Бухарская биеннале 2025

Я честно начал писать обзор ещё по прилёту домой на прошлой неделе. Но с каждым днём энтузиазм всё слабел и изначальная мысль мутировала во что-то другое. Поэтому я не буду строить из себя обозревателя арт-сцены Узбекистана, а напишу свои скромные рассуждения о современном искусстве. Скажу только, что мероприятие вышло знатное, все работы художников были установлены прямо внутри архитектурных памятников и это сплетение старого и нового создало уникальное впечатление от соприкосновения с ним. Биеннале продлится до 20 ноября. Обязательно посетите его.

Совриск (contemporary art) - это (неоправданно) сложно.

Я стою на позиции, что основная функция искусства - гедонистическая. Произведения искусства должны приносить нам удовольствие: непосредственно через созерцание "красоты" (традиционные картины) или опосредованно через интеллектуальную нагрузку - изучение контекста произведения, исторической и философской составляющей (совриск). Как видите второй случай требует от зрителя огромную когнитивную
работу.

Совриск - это диктат автора.

Рисуя привычную нам картину, будь это Рафаэль иль Ротко, автор создаёт контейнер, куда зритель проецирует свою психику, а после автор умирает. Не так важен замысел автора, как личная интерпретация зрителя. В инсталяциях же без изначальной мысли автора и его пояснительного текста зрителю очень сложно работать с таким материалом. Это слишком концептуально. Там нет места зрителю.

Совриск - это текст.

Я не про концепцию Дерриды «всё есть текст». Инсталяция по сути уже не самостоятельное произведение, а сопроводительный текст к основной концепции автора. Произведение не имеет самостоятельной ценности — оно не работает само по себе. Это закрытый код, доступный только посвящённым.

В итоге совриск сильно отдаляется от неподготовленного зрителя и создаёт высокий порог для входа.

Готовы ли вы потратиться на вход?

Я буду долго гнать велосипед

Потрясающая метафора кручения педалей как мировосприятия и миросозидания в новой книге Пелевина A Sinistra

Велотренажер имел интересную особенность. Вместо шестерни, приводящей в движение цепь, в нем стоял массивный диск, заставлявший меня безостановочно вращать педали. Да, вращение маховика вызвано моим усилием. Движение создаю я, сомнений нет. Но вслед за этим инерция педалей заставляет двигаться меня самого…

Да, я действительно создаю мир умом из ничего. Я делаю это постоянно, миг за мигом, и восприятие мое полностью тождественно творению – как во сне.
Но я в этом бизнесе не один. И я в нем не первый день. Нас много, и все остальные делают то же самое. Мы уже раскрутили маховик. Мир прорисован в мельчайших деталях нашими умами, которые есть один и тот же божий ум, разделившийся в перчатке с мириадами пальцев. Мы сами создаем то, что видим. Но перед этим мы видим то, что создаем. И это не два, а один – как курица и яйцо. Хоть к акту творения/восприятия и можно приближаться с разных сторон, сам он неделим и непостижим, а мы есть просто его сервопривод.

Так можно ли спасти человека?
А можно спасти солнечный луч? Можно законсервировать его в банке? И главное, надо ли?
Ты хочешь сохранить свое сознание?
Но сознание вовсе не твое. Это ты – его. И дольше, чем на сто лет, твоя аватарка ему просто не нужна. Да, создавать мир и сознавать его – одно и то же. Но есть нюанс. Это не ты сознаешь (или создаешь) реальность, как думают запутавшиеся в местоимениях солипсисты, а сознание сновидит «тебя» – и через тебя твой мир. С инженерной точки зрения это самый экономный способ генерации. Зачем просчитывать симуляцию в тех местах, диапазонах и спектрах, где никто ее не увидит?
Мы даже не проекторы. Мы сменные объективы.

Так что нам делать в этой суровой жизни?
Да просто крутить педали. Если перестанем, педали начнут крутить нас. Никакой свободы воли нет и не может быть.

В чем разница между тренажером и велосипедом?
У велосипеда есть свободный ход. Можно ехать и не крутить педали. А у тренажера такого устройства нет.
Устройство это и есть «фривил». Только не free will, как ты подумал, а free wheel. Свободное колесо. В самом созвучии этом и скрыта истина. Freewheel is the only free will possible.

Мы живем в трансе и сами воспроизводим мучающий нас мир. Здесь ты прав. В обычном состоянии ум жестко соединен с маховиком бытия, и педали создают своего крутильщика. Но почему ты решил, что у нашего ума нет возможности свободного хода? Или, фигурально говоря, черного хода с этой живодерни?

Внутренний побег начинается не тогда, когда ты не хочешь крутить педали творения, а тогда, когда они больше не могут крутить тебя.

Про что это? Если убрать метафизику и философию, то это про психику и культуру, индивидуальное и коллективное. На индивидуальном уровне психика создаёт свою отличную от других и от реальности модель мира, но в то же время культура предопределяет мировосприятие индивида, о чём я писал в прошлых постах.

Бухарская биеннале с точки зрения социологии.

В прошлый пост я схалтурил и вместо биеннале написал о Совриске в целом. Теперь я хочу прогнать это мероприятие через технику фрей-анализа из социологии. Не вдаваясь в подробности скажу только про фрейм (смысловая рамка для понимания чего-либо), транспонирование (перенос одного события в другой контекст) и рефрейминг (изменение самого контекста после переноса в него события).

Есть формула транспонирования:

в которой событие Х, принадлежащее фрейму х, транспонируется посредством ключа n в иной фрейм – y, становясь событием Х’.

Х событие – это выставка совриска
x фрейм - музей/галлерея совриска
Х’ событие – художественное транспонирование совриска в архитектуру Бухары
y фрейм - фрейм Бухары - древнее, ценное и законсервированное наследие
n – использованный художниками ключ - биеннале.

Транспонирование совриска:

Внедрение современного искусства в исторический центр немедленно наделяет каждое произведение историческим весом и территориальной аутентичностью, которую невозможно достичь в нейтральном пространстве музея. Работы, сфокусированные на традиционных ремеслах — ткачестве, мозаике, керамике — воспринимаются не как временная, одноразовая инсталляция, а как часть непрерывного культурного нарратива, тянущегося от эпохи Шелкового пути. Сакрализация современного искусства происходит в религиозных пространствах, где художественные объекты приобретают дополнительную символическую нагрузку благодаря сакральному контексту.

Рефрейминг Бухары:

До биеннале основным фреймом для бухарских памятников был фрейм исторической/религиозной реликвии, объекта консервации и пассивной туристической достопримечательности. После фреймирования Бухарской биеннале возникает новый, динамичный фрейм: динамичная культурная лаборатория, активное место производства, платформа для диалога и взаимодействия.

В итоге получается тот эффект, который впечатлил меня в Бухаре и который я не мог вербализировать без применения этих заумностей:

Современное искусство приобретает историческую глубину, а архитектура приобретает современную релевантность.

Когда точность мешает правде

Мы привыкли верить, что точность — это признак мастерства.
Что чем меньше ошибок, тем ближе к совершенству. Любители гиперреализма и перфекционисты думаю, согласятся со мной. Но всегда ли нужна точность в искусстве?

Когда Теодор Жерико написал «Скачки в Эпсоме» на него ополчились любители точности. Что с анатомией? Лошади так не скачут! Дилетантизм! Да, лошади не точны, но они живые. Благодаря намеренному искажению реальности мы чувствуем динамику скачек. Мы чувствуем живое не там, где всё правильно, а там, где есть напряжение и сбой.

Так что, когда кто-то придирается к «неточностям» — он просто не понимает, что иногда, чтобы попасть в правду, нужно промахнуться в факт.


— Мастер, как достичь совершенства?
— Посмотри на это дерево.
— Но ведь оно кривое.
— Зато живое. Оно растёт не по линии, а по свету.

Совершенство — это точность без дыхания. А жизнь — это дыхание без точности. Выбирай, что тебе дороже.

Обычно мне хватает трёх ударов.
Второй всегда по пальцу, бляха-муха,
а первый и последний по гвоздю.

Я знаю жизнь. Теперь ему висеть
на этой даче до скончанья века,
коробиться от сырости, желтеть
от солнечных лучей и через год,
просроченному, сделаться причиной
неоднократных недоразумений,
смешных или печальных, с водевильным
оттенком.​​

Снять к чертям — и на растопку!
Но у кого поднимется рука?

А старое приспособленье для
учёта дней себя ещё покажет
и время уместит на острие
мгновения.

Какой-то здешний внук,
в летах, небритый, с сухостью во рту,
в каком-нибудь две тысячи весёлом
году придёт со спутницей в музей
(для галочки, Европа, как-никак).​​

Я знаю жизнь: музей с похмелья — мука,
осмотр шедевров через не могу.
И вдруг он замечает, бляха-муха,
охотников. Тех самых. На снегу.

Картина - Питер Брейгель Старший "Охотники на снегу", 1565 г

Стихотворение - Сергей Гандлевский "Охотники на снегу"

В блестящем исполнении Арсения Дежурова

О том как язык создаёт человека

«Тогда Ахилл, в слезах, удалился от своих товарищей, и сел на берегу, и смотрел на винно-темное море» (Илиада)

Все люди видят цвета одинаково — у нас одни и те же биологические механизмы восприятия. Но мир, который мы видим, разный.

В «Илиаде» море — винно-тёмное. Синего цвета у Гомера просто нет. Его море может быть медным, серым, фиолетовым — каким угодно, только не синим. И дело не в том, что эллины были дальтониками. Они просто не делили мир на те же категории, что и мы. Им была важна суть объекта, её фактура, динамическое качество поверхности. Поэтому бурное море и могучего быка окрашивали одним цветом - oinops pontos (винно-тёмное).

Антропологи Берлин и Кей выяснили, что языки развиваются по предсказуемым ступеням:

сначала люди различают тёмное и светлое,
потом — красное,
затем — жёлтое и зелёное,
позже появляется синий,
и лишь потом — коричневый, розовый, пурпурный, оранжевый.

Каждая культура добавляет новые цвета, когда в этом возникает необходимость. Когда в мире появляются ткани, краски, символы, флаги — появляется и язык, чтобы их описать.

Современные исследования подтверждают, что язык не просто описывает — он изменяет само восприятие.

Например, у народа цимане в Боливии долгое время не существовало отдельных слов для «синего» и «зелёного». Но когда двуязычные цимане начали изучать испанский, их цветовое восприятие изменилось. Они стали различать эти цвета и даже создали новые значения на основе собственных слов, не заимствуя испанские термины. Язык открыл им новую грань видимого мира.

А у греков, переехавших в Великобританию, наблюдается обратный эффект: со временем они стали реже различать светло-синий («ghalazio») и тёмно-синий («ble») — под влиянием английского, где оба оттенка обозначаются одним словом blue.

И это порождает любопытный парадокс:
человек создал язык, чтобы описать мир — но именно язык создаёт мир, который человек способен увидеть.


— Учитель, что делает язык?
— Он сажает семена, из которых вырастает твой мир.

Задумывались ли вы о принципе работы радио?

Я заворожён им. Только подумайте, что происходит! Звуковые волны кодируют и отправляют в виде электромагнитных радиоволн на километры вокруг, а приёмники декодируют эти волны и порождают снова звуковые волны!

А что, если… нет, вы только представьте радио-наоборот, где изображение передаётся через звук! И такие технологии уже разработаны. Но не об этом речь.

Взаимосвязью звука и цвета интересовался ещё Ньютон. Он сопоставил цветовой спектр радуги с музыкальной гаммой. И т.к. в английском языке нет голубого цвета, а нот 7, ему пришлось добавлять цвет индиго для баланса. Этот принцип сопоставления цвета и нот развил учёный-монах Луи-Бертран Кастель и изобрёл Оптическое пианино, в котором клавиши поднимали разноцветные стёклышки и окрашивали пространство. Дискотека в эпоху Просвещения!

Это красивая, но мертворождённая идея, т.к. звук и цвет имеют разную физическую природу и не имеют физического сопоставления. Но можно сделать ход конём под названием Октавное соотношение. Если увеличивать частоту звука (Hz) в 40 раз, то на 41 октаве проводится аналогия между частотой ноты и частотой цвета. Подробнее здесь.

Настоящая же связь между звуком и изображением рождается в нашей психике. Сигналы нейронов одинаковы от любых перцептивных модальностей, и мы получаем синестетику. Конечно, этот процесс субъективен и у всех протекает по-разному, но несмотря на индивидуальные различия синестеты и люди без синестетики используют одни и те же эвристики для сопоставления звука и цвета. Многие художники писали картины под влиянием музыки. Либо непосредственно как синестет Кандинский, либо аналитически как Пауль Клее.

А что, если… нет, вы только представьте все комбинации наших каналов восприятия! Как бы выглядел живописный аналог выпитого коктейля? Но об этом в следующий раз 😉