Новая эра началась!
Book24 начинает рассылать предзаказы, совсем скоро «Призраки осени» окажутся во всех магазинах!

#призракиосени

«В библиотеке работала Глаша, росту в ней было два метра без копеек, поэтому выделили ей под книги часовенку. Работала Глаша с глухого рассвета, солнце здесь походило на звезду, злое острое нечто раздирало темно-синее сукно неба — астроном Ковернин говорил, на Марсе такое солнце — так у них и был Марс, выстуженная до костей земля. Глаша встречала солнце, прикрыв ладонью глаза, но в щели меж пальцев подсматривала и ругала по матери, по-черному, собачей мочой каждый Божий день, веруя, что чаша Его весов опрокинется и кипятком, божьей смолой обварит их всех насмерть, а она — Глафира Долинская сгорит живьем на этом крыльце, проклиная, и советская газета по пятницам напишет по ней слезливый некролог, как жаль центровую женской волейбольной команды, какая она была меткая, как дивно подавала, а еще — здесь Глаша жмурилась, нужны ей были обе ладони, какая видная у ней была задница, шла ледоколом по Пятницкой, а мужики сзади бортами сталкивались, заглядываясь на ход ее маятника. Завтракала Глаша вместе с прочими зэчками, давали пареные отруби, жрали руками, но она приспособила кусок обложки от «Моби Дика» и ела им. К девяти стояла у крыльца библиотеки и ждала, вдруг придет кто из начальства лагеря. Минут за семь тело ее, неповоротливые столбы ног, медленная колода тела застывали до той крайности, что сдержали бы удар топора с размаху. Еще минут через семь Глаша начинала петь. Гудела в ватник, натянутый на рот. Кричала от треска, с которым лопались ее капилляры. Еще минут пять стояла молча. Затем приходил ординарец Гондураса и выстрелом в затылок убивал ее».

#писатьбольшенекому #магическаяколыма

«Призраки Осени»
Рецензия на роман моего друга и просто хорошего человека @Buhrun

#призракиосени #рецензия

«Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя»

Люблю наскальную живопись, странную анимацию и современную нордическую музыку:

https://m.youtube.com/watch?v=K7ZqZVunCb4

#vishot

Это очень круто (мистер Саруян идет за моей книгой):

https://www.instagram.com/reel/CUvYkI2jiQG/?utm_medium=copy_link

#призракиосени #vishot

Девочки из одного подъезда

У одной девочки характер был — гвоздь, им она убила первого мужа, тот вздумал учить ее кулаками, но наука не пошла ей впрок, краска слезла с его лица, а ноты пробили легкие. Отсидела, выучила английский, зубрила и слушала, практиковала с двумя девицами из Норвегии, те учили ее варить и паковать, но этими знаниями она решила пренебречь, вышла, расцеловав обеих норвежек, оставила им недовязанный шарф, уехала, как огонь высекла, повторно ворвалась замуж, на раз родила двойню, мягко учила детей стоять за себя и вовремя понимать, когда кто-то хочет сломать их границы. А если дети не понимали, показывала приемы из крав-маги, израильтянка дивно целовалась и шесть лет отдала ненависти. Триста шестьдесят дней в году в доме девочки царил покой. Муж ее был сама тишина — он онемел во время бомбежки Багдада и невероятно тонко умел благодарить судьбу жестами. Еще он изумительно готовил пилав.

У другой девочки родители были геологи, надолго уезжали и оставляли девочку одну, она привыкла пить портвейн и курить сигареты, однажды проснулась в окружении пустых бутылок, смутно припомнила события вчерашней ночи, отерла рот простыней, оделась, дошла до вокзала, ехала в деревню к тетке и крестила отражения в окнах: пусть меня никто не узнаёт, пусть меня никто не узнаёт, до тетки не дошла, свернула в чисто поле, легла в борозду лицом вниз, набрала полный рост земли и стала ее молить о пощаде. Осенью земля родила, неожиданно бурно и богато, перла тыква, расцвели кусты с ягодой, они воевали с картошкой и сорняками, потом там нашли нефть, поставили буровую, навтыкали вышек. Девочка об этом не знала, тлела в дурдоме, пела руками.

Ещё одна девочка стеснялась трусов, майки тоже ее стесняла, хотела жить без одежды, лучше всего в озере или ручье, в тенистом омуте или под огромной белой корягой, где она собирала бы пузыри воздуха, похожие на ожерелья и браслеты, играла бы с рыбами, заплетала водоросли косицей. Вместо этого каждое утро девочка, если будни, ела два яйца с тостом, подкрашивала коричневым брови, с ненавистью натягивала спортивный лифчик — у девочки выросла объемная, очень мешавшая ей в работе, грудь — следила: ногти коротко пострижены, волосы стянуты в хвост, ехала три остановки на трамвае, шла двести метров пешком и через невысокую металлическую дверь оказывалась в ангаре, здесь пахло резиной и сыростью, девочка пила кофе из огромной кружки, слушала сигналы точного времени и клевала носом, вяло сплетничала, не смотрела сериалы по телевизору под потолком, оживала только под звуки сирены и стробоскоп крутящейся желтой мигалки, когда вся их стая срывалась к шкафчикам, они сбрасывали шкуры обычных людей и превращались в хищников, толстокожих, огнеупорных, руки находили краги и багор, ноги несли к красному, до поры невзрачно рычащему дьяволу на трёх осях, потом летели сквозь город, оглашённые, одержимые на битву с огнём. Тогда она дышала, тогда могла.

Четвертую девочку похитили облака, невзрачные, мутно-перламутровые, они заглянули к ней в окно и велели отыскать что-нибудь потяжелее, желательно, острое, без лишних зазубрин, чтобы было проще доставать из тела, вот эта садовая тяпка с тремя зубцами отлично подойдет, и шило, шило — орудие царей, одевайся быстрей в плотную, но не стискивающую одежду и лети на улицу, там девочка дождалась демонстрацию, та струилась змеей, гремела хвостом, девушка нырнула в пеструю ее голову и потерялась меж атомов людей, высматривая, хребтом чуя нужных, провокаторы они были или шпионы, подселенцы или щипачи, она выследила каждую тварь до последней, толпа несла их коченеющие тела, еще три квартала и девчонка выбралась бы, но напоролась на таких же чутких и буквально следующим утром заехала в палату, соседнюю со второй, поющей девушкой. Еду им, кстати, приносила первая.

Продолжение наследует спящий

#девочкисодногоподъезда #писатьбольшенекому

Не знаю, была ли когда-то эта песня большим хитом Placebo, но я ее обожаю, ритм, текст, поток:

https://m.youtube.com/watch?v=PCXRLrZpX-4

#vishot #dancetrance

Письмо на грани автоматического.

Шапка швом наружу

Наденьшапкунаденьшапку, — бубнил Олег, прорываясь сквозь белое безмолвие. Нарочно пошел вокруг дома — налево и через поле, а не направо по диагонали через двор. Слышал хруст снега, видел его водопады, низвергающиеся в жерла его валенок. Зубами стащил варежку, перегрыз резинку и зашвырнул варежку на дерево. Дернуло ветками, но не сумело удержать вязаную добычу. Варежка упала в голые ветки кустов. Олег стянул вторую и швырнул за спину — нате, ловите.
Стоял, слушая, как мороз серебрит волосы, аккуратно, но настойчиво касается ушей и голой шеи — шарф он сбросил еще в подъезде.
Надень шапку, — сказал Олег, и как отрезало.
Могильный вторник стоял вокруг него, бесшумный и ломкий. Был он весь как напоказ — второй день недели, без листьев и вестей, тонкий, корявый, строгий, абсолютно черный на фоне сахарной бесконечности снега.
Поземка заштопала следы Олега. Стоял, пряча красные пальцы в рукавах и слушал до звона в ушах. И, наконец, стал различать хрустальное журчание их речи.
- Дивно, дивно, дивно, — пели они, — Старый город ждет, динь-динь.
- Чо вам нужно? — сказал, не размыкая губ, комкал пальцы в руках, мял их, как макетировочную глины, и пальцы слушались, застывали кубами и цилиндрами.
- Найди временную женщину. Найди временную женщину.
- Не хочу.
- Лед. Лед. Лед.
- А я не хочу! — опомнился, когда отшвырнул рукав тулупа, вырвал его с мясом, и холод молотом ударил в голую руку, сплющил ее, пустую, пылающую, и принялся долбить, поворачивать, выпрямлять.
- Найди временную женщину, — велели голоса и исчезли.

Плакал, и слезы хрустели, стеклярусом застывая на щеках. Выдохнул, пар изо рта поднялся клубом снежного тумана, замотал в тюрбан голову, ослепил.
И как-то сразу оказался у двери парадной — никак иначе, язык сгниет назвать по-другому — низкое продавленное крыльцо, медная ручка с протертым до кота львом, красная дверь, красная дверь, красная дверь. Не понял, как оказался внутри, сидел на подоконнике второго этажа и рыдал во второй, целый, туннельный рукав, держал тулуп, как ребенка, надрывался над пробитым его телом, давил на пуговицы, содрогался.

- Я всегда смотрела, сколь быстро они перестанут слушаться и начнут вытворять, — сказала женщина, дряхлая, как ложь, появилась беззвучно, но теперь издавала неловкое количество звуков, целый оркестр старости, кряхтела, сопела, щелкала, дышала с хрипом, шаркала. Смотрела на Кармухина, и он понял, что живым отсюда не вырваться — на подоконнике он выплакал свое имя. «До чего дорогое и тяжелое было», — подумал с отчетливой гордостью, но сам уже ввязался в разговор, как в перестрелку, запальчиво и глубоко:
- Что за слова такие — вытворять? Между районами маньяк ходит, шкуру с детей живьем спускает, а вы?!
Старуха остановилась, и вместе с ней замерли секундные стрелки. Изучала Кармухина, ползла неторопливыми мушиными лапами по лицу, шее, разведывала щель меж воротником, вздрагивала правым крылом носа. Наконец, отмерзла, довольная проверкой.

- Перевернуться бы нам на скорости так, чтобы несколько раз через крышу, — невпопад сказала она, но Кармухин понял, это Истина сочится из нее, заметная взгляду, и приник, ловил и запечатлевал каждое слово. — А если вы не пристегнетесь на заднем, так и вовсе убьетесь. Одна в том беда, меня покалечить можете. Тело ваше бросит на переднее сперва, а потом и меня на водительском может зацепить. А ведь я сорок семь лет за рулем. Детей в школу возила. Руки моей шофер просил, но я за энтомолога вышла. Дура была. Надо было в Америку ехать. Там трассы бетонные, а у вас сейчас приступ случится. Не поминайте лихом.
И приступ случился, внезапный, как прорванная плотина, водой окатило Олега —вспомнил имя! вспомнил! — и понесло, закрутило, бросило. Вынырнул из сугроба и тут же ушел на глубину, задыхаясь, проклинал тонкий свой слух.
- Никогда! — плевался, слушая рев зубов, кариес разбушевался на морозе, зубы, словно рашпилем точили. — Никаких!
Хохотали, китайские хрустальные колокольчики. Наслаждались обманом или пророчеством.

Дома первым делом сбросил валенки, из них потекло, густо запахло еловым лесом.

Хотел сбросить тулуп — правая отказала. Смотрел на нее, круто сваренную морозом, дотла алую, вывернутую наизнанку, ревел бы, да не было слез. Хмыкнул. Достал металлический бак с лекарствами, жгут, бабкин шприц. Набрал, матерясь сквозь зубы, четыре куба янтарного октября. И разбил вену штормом. Сел у двери, царапал ногтями краску, слоилась белыми бритвами. Смотрел, как затекает осенью рука, смеялся в тон хрустальным стонам.
- Лед, — захлебывались голоса. — Лед.
- А я нашел, — язык заплетался, выделывал пьяного. — Временная, беременная.

За окном дрожал декабрь.
Олег встал, раздирая спину о гвозди на стене. Восемь лет там висел портрет Ким Ир Сена, а теперь коричневый квадрат. Пустая стена. Перевернул календарь. И могильный вторник встал вокруг него на караул, отдал честь и свалился замертво. 
Олег посмотрелся в зеркало, снял с полки шапку, вывернул ее наизнанку и вышел прочь.
Принимать стеклотару, не придираясь к отбитому горлышку.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне

Это новый сингл Tears for Fears, и, мне кажется, что это какая-то идеальная поп-музыка для взрослых людей: искусный и очень живыразительный (специальное слово, во!) клип, текст — подстать видеоряду, красиво немолодые мужчины (вот бы и мне так выглядеть лет в шестьдесят), и какая-то всепронзительная ностальгия по тому, чего не было.

https://youtu.be/yUp-ujO979U

#vishot

В полночной хмари написал сиблинга этой истории:

Mutter Winter

Ваттер — гудели гитары
Ваттер Ваттер — распевались хоралы сбоку
Звук шел плоский, прозрачный, отсекал зал от сцены мембраной: наружу лился поток грязного сырого звука, басы перегружали колонки, и в этом мясном потоке кружили тела
Алебастровые, узкие
Затянутые в тончайший полиэтилен
Гибкие ивы
Тонкие ясени
Они проскальзывали меж нот
Они балансировали на басовых канатах
Они уклонялись от таранных бласт-битов
Неукротимые, неистощимые
Тела-акулы приближались к сцене
И пальцы, до мяса сорванные о струны, выдавали риф за рифом
Бочка вбивала в головы пятидюймовые гвозди
Скрипка свежевала заживо
Но силуэты вальсировали, перебирали тонкими ногами, вставали на пуанты, выгибали
И подходили все ближе
Ваттер — выдохнул Хениг — солист и лидер группы
И захлебнулся, выбросил фонтан жирной, агатово-черной в пульсации стробоскопа, крови
Цанг — сказал ноготь одного из существа, вонзившись в зеркало звука, теперь все они видели, Кройер ударил по басу так, что вырвал одну струну
Теперь они видели
Теперь они видели
Не люди пришли за ними
Хениг еще несколько раз вздрогнул на сцене, лопатки его заострились, тело выгнулось дугой
Цанг цанг — тени стояли полукругом, обнимая собой сцену
Их тела заслоняли свет
Заслоняли танцпол
Но Кройер и так знал, что там
Лабиринт развороченных тел
Лавовое поле коченеющих тел
Цанг — велел ноготь их вожака
Тот отвел от лица прядь длинных, искусно выкрашенных в белый и синий, волос
И Кройер увидел, что глаз у него нет — только черные клювы
Каааар! — крикнул валравн
Каааар! Каааар! — откликнулись его родичи
Они граяли
И Кройер увидел, как умирают мониторы, как разворачиваются к стенам колонки, как валравны проходят сквозь зеркало сцены, как становятся рядом, поднимают Хенига и выклевывают ему глаза
Играй — велел Кройеру валравн
Что? — опустил руки тот
Играй. Играй, что умеешь.
Кройер оглянулся на Тъодальва, из-под бороды того струилась белая кровь, текла и текла, неспособная остановиться
Ниелолла стояла, опустив скрипку, Кройер смотрел на ее вскрытые руки, на жилы, на которых она играла последние полчаса
Раз-два-три, — крикнул Кройер, и Хениг взялся за стойку микрофона, Ниелолла воздела смычок, а Тъодальв ударил с обеих ног
Стены рухнули
Кройер опустил пальцы, стертые до костей, на бритвенные струны и зарычал, слушая, как волчья кровь разъедает жилы
Играли Фимбулвинтер — последний трек с нового альбома

#deadsongs #япишуэтовосне #писатьбольшенекому

Молодой, злой, еще чувствующий, эпичный, психованный Бэтмен. Начитался про него комиксов, вижу отсылки и к Миллеровским «Году первому» и «Возвращению темного рыцаря», и к рану Снайдера, а уж как хорош Пингвин. Fans shit (c). Не подведи Мэтт Ривз

#vishot #зрижри #движущиесякартинки

Ну и Дензел Вашингтон — Макбет, что лично меня никак не парит совершенно:

https://youtu.be/Bk6VArB6_us

#vishot #blackandwhite

Начал писать этот рассказ на Сахалине летом 2020, долго царапался об него, не понимал, кто, куда и зачем. Почему Энкиду?! Дописывал в несколько подходов, вчера тащил уже на упрямстве.

Все сложилось, но, если не знать канонического мифа, контекст выскользнет, как малек сквозь пальцы.

https://medium.com/@buhrun/%D0%B1%D0%B5%D0%B9-%D0%B1%D0%B0%D1%80%D0%B0%D0%B1%D0%B0%D0%BD-1d5e7ae4397a

#писатьбольшенекому #богилюдиия #энкидупротив

Исступление и культурный каннибализм. Они всегда были здесь:

https://m.youtube.com/watch?v=vqP4bXnWb_I

#vishot #зрижри #такзакалялась

Художнику писали обнаженные женщины, с ямочками на щеках и тонкими сигариллами, пунцовыми губами и бледными лицами, но он грунтовал холст, а письма скапливались под дверью, наползали оттуда как ледник, а когда художник выходил за кофе, трепал задумчивую соседскую собаку, которая караулила соседскую дверь, собака пускала длинный серпантин слюней, художник падал вниз, перепрыгивая три-четыре ступени, ноги не берег, а женщины заворачивались в халаты с пурпурными лилиями и выцветшими драконами, затуманивали взгляд, подливали молока в остывший кофе, задумчиво размешивали млечные спирали галактик, промакивали полами халатов слезы и мстительно звонили постыдным любовникам с маленькими, но отзывчивыми членами, шептали ядовито, как они скучают, как они готовы, как томятся их тела, а сами кривились, не в силах отвести взгляд от зеркал, они висели у женщин вразнобой, но везде, и от них невозможно было спрятаться, художник заворачивал в газету колбасу, крошил хлеб прямо на брюки, смеялся, поглаживая якорь на плече своего любовника-моряка — но в прошлом, все в прошлом, мужская ласка больше не интересовала его да и никогда не интересовала, случайность, кривая дорожка, но мужские тела его по-прежнему привлекали, мясные, крепкие, они напоминали окороки в лавке мясника, но были при этом живы, курили и шутили, и художник с удовольствием принимал от этих окороков предложения опрокинуть по рюмке, но особо его привлекали запахи зелени и свежего табака, женщины отчаивались обнаружить художника меж своих точеных и дряблых, светлых и ореховых, стройных и мощных бедер, сбрасывали халаты и открывали краны, у всех были разные ванные, но в каждой был крем, в баночке или жестяной коробке, тот самый крем, будоражащий и дарящий покой, и каждая, проклиная нерасторопность, равнодушие и глупость художника, принималась втирать его в себя, готовясь отдать свою молодость, зрелость, закат в мужские руки, художник, дождавшись сыра и вина в заткнутой газетой бутылке, взбирался по лестнице, едва не клюя ступени носом, соседский пес все еще сидел у запертой двери, и художник слышал запах, что растекался из щели под нею, художник ставил ужин на пол и вновь трепал собаку, прислушиваясь к собственному носу и морщил его, предчувствуя стук ажанов, ненужные расспросы, и ответ, тухлый, властный, колыхался в воздухе вокруг, художник медлил, женщины вытирали свои роскошные и худые тела, закутывались в купальные простыни или давали каплям высохнуть наживую, курили, ели рахат-лукум, красили ногти, но все до единой качали головами и поджимали губы, протирали затуманенные зеркала и разглядывая в них себя нынешнюю, жалея жалея жалея, представляя худой живот художника, густую, неровно проросшую на животе и груди шерсть, белые подпалины пулевых отверстий, вспоминали запах его пота, крепкий рокот его голоса, когда он рычал, наслаждаясь своей властью над их телами, и тела тут же растекались в лаву, рдели, твердели и набухали, художник постучал дважды и, чтобы соблюсти ритуал, еще трижды, оглянулся на пса и пожал плечами, но тот и не думал опускать взгляд, уронил морду на лапы, не будешь же ты скулить, но пес ровно это и сделал, женщины взялись за прически, закалывали или распускали, завивали щипцами или собирали волосы в хвост, и горечь, отвергнутость, злость становились все более острыми, кусала за язык и требовала мести, женщины опять крутили телефонные диски, женщины требовали: вина, цветов, серег, белого пони, приятеля, чтобы закрыть, замазать, заколотить досками крест-накрест этот отказ, эту пустоту, да кто он такой, как смеет, художник приложил ухо к соседской двери, но слышал лишь далекие уличные звуки, точно в комнате было распахнуто окно, свист мальчишек, шелест колес фиакров, шипение, треск, крики газетчиков, художник почувствовал, как ногу ему придавила мягкая тяжесть, собака привалилась к нему, ее глаза умоляли, собака гавкнула, женщины придирчиво оценивали себя: шея, колье, талия, вырез, пудра, подведенные глаза, блеск — глаза должны блестеть — я отомщу тебе, предатель, ты представить себе не можешь, на что я готова, ладони женщин высохли, слюна горчила, нет, они не

хотели, не хотели всего этого, но лестницы уже скрипели, дверные петли пели, бутылки стреляли, бокалы потели, розы пунцовели и белели, пальцы прикасались к обнаженным плечами и затянутым в корсеты талиям, художник привалился плечом к двери, она треснула, художник отошел и ударил еще раз, дверь хрустнула, сорвавшись с одной петли, вонь ринулась из квартиры, художник прикрыл нос, пес прыгал и выл, женщины слушали, как шелестит платье, поддаваясь умелым и неловким, крепким и мальчишечьим, грязным и аристократически-белым пальцам, и старались плакать без слез, отвернувшись или уткнувшись в плечо кавалеру, но тот чувствовал и отступал или наслаждался, или бил наотмашь, или принимался шептать что-то беспомощное и сладкое, или выговаривал, как кнутом, или стоял и дергал лицом, но ни один не ушел, художник шагал по квартире, ужасаясь гнили, целым холмам, распоротым подушкам, вывороченным сундукам, лопнувшим стеклам, хрустящим под ногами, и видел кроватку, стоящую посреди этого пира плесени, слышал стон, и бежал к ней, позабыв про вонь и пса, беснующегося под ногами, женщины отталкивали кавалеров от себя, белые или пунцовые от гнева, как я могла, как посмела так поступить с собою, как дала это мерзости войти в свою комнату, женщины били, неловко, слабо, отчаянно, метко, рассекали шею, ломали височную кость, пробивали темя, выносили нос, пронзали яремную впадину, вырывали кадык, втыкали спицу в живот или бок, били ножом, кочергой, утюгом, перьевой ручкой, художник взял малютку на руку и поразился, какая она тяжелая, каким жаром пылает все ее тело, пес зашелся кашлем и опрокинулся на бок, упал, забился, пуская пену из пасти, художник не мог спасти обоих, подхватил ребенка, выскочил из квартиры и прикрыл дверь, не в силах больше выносить эту вонь, дикую, предельную, обмазавшую его собой изнутри, воды, хрипел художник, кашляя и силясь удержать содержимое желудка, воды, женщины сидели и стояли, уткнувшись лбом, щекой, затылком в ледяное окно, стену, дверцу буфета, погасшую изразцовую печь, трубу буржуйки, сервант, женщины сидели на полу, уткнувшись в натянутую меж колен юбку, женщины смеялись, качали головой, оттирали кровь, нюхали руки, осматривали бардак, прикидывали цену на дилижанс, поезд, пароход за океан, подписывали признание, некролог, предсмертную записку, искали деньги, библию, фотокарточки с родными, художник уложил ребенка на кровать и побежал в ванную, крохотную каморку, не больше шкафа, принялся искать полотенца, не зажигая света, кричал и плакал, улыбался, даже хохотал, нашел, смочил водой из ведра, в кране пузырилось и скрипело, вернулся в комнату и обнаружил ребенка сидящим, обертки, в которые он был замотан, распались по сторонам, лепестки пожухшего цветка, художник понял — девочка, ни что не говорило об этом, только мысль — четкая и безошибочная, девочка, художник взял ее на руки, от жара не осталось и следа, девочка ворковала, художник бережно омыл ее лицо, и оно осветилось луной, заглянувшей сквозь щель в портьерах, художник увидел крохотные, но острые клыки и замер, они приковали его, стали центром его мира, заставили приблизить лицо, повернуться так, чтобы ей было удобно, женщины замерли, застыли, все, одновременно, по всему Парижу, горестно округлили рот или шмыгнули носом, схватились за сердце или заломили пальцы, пожали плечами или разбили кулак о стену, швырнули о нее бокал, рванули лиф или бусы, или закусили руку до крови, художник смотрел на автопортрет, который оставил незавершенным, бросил на полпути, сбежал за вином и кофе, и сыром и видел цепочку следов, которая уходила ему за спину, и чем глубже она тянулась, тем мягче и теплее становилась темнота вокруг.

#япишуэтовосне #писатьбольшенекому #madeviltales