🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠

Ливень не прекращался, как и простуда рыжика. Чуя не жалел о своём поступке — даже промокнув до нитки, он успел спасти маленьких котят из тонущей картонной коробки. Малыши теперь сладко спали в тепле и безопасности у новых хозяев, а вот их спаситель схватил приличную температуру. Гравитацию он активировал слишком поздно.

В горячечном бреду ему казалось, что в квартире кто-то есть. Высокая длинная тень медленно бродила по комнате, иногда тихо бурча себе под нос. Голос был до боли знакомым.

Дазай, который без малейших усилий проник в его квартиру, не упускал возможности отметить халатность и глупость рыжика. При этом он не переставал ухаживать за больным: заваривал крепкий чай с мёдом и имбирём, заставлял выпить лекарство, аккуратно вытирал разгорячённое тело влажным прохладным полотенцем. Чуя морщился и пытался оттолкнуть назойливые руки, но сил почти не было.

Больше всего его сбивало с толку мягкое, едва ощутимое прикосновение к губам. В моменты, когда температура особенно поднималась, прохладные пальцы убирали прилипшие рыжие пряди со лба, а затем следовало это лёгкое, почти невесомое касание. Чуя не понимал, реальность это или лихорадочный сон, но каждый раз невольно тянулся к источнику прохлады и тепла одновременно.

Дазай продолжал молча ухаживать, не собираясь оставлять рыжика одного в таком состоянии.

🔠🔠 Лик .. @Wreoli 🦋

🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟

#соукоку #зарисовка

🔠🔠 Свинцовый осадок (2 часть)

1 часть

— Знаешь, что самое извращённое в боли? — голос Дазая обволакивал, стекал в ухо тягучей патокой, отравленной цикутой, сладкой и смертельной. — Она раздевает до кости. Сдирает всю твою браваду, всю эту напускную ярость — слой за слоем, как кожу с ещё дышащего. И остаётся только ты. Настоящий. Дрожащий. Мой до последнего судорожного вздоха.

Накахара попытался рвануться, но тело уже не принадлежало ему — мышцы лишь судорожно сократились, жалкой судорогой пробежавшей под кожей, даже не пытаясь сбросить чужую тяжесть. Цемент под щекой нагрелся от дыхания и крови, стал почти тёплым, почти уютным — западня, прикинувшаяся колыбелью. Где-то на самой границе сознания ещё теплилась мысль о сопротивлении, но она захлёбывалась в вязком, удушливом тумане, поднимавшемся откуда-то изнутри — из самого нутра, куда уже въелся яд чужого присутствия.

Дазай медленно, почти лениво перевернул его лицом к себе. Это вышло не рывком — Осаму никогда не двигался резко без необходимости. Нет, он действовал так, как действует хирург, снимающий повязку с незажившей, сочащейся раны: тягуче, осторожно, с голодным предвкушением чужой агонии. Сначала его пальцы скользнули под плечо Чуи — туда, где мышцы свело судорогой от долгой неподвижности — и надавили ровно с той силой, чтобы заставить тело подчиниться, но не сломать раньше срока, не испортить игру. Накахара почувствовал, как чужие фаланги вжимаются в его плоть сквозь мокрую, прилипшую к коже ткань рубашки, как большой палец Осаму находит чувствительную впадину над ключицей и задерживается там на секунду дольше необходимого — словно пробуя пульс на излом, словно считывая ритм чужого сердца перед тем, как разорвать его на части. Потом вторая рука легла на бедро — не сжимая, лишь фиксируя, лишь выжигая клеймом: ты никуда не денешься. И от этого прикосновения, от его обманчивой, ядовитой невесомости, по телу Чуи пробежала дрожь, которую он не смог скрыть. Мышцы живота свело, дыхание сбилось, а в горле застрял звук — не то всхлип, не то рык, задавленный в зародыше стиснутыми до хруста зубами.

Дазай перекатил его медленно. Давая прочувствовать каждую точку соприкосновения с бетоном: как шершавая поверхность сдирает лопатки сквозь рубашку, как холод вгрызается сквозь позвонки в самый костный мозг, как собственный вес вжимает скованные за спиной руки в поясницу — до онемения, до тупой, разливающейся боли в запястьях, до желания отгрызть их к чёртовой матери. Чуя ощущал себя жуком, перевёрнутым на спину, — беспомощным, выставленным напоказ, с мягким, уязвимым брюхом, открытым для чужого, беспощадного, почти исследовательского любопытства. Движение вышло нарочито небрежным, почти ленивым, но в нём угадывалась та же неумолимая сила, что гнёт стальные балки и крошит кости в пыль. Осаму не напрягался — он просто переместил чужое тело в пространстве, как перемещают сломанную куклу, как переставляют шахматную фигуру на доске, уже зная, каким именно образом поставить мат.

И когда спина Чуи окончательно впечаталась в бетон, когда холод прошил лопатки насквозь, заставляя выгнуться дугой — невольно, судорожно, стыдно и обнажённо, — Дазай уже нависал сверху, перекрывая любую возможность отступления, любой проблеск надежды. Его колени зафиксировали бёдра Накахары по бокам, его тень накрыла распластанное тело целиком, и в этой тени было больше удушающей тяжести, чем в бетонной плите, чем в могильной земле. Теперь Накахара видел его лицо. Видел эти глаза — тёмные, бездонные, с расширенными зрачками, в которых плясало что-то древнее, первобытное, голодное. Что-то, что не способно насытиться никогда.

🔠🔠 Люц @ikiotemeru

⭐⭐⭐⭐⭐⭐⭐⭐

#соукоку #ау

🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠🔠

   🌟эд на то, что у Осаму был кинк на удушение. Он ловит невероятный кайф как от лёгкой асфиксии, так и от самого ощущения крепких рук на своей шее. Парень чертовски обожал, когда Накахара с лёгкостью охватывал её большую часть даже одной рукой, так, что след потом оставался на неделю. Хорошо, что бинты спасали от вопросов.

🌟оверял такие недетские игры в кровати Дазай исключительно Чуе, как и любые другие самые интимные места: спину и грудь. Те, в которые смертельно ранить было проще всего. Знал, что Накахара не предаст... И что убивать не захочет, со своим:

«дольше страдай, идиот».

🔠🔠 Кири @shot_optimist

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩

☑️#хедканон #соукоку☑️

ㅤ