь за ним захлопнулась, Петера и Якоба как ветром сдуло, а Хенрик с завистью посмотрел им вслед.
— А ты что не убежал?
— Мне отдыхать не положено. Я должен по хозяйству помогать.
— Ну раз так, говорю, скажи-ка мне, нет ли у вас мяса.
— Есть сушеное. В кладовке висит.
— Тащи.
Хенрик умчался и вернулся с куском вяленой солонины. Я сунула ее в котел вместе с бобами, остатками репы и горстью ржаной муки, и когда варево закипело, отправила Хенрика звать мальчиков.
Они явились, молча расселись вокруг длинного стола, а я принялась разливать похлебку по деревянным мискам.
Хенрик успел рассказать мне, что каждый мальчик, попадая к Вольфу в дом, первым делом должен вырезать себе миску. А мне откуда знать, где чья? Взяла одну с полки, а Петер как вскрикнет:
— Не троньте!
Я даже вздрогнула.
— Это миска Андреаса. — сказал он тихо.
— А Андреас где? Особого приглашения ждет?
Все примолкли, переглядываются. Наконец Петер отвечает:
— Его унесли в больницу.
— Ох, ты! А что стряслось?
Снова переглядки.
— Ведьмина корча. — ответил Якоб, который до сих пор не подавал голоса. Он казался постарше других, но был самым тихим и бледным. Я положила в его миску побольше мяса и поставила на стол.
— Ведьмина корча — это огонь святого Антония? И давно его забрали?
— На день всех Святых.
Тут и я примолкла. Со дня всех Святых прошло почти полтора месяца. За такое время парень должен был либо поправиться, либо…
— И вы до сих не знаете, что с ним?
Молчание. Хенрик налил себе в кружку воды из кувшина, но пить не стал.
— Он сирота был. — ответил Петер. Из приюта, как и мы. Если помрет, закопают и нам не скажут.
— Если помрет — мастер Вольф возьмет кого-нибудь из приюта вместо него. Как ее вместо Анны… — тихонько сказал Якоб и на меня кивнул.
И тут все на меня взглянули и глаза в стол уперли.
— Знаете что? — разозлилась я, — Я, вообще-то, не глухая и не слепая. Если не боитесь есть мою стряпню, так может осмелитесь рассказать, что здесь происходит?
— А вы точно с лекарем не водитесь? — спрашивает Петер.
— Я в этом городе ни с кем не вожусь! Клянусь миской Андреаса!
Я перевернула миску вверх дном и положила на нее правую руку.
К моему изумлению и ужасу, прямо под моей рукой миска развалилась на две половинки.

Прошла пара недель.
За это время я успела присмотреться к обитателям дома, но не могу сказать, что разобралась, что к чему.
Вольф, когда был дома, почти не выходил из мастерской. За стол с мальчиками не садился, ел один, в своей комнате. Иногда заходил в кухню, брал у меня черпак, пробовал еду прямо из котла, бормотал что-то себе под нос и выходил, не глядя на меня. Ну да мне-то что. Мои два нобиля он исправно выдает мне конце недели, так что пусть себе молчит на доброе здоровье.
Со стряпней управляться было несложно, и, чтобы не сидеть сложа руки, я потихоньку приводила дом в благопристойный вид — за две недели без женской руки и глаза комнаты занесло древесной пылью, кухню печной сажей, а к столу руки прилипали, такой он стал грязный. В чулане я обнаружила кусок черного мыла размером с баранью голову — роскошная штука в доме вдовца. У матушки Ирмы я привыкла обходиться корнем мыльнянки, ветошью и песком.
Хенрик оказался отличным помощником — ходил со мной на базар за провизией, таскал воду, развешивал соломенные матрасы на выморозку, скоблил вместе со мной кухонный стол. Всегда был под рукой, всегда молчком, и всегда, чуть повернусь спиной, я чувствовала его взгляд.
Злополучную миску он утащил куда-то в первый же день, и никто ее более не поминал, но я видела, что ни он, ни Якоб с Петером не забыли о ней, и ждали от меня еще какой-нибудь каверзы. Об Андреасе не было ни слуху ни духу, имени его никто не произносил, новых мальчиков в доме не появилось.
В тот день я, как обычно после обеда свалила в кадку грязную посуду, а Хенрик снял с крюка над очагом котелок горячей воды, вылил в кадку. Я подбавила холодной и принялась взбивать тряпкой мыльную пену, а Хенрик затаился в углу, по обыкновению сверля взглядом мою спину. Когда между лопатками у меня зачесалось, я не выдержала, швырнула тряпку в кадку и повернулась к нему.
— Что?
— Тебя кто прислал? — вдруг спросил Хенрик. Этот вопрос дался ему нелегко, судя по тому, как покраснели его уши.
— Никто. Сама пришла. Двадцать раз говорила.
— Значит ты не из монастыря?
— А похоже?
Хенрик прищурился.
— Нет. Но кто вас разберет. По лекарю Тео тоже не скажешь, что из монастыря.
— Я еще в первый день сказала, что лекаря Тео всего раз видела, когда хозяйка моя помирала.
— Поклянись.
Я возвела глаза к небу.
— Чтоб у меня руки отсохли. Доволен?
Хенрик замер, затаил дыхание, видно ждал, отсохнут у меня руки или нет. Не отсохли. Смотрю — задышал парнишка, успокоился. Я ему говорю:
— Послушай, я едва дотронулась до той несчастной миски. В ней, верно, трещина была или сучок…
— Ты не виновата. — сказал Хенрик. —Андреас бы и так не вернулся.
— Это еще почему?
— Он умер.
— С чего ты взял?
— Брат сказал.
— У тебя есть брат?
— Он в монастыре живет, в приюте. Сказал — Андреаса в первую же ночь закопали на монастырском кладбище.
— Вот как… Храни Господь его душу. Что ж ты молчишь?
— Страшно.
— Страшно, когда умер и помолиться некому. Тебе-то чего бояться?
—Хенрик сполз с табурета, подошел ко мне.
— Вольф и Тео свели его в могилу. А Анна им помогала. — шепнул он мне на ухо.

— Ну-ка, давай, рассказывай.
— Андреас был самым старшим из нас. — начал Хенрик, — Но самый худой, самый молчаливый и самый шуганный.
— Это как?
— Ну… Якоба видела?
— Видела. — вздохнула я, — Там смотреть не на что. Ему бы есть побольше, а он за столом больше хлеб крошит.
— Вот и Андреас такой был. Вздрагивал чуть что, постоянно оглядывался. Не выносил, когда кто-то стоял у него за спиной. И чем дальше, тем больше. Мы спим на чердаке, все в одной комнате, ты видела. Место Андреаса был рядом со мной.
И вот просыпаюсь я раз среди ночи от того, что кто-то гаркнул мне в ухо. Андреас! Я решил, что его крыса укусила, и вскочил, пока она до меня не добралась. А он глаза открыл и говорит мне: “Ансельм, это ты? Ты уже умер?” Я говорю — перекрестись, дурень, это я, Хенрик.
А он мне: “Прости, я виноват. Все видел, а тебе не сказал.
Я ему: “Чего не сказал?”
А он мне: “Про лекарство. Анна кулаком грозила. Я испугался. У нее глаза… сам знаешь. ” И смотрит… будто сквозь меня.
— Я понял, что он спит с открытыми глазами — верный знак, что скоро умрет. Жутко мне стало, я давай его трясти! Он очнулся, говорит, ты чего? Я рассказал ему все, что слышал, а он говорит — чепуха, сон дурной приснился. А у самого зубы стучат.
Хенрик и сам передернулся, словно жука проглотил. Вода в кадке уже совсем остыла, но я уж на нее рукой махнула. Воду подогреть можно, а Хенрик когда еще разговорится?
— Ну а дальше что было? — говорю осторожненько.
— Утром я стал расспрашивать Андреаса, а он только отмахнулся. Ничего, говорит, не знаю. Ну, я его больше не трогал, чтобы не спугнуть, а сам стал за ним посматривать.
— Ты парень смышленный. Наверняка что-нибудь заметил.
— Ага, заметил. Он дома только делал вид, что ест, кусочек-другой проглотит... А когда Вольфа из дома уходил, он шмыг за дверь.
Я раз за ним проследил и узнал, что он бегал на базар, воровал еду. Что-то ел, а кое-что прикапывал возле монастырской стены, там где кладбище.
— Черного дня ждал или сбежать собирался?
— Не знаю. Из него слова было не вытянуть. А насчет черного дня ты в точку попала. В день всех святых мастер Вольф повел нас на богослужении в монастырский храм. Подвел Андреаса к аббату под благословение. Аббат его своими руками причастил — уж куда, кажется, лучше!
— Повезло Андреасу. — заметила я.
— Как утопленнику. — мрачно отвечал Хенрик, — Сели вечером за стол. Смотрю, у Андреаса рука дрожит так, что кусок хлеба удержать не может. Потом плечо задергалось. Потом голова. И вдруг под стол свалился, и давай дергаться, будто его черти рогами подбрасывают!
Я осенила себя крестным знамением.
— Вот! — воскликнул Хенрик, — кухарка Анна тоже давай креститься и кричать, чтоб аббата позвали, беса выгонять. А мастер Вольф говорит — нет, Анна, не бесы это, а ведьмина корча. Велел мне бежать за лекарем Тео.
— Очень разумно, — говорю, — уж лекарь свое дело знает.
— Я тоже так думал тогда. — помедлив, ответил Хенрик.

— Тео Андреаса даже не осмотрел. Пришел, они с Вольфом как-то странно переглянулись…
— Странно? Это как?
— Как будто Тео заранее все знал. Будто они уже успели с мастером о чем-то договориться. Потом Тео достал из кармана склянку, Вольф крикнул Анну, а Тео объяснил ей по скольку капель подбавлять Андреасу в еду. Уже уходить собрался, но остановился в дверях и спрашивает хозяина, как его ревматизи.
— У хозяина ревматизм?
— Ты же видела, он с палкой ходит.
— Палку я видела. Но хромота у него какая-то странная. То хромает, то нет. Я уж было подумала, что он носит палку для пущей важности.
Хенрик кивнул.
— Сейчас ему лучше. А незадолго до болезни Андреаса похолодало и дожди зарядили. В те дни он ногу за собой как хвост волочил.
— Так сейчас-то еще хуже. Ветер, снег…
— Ну, не знаю. Может, дождь ему хуже, чем снег.
Хенрик поскреб в затылке. Похоже, эта нехитрая мысль до сих пор не забредала в его рыжую голову.
— Ну, дальше-то что?
— Дальше… Тео спрашивает — как, мол, ваша нога? Вольф говорит, получше сегодня. Тео только кивнул. А Вольф ему: “ Я обещал отцу Уриэлю новую решетку для исповедальни. Попроси его, чтоб помолился за Андреаса и за мою несчастную ногу.” Тео обещал. Я обрадовался, что теперь все пойдет на лад — если сам аббат будет молиться, то Андреас точно выздоровеет, и у мастера нога болеть не будет.
Хенрик снова умолк.
— Что ж, похоже молитва помогла мастеру Вольфу. — говорю я.
— Мастеру помогла. — хмыкнул Хенрик, — На следующий день Анна сварила суп из петуха, любимая еда Андреаса. Мастер сказал, что сам отнесет суп Андреасу и сам даст ему лекарство. Взял чашку, пошел на чердак и там застрял. Нет его и нет. Ну мне-то что. Мастер знает, что делает. Анна ушла куда-то, я все дела переделал, сижу один на кухне. Тут Якоб прибегает, спрашивает мастера. Я говорю — к Андреасу пошел. Подожди, скоро спустится. Некогда, говорит, ждать, клей засохнет.
И бегом по лестнице. Проходит совсем немного времени — слышу сверху шаги, быстрые, легкие. Я подумал — Якоб, а это оказался мастер Вольф. Только что не вприпрыжку скачет. Я спрашиваю: “Как Андреас?” Мастер говорит: “Поел с аппетитом. Спит.”
“А Якоб с ним остался?”
А мастер смотрит на меня, подняв бровь.
“Якоб вас искал, на чердак пошел.”
“ Он не заходил.” — ответил мастер, и в мастерскую пошел, пританцовывая.
Я себя полным дураком почувствовал. Я же виде Якоба, говорил с ним. Неужели померещилось? Поднялся наверх, захожу в нашу каморку. Андреас лежит под одеялом, дергается, ничуть не меньше, чем раньше. Я наклонился к нему, окликнул. А он меня и не узнал. Глазами водит и с Ансельмом разговаривает. Страшно… Я попятился к двери и вдруг натыкаюсь на что-то… чуть не заорал. Оборачиваюсь, а у меня за спиной Якоб стоит. И как его раньше не заметил?
“ Ты чего тут? — говорю, — Мастер Вольф давно ушел.”
А он смотрит на меня, будто я его только что разбудил, ничего понять не может. Я говорю:
“Ты же мастера Вольфа искал.”
“ Его здесь не было.” — отвечает.
“Ты белены объелся? Он кормил Андреаса и давал ему лекарство.”
“ Здесь никого не было.” — повторил Якоб и вышел. Я потом весь день его не видел.
А вечером Андреасу стало совсем плохо. Так плохо, что мне пришлось снова бежать в монастырь, теперь уже за черными братьями. Они унесли его в больницу.
— И с тех пор ни слуху ни духу?
Хенрик помотал головой.
— Ну, а Якоб? Так и не помнит, что увидел тогда?
— Если и помнит, то не говорит. И с того дня он такой… как ты видишь. И я очень боюсь…
Хенрик вдруг осекся, глядя мне за плечо, лицо его вытянулось, а взгляд застыл.
— Чего ты боишься, Хенрик? — услышала я за спиной тихий голос мастера Волфа.