Нарядили ее в черное дерьмо, реально вдовьи лохмотья, Джок-Половинка как увидал, побледнел и к ней шагнул, да Крисперы дорогу ему заступили. Вроде кольты у Джока, а у Крисперов всего кулаки, вот только трое их, и все мы видали, как играючи они расправились с молодчиками Теда Байни, я аж рукой заслонился, вспомнив, как Ойл Криспер вырвал одному из них хребет. Пальцами выдрал и к ногам нашим бросил.
«Она так не пойдёт», — даром, что накачали девку, на ногах еле держится, а все одно — нельзя так.
«Другого нет», — Рок Криспер у них за старшего, он ответил, как скала осыпалась, равнодушно, окончательно. Джок беспомощно обернулся к нам, и в этой неловкости сгорело все его отцовство: и грех, и смущение, и вина до краев, и тут уже я не выдержал, было кое-что, мать с меня ремней нарежет, но я выступил.
«Есть», — Крисперы осмертли меня взглядами, и дольше остальных прожигал буркалами своим белыми Фрог, мальчишками водились вместе, а теперь Фрог стал Криспером, а я — гекконом под его сапогом.
«Есть, — повторил я, глаз не сбросил, отбрил Фрога, не повелся на дуэль взглядов с Роком, а Ойл вообще на меня не смотрел. — Сестры моей платье».
Село оно идеально, и только тут я понял, что натворил.
Джок-Половинка поцеловал ее в лоб, и она заплакала, тихо и окончательно. Ойл Криспер положил руки на плечи Джоку, обнял его локтем за шею и так, в замке оттащил, правой страхуя кобуру, нет — Джок начнет рыпаться, а левой задирал его голову, правил.
Пятки Джока оставляли в земле глубокую колею.
По ней к невесте, вихляясь, подошел Рок Криспер. И как мы оказались в таком дерьме? Почему не стреляем? Бессмертных тут нет.
Я уронил ладонь на рукоять кольта своего армейского, и тут ее накрыло ледяными пальцами.
«Не спеши», — прошептал голос на самое мне ухо, я не узнал его, в бешенстве был, не сдавать ее пришел, а воспользоваться, как приманкой.
«Приманка сработала, — сказал этот же голос, выскальзывая из-под моей власти, — он пришел».
С ужасом и благоговениям я чуял, как вскрывается пустыня, как на долгие мили разлетается пыль и из пучин красного лабиринта поднимается тот, кому я давал присягу, ради кого в бой шел.
«Как же его имя? — зудело, но не давалось. — Какой он с лица?»
Огибая меня, как ветер мертвое добела дерева, шагнула вперед Костяная невеста, выгнула спину дохлая кошка, растопырилась, ощерилась, зашипела на Крисперов, те аж попятились.
«Это что же, — за шаг умела Костяная невеста и милю шагнуть и ни на дюйм не приблизиться, — вы такую красавицу под венец да без шафера ведете?» — и обернулась ко мне, безносой своей маской целя.
Тут я и понял, кому своими руками невесту поднес, кого звал-звал и дозвался. Тут-то и прозрел окончательно.
Шла дочь Джока-Половинке под венец со Скальным Дьяволом.
А я под руку ее вел.
Пальцы мои стиснули кольт и в три хопа взорвал я головы Крисперам, а Фрогу отдельную, на память дырку навынос обустроил.
Джок обернулся, глазам своим не веря, но я руки не опустил, ветер дунул мне в ствол, и я сказал:
«Платье-то сестры. Вернуть придется».
Не умел я извиняться.

#писатьбольшенекому #темныесказкидикогозапада #мормоныады

Мне вот-вот исполнится 30. Еще пара недель и допишу свой первый роман. 2008. Тяжелый и злой год, а роман добрый и про абсолютную любовь.
#garbageelves #meandthedevil

Нарядили ее в черное дерьмо, реально вдовьи лохмотья, Джок-Половинка как увидал, побледнел и к ней шагнул, да Крисперы дорогу ему заступили. Вроде кольты у Джока, а у Крисперов всего кулаки, вот только трое их, и все мы видали, как играючи они расправились с молодчиками Теда Байни, я аж рукой заслонился, вспомнив, как Ойл Криспер вырвал одному из них хребет. Пальцами выдрал и к ногам нашим бросил.

Отсюда писала нейросеть:
А уж как классно мы с Медбюан Даде посграбастали Крисперов, когда они над Ментахо Менеджем порскнули, а нас Первому вытолкали, а уж как ишшо мы понизу с подонками шмякались, вон даже вороны испугались и нахохлились, храброго В.А. с парада, Аса Пассера не выдержав, с моста вниз метнул. А когда над Ментахо Менеджем яги высунулись, Тату машинки взрывать, а ему совсем уж ближе умирать. Так что бедолагу зарезанного С. Мак-Аллистера и его приятельницу Леопард с собой увезти не решились, а деду Митчелу рассказали.

#незнаючтоидумать #какэтосвязано

Сколько бы раз ни пытались мы сделать живую ролевую игру в жанре ужасов, всегда одна и та же проблема: невозможно бояться не по-настоящему, надо верить, что твоей жизни реально угрожает опасность, в частности, нельзя давать игрокам напрямую соприкоснуться с ужасным, поверить перстами, потому что страх мгновенно испаряется, исчезает, модели и нитки, которыми все сшито, вылезают наружу, конец истинным переживаниям, привет, честный игрок и погружение в условности и обозначения.

Особенно мне нравится момент, когда игрок сорвался и завалил игротехника:
https://m.youtube.com/watch?v=62YPy_UPnSQ

#vishot #зрижри

Драка со смыслом

- О чем думаешь? — один из братьев не мог сидеть на месте, вставал, ходил, рвал траву, жевал ее. Теперь вот решил докопаться до Лизера.
- Ты Крик?
- Разве не видно? — он подбоченился и повернулся к нему левым профилем. — Не отличаешь?
- Вы одинаковые.
- Пфееее! — подорванный сел, встал, почесал зад, пожевал губы. — Я - Шепот.
- А почему он Крик? Орет?
- Нет. Просто имя. Тебя как зовут?
- Лизер.
- Почему Лизер, а не Кровля?
- Отец убил ящера, сварил рагу, накормил мать, она и опростался мной раньше положенного. Ящер — как-то по-злому звучит.
- Шепот тоже достаточно тупо.
- Тогда чего носишь это имя?
- Нравится.
- Тупое имя?
- Ну. Не всем же быть Воронами и Волками.
- Есть обычные имена. Том, Джейк, Йоффер.
- Йоффер? Будто кобыла пернула. Эй, Крик, хотел бы звать меня Йоффером?
- Неа, — Крик глубже нахлобучил шляпу на лицо и сложил руки на груди, всем видом показывая, как ему положить на этот разговор.
- А Том? Хорошим бы я был Томом?
- Дерьмовым, — Крик почесал в паху и перевернулся на бок, точно показывал — вот куда иди со своим Томом.
- Может, Джейк? А, Джейк. Крик и Джейк.
- Слушай, Шепот, у тебя во рту змея есть?
- Нет.
- А пауки?
- Тоже нет!
- Грязь и листья?
- Что ты меня спрашиваешь, ничего такого у меня во рту нет.
- Ну, и хорошо, — Крик подложил под голову кулак, а вторым закрыл ухо. Шепот пожал плечами, поднял ветку и принялся ею наносить удары по воображаемому противнику.
- А мать потом врезала твоему отцу?
Лизер поморщился. Не любил он ворошить угли прошлого, пепел всегда попал в глаза.
- Она умерла.
- Прости, мужик, — отбросил ветку Шепот, — ничего не понимаю в родителях. Нас с Криком вырастила ива.
- Дерево?
- Ну, цыганки пошли стирать свою шмотьё на реку, сели у плакучей ивы, глянь, там два мальчонки, серьезные такие, у каждого в руках палка, и держат они их, как копья, надежно, крепко. Глаза, что у волчат. Так нас и звали первые три года — Подкидыши.
- А Шепот откуда?
- Ну, чего ты пристал? Нравится. Крик и Шепот — классные имена. Шшшшшшшшшшшопот. Кррррррриииииик.
- А цыганки?
- Ну, поводился с нами, мы же мелкие были, сиську дали, штаны, воровать научили, попрошайничать.
- Вы цыгане что ли?
- Ох, до чего ж ты тугой.

Крик сел, в руках его блеснул обнаженный клинок. Шепот уже стоял, нюхая воздух, он пробовал ножом воздух, точно тот был пудингом, а Шепот проверял его свежесть.
«Трое», — показал Крик на пальцах, Шепот похлопал себя по правому плечу и боднул воздух рогулькой из указательного и среднего. «И еще двое справа».
Лизер неловко встал на колено и потянулся за гизармой. Его кольчуга зазвенела, расправляясь. Шепот посмотрел на Лизера с кривой ухмылкой.
- Ну чего, хлебнем винца?
Крик указал мечом на кусты. Раз-два-три, — качнул ножом Шепот, и прямо из гущи веток на них с воплем вывалился огромный, украшенный кольцами алых татуировок глитонец. Он замешкался всего на миг, увидел Шепота, перехватил секиру и бросился вперед.
Шепот чмокнул нож в лезвие и метнул навстречу глитонцу. Нож пошел странно, зигзагом, чиркнул по горлу и пропал в кустах. Оттуда донесся глухой вопль.
- Пара, — расхохотался Шепот, — Чем ответишь, улитка?
- Я — черепаха, — зарычал Крик и выдвинул руку с ножнами глубоко вбок ровно в тот миг, когда со скалы на заду скатился крохотный, едва по пояс братьям, кяттаец. Ножны въехали ему аккурат в переносицу. Кяттаец рухнул и катался по земле, прижимая руки к сломанному носу.
- Ловко, — восхитился Шепот и вынул из вечернего неба стрелу. Она дрожала в его руке, как жало змеи. Шепот поднес ее ко рту, точно намеревался выпить и передразнил стрелу, сделав зубами: кха-кха-кха. Вылитый хорек!
- Лизер, — позвал остолбеневшего мальчишку Крик, — ты хоть раз убивал? — его меч совершил идеальную дугу и обрушился на плечо второго кяттайца, прыгнувшего со скалы. Крик преловко скрутил вольт и стряхнул с клинка труп вместе с горстью свинцово-алых капель.
- Я, — горло у Лизера перехватило, — я...
- Тогда сядь под дерево, туда, где я спал, прижмись... — Крик подавился словами, сзади на него набросился здоровенный детина, обхватил за грудь и поднял над землей.

- Крииииик? — зажмурил один глаз Шепот, время замедлилось, загустело, солнце с трудом проталкивало лучи сквозь кисель вечера. — Ты справляешься?
- Спрашиваешь, — сдавленно проскрипел Крик и ударил великана пяткой под левый сосок, костяшками правой — в левое ухо, локтем на возврате разбил правую ключицу и, разрывая кольцо ослабевших рук, вонзил обе пятки в огромное брюхо детины. Лизер следил, как точно скручивается Крик, он нырял как дельфин, обходил заходящее солнце идеальной дугой.
Брааааам! — обрушился здоровяк, время побежало вперед, слегка вихляясь, стараясь настигнуть упущенное. Шепот танцевал со стрелами. Одни он сшибал в воздухе, другие пропускал мимо, схватывая подмышками и коленями.

- Лизер! — он остолбенел от звука своего имени. К голове его несся шар, раскрученная на ременной петле погибель. И откуда только взялся этот глитонец? Крик не успевал, и Шепот тоже. Лизер поднял руку с зажатой в ней гизармой, и ее вышибло кистенем, отбросило в сторону, а глитонец навалился на него всем весом, смял, опрокинул, покатился вниз, не выпуская Лизера из объятий. На лицо тому лилась кровь. Это тот самый глитонец, Шепот не добил его! Кровь заливала глаза Лизеру, лезла ему в рот.
- Бей! — кричал кто-то из братьев, издалеко слышались удары железа о железо. — Пальцы! Пальцы!
Глитонец отвел голову назад, сквозь багровую пелену Лизер различил его рогатый силуэт. Глитонец был совсем молод, моложе его. Рога не успели еще разветвиться. И тут глитонец обрушил свой лоб на лицо Лизера. Скула разлетелась вдребезги. Лизер завылю ему казалось, он ревет, как раненный зубр, на деле же он еле слышно пищал.
- Пальцы! — донеслось как из-под воды. Лизер увидел свою руку, полную грязи, она лежала раздавленная, дохлый паук. «Почему нет?» — подумал Лизер и вляпал полной горстью в глаза глитонцу. Тот замычал и отдернул голову. «Давай дальше», — сказал Лизер голосом Шепота, запихал пальцы в дыру на шее врага и изо всех сил дернул.

Ночь они встретили на берегу. Крик и Шепот заходили в воду медленно, тихо повизгивали, как дети, подначивали друг друга, у кого стручок съежится сильней. Лизер вышел к реке, сполз на колени и упал в воду. Ничком, как умер.

#писатьбольшенекому #крикишепот

Как сделать попсовый мотив более хоррорным? Добавить в Toxic нервных скрипок.

«Девушка, подающая надежды», откуда этот трек, весьма странный фильм: героиня мстит парням, которые готовы овладеть ею, пока она якобы пьяна, все это — след давней травмы, девушка последовательно закапывает ее участников, приберегая самое холодное блюдо главному герою, и потом весьма резкий финал, если любите нестандартные revenge movies,не пропустите:

https://m.youtube.com/watch?v=_R5s5h_MTCQ

#какэтосвязано #justsound

Ниротка подбрасывала пингвина, тот взлетал в нездоровое янтарное небо на метр над ее головой, не более, и грузно падал. Ниротка подхватывала пингвина у самой земли, каждый раз все ниже и ниже, уже чиркая костяшками по слежавшемуся снегу, все ждала, что пингвин издаст хоть какой-то звук, хоть писк, хоть чирикание. Но он взлетал и падал, взлетал и падал, как камень, как кукла, набитая песком.
Ниротка рассвирепела и грохнула его оземь, чтоб почувствовал, чтоб все кости лязгнули. Пингвин завалился на бок, из рассеченной шкуры сочилась бурая кровь. Пингвин перекатился на лапы и, не обращая внимания на Ниротку, а уж та дала волю бешенству, шипела, драла доху ногтями, пинала член, вылепленный из снега Сидориным и Райнисом, член обледенел, Ниротка ушибла об него пальцы, и орала совсем уж неприкрыто, проклинала пингвина, что косолапо убегал прочь, в вечную тьму, ее протуберанцы вонзились в янтарный купол, рвали его и пожирали, свист поселился в костях, еще далекий, он уже дрожал тонким напевом, и нельзя было выбросить его, отторгнуть, забыться, станция «Горизонт» полыхала огнями святого Кислева, в антенны дальней связи лупили молнии, беззвучные, линейные, над станцией расползалась тьма, и пингвин добежал-таки до предела, пробил желтушную стену купола, на миг его силуэт стал белым, но потом в него ворвалась тьма, вонючая, полыхающая, как лужа горящего мазута, пингвин нырнул в нее, и Ниротка видела, как неспешно и величаво скользит он внутри тьмы, как зарастает дыра в боку, покрывается сияющей коростой, как пингвин разевает клюв и о чем-то говорит — это речь, сколько вам повторять, они говорят! —другим пингвинам, которые резвятся вокруг. Но тут сзади налетел кто-то крупный — «Измайлов, черт тебя дери!» — закричала Ниротка, но тот не слушал, тролль, а не человек, шагающий экскаватор, он волок Ниротку в сторону шлюза «Горизонта», и сколько бы она ни проклинала, но правота его была, как железнодорожный костыль — тяжелая и острая. Ворота шлюза отсекли первые струи тьмы, те, что попали внутрь, съеживались и испарялись на глазах, оставляя по себе жирную креозотную вонь. «Пингвин, — встрепенулась Ниротка, дура, какая же ты дура, — Мы должны забрать его внутрь». Тьма пялилась на нее во все иллюминаторы. Тринадцать сантиметров стали и искусственного хрусталя отделили их друг от друга. Райнис вздохнул, притушил окурок, он уже обжигал пальцы, и положил руки на клавиши. Чайковского Ниротка не вынесла бы. Сегодня давали Бетховена.

#retrosovietwave #какэтосвязано #писатьбольшенекому #япишуэтовосне

Сильная, пугающая и забавная книга. Отец-гей, который всю жизнь борется со своей идентичностью, дочь, которая осознаёт себя лесбиянкой, и находит себя, семья, которая живет в старинном особняке, по совместительству, похоронной конторе. Вопросы, «Улисс», запонки, карта «Ветра в ивах», грузовик, случайность или самоубийство, менструация и мастурбация, покажи бицепс, у меня там лодка, не хочешь покататься? А ещё это комикс. #мужественность #какэтосвязано

Острова и патроны

Бывая полон космической злобы, приходил я к берегу, откуда смотрел на острова и патроны. На островах горели огни, в пещерных домах, похожих на головки сыра, жили женщины, которых я убил, во гневе или по распоряжению. Островов было много, целая гряда. Я не видал архипелага сверху, но думал о нем, как о спирали, что заворачивает свой рукав противу солнца.
Патроны я приносил с собой, перебирал в ладони четырех любимчиков: тупоносого, глупого Кругляха Кицу, нас познакомил залетный жиган, вжал наган в самое брюхо и туда же разрядился, белого, до блеска полированного Дона, дожидался меня в винтовке, она лежала с самого краю, точно не желала делить крышу с убийцей, тот уже окочурился, смотрел на меня непонимающим мальчишечьим взглядом, глаз-то я ему и высек, сел на крыше, свесил ноги, нож о куртку его вытираю и свищу, настроение такое хорошее, подцепил винтовку, весу в ней, как во флейте, патрон мне в руки и упади, Крамм — черный, как из угля точеный, дьяволова пуля да в картонном кителе, пережил со мной двести нападений, тридцать охот, пять самоубийств и свадьбу, ух и крут этот Крамм, бешеного нраву, поэтому с ним ладит Лали — стеклянная, ненастоящая пуля, подарок, я знал, что выпущу ее в сердце той, кого решусь убить навсегда.
Я приходил сюда, желая пробить себе пулей висок, перенестись туда, где жили женщины, которых я убил. Остаться на островах.
Потом я возвращался, пил ледяной цикорий, кашлял с самокрутки, крутил новые, про запас, из газеты или путевого листка, давил таблетки, прикручивал керосинку, но так, чтобы язычок пламени трепетал, обещал, винился. Засыпал в узкой, как гроб, кровати, открывал глаза, утро? вечер? сморкался, обжигался морковным чаем, шел в контору, открывал гроссбух, или как там он нынче, дышал на пальцы, грел в ладони пузырек с чернилами, ждал пока за фанерной стеной с грохотом опростается Гольдман, он выходил, поправлял китель, приглаживал волосы, бил кулаком в дверь и орал конвойному: «Заводи».
Следующие восемь часов были длинными.
Я старался не смотреть в лицах тех, кого подписывал, катал меж пальцами Лали и думал об островах, мечтал о теплом дуле у виска.
Иногда я даже улыбался.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне

Artist: Alfred Kelsner #vintagescifi

Если твой отец инженер, ты видел аварийную посадку ковчега.
Если твой отец филолог, ты слышал, как матерятся лиелены.
Если твой отец дирижер, ты знаешь, как поет искривленный металл.
Если твой отец строитель, ты понимаешь, как поведет себя в вакууме монтажная пена.
Если ты хочешь быть, как твой отец, вступай в ряды детской краснознаменной штурмовой бригады, мы обещаем дело по плечу и место в истории.
Если твоя мать — безымянная фабрика яйцеклеток, ты видел взрыв сверхновой с капитанского мостика.
Если тебя воспитали роботы, которые пахли феромонами твоей матери, ты помнишь, что роботы — тупое сервисное решение, никакого разума у них нет, ни в каком уважении они не нуждаются.
Если ты хоронил тысячи маток с аграрной Веги 7, ты помнишь инструкцию: «Хитининовые брюшка раздавить, убедиться, что тельце насекомого разорвано не менее, чем на три части».
Если ты хочешь вырасти, как твоя мать, то тебе верная дорога на факультет Суррогатного лидерства, а стипендию стоит потратить на курсы Принудительной интеллектуальной контрацепции.
Если твой брат — патриот, как Целий Умелий, то тебе надлежит усесться поудобнее и изучить последние три часа его жизни, ведь ты не хочешь повторения, ничего хорошего он не сделал, но эти часы — поучительное чтение:
«Я давно тобой восхищаюсь, — пишет Целий Умелий тебе в Истинаграм, верификация чувств на его стороне, буквы не врут, Целий бьет штыком прямо в сердце, — я смотрел все твои ролики, я представляю, что это мой член у тебя во рту, это его ты облизываешь так невинно и, в то же время, так порочно. Я бы хотел тебя трахнуть, но я уже мертв».
«Ты моя мечта с детского сада, — пишет Целий и кусает губы, — я мечтал бы стать твоей моделью, ты окунторовала бы меня, запекла в гипсовом гробу, проложила гроздью диодов, я был бы тебе трупом искусства, но я уехал, прости это навечно. Да, еще я хотел бы отодрать тебя в зад».
«Ты такая необычная, — пишет Умелий от руки, царапает готический шрифт, путает буквы, наклон левый, буквы вразнобой, он идет под руку с диктовкой, — я раньше никогда таких не встречал, но ты даже доступ мне не откроешь, ты всегда занята, лицо закрыто, руки в беспрестанном моушен, ты жидовка, это заводит, засунь в себя чернильную ручку, я так не смогу, ты кончишь в себя ею, и алые чернила растекутся по твоим бедрам, как притоки Амазонки. Да, это я тебя отымел».
«Почему ты ушла, когда я нуждался в тебе сильнее всего, — это бумажное письмо, с ним Целий Умелий возится дольше всего, — здесь не отбить красную строку, ты свалила, как валят насмерть, так твой отец бил дичь, я помню, эти косули и кабаны еще дышали теплом, но дыра от пули всегда была черной. Холодной. Ты холодная? Мразь? Говорят, такие дают жарче всего. Я скучаю. Береги себя».
«Просто будь моей! Хотя бы миг! Хоть раз?» — вопит он войсом, сообщение сохраняется, Целий пытается стереть его у тебя, но нет, его уже слушают.
Твой брат Целий Умелий рассылает предложения и дикпики всем шести тысячам контактов, напоследок жонглируя согласием и отказами. «Да», — неожиданно много.
Все хотят переспать с Целием Умелием.
Он разворачивает бархатный сверток, там тертый ТТ и две опасные бритвы. Целий Умелий закрывает глаза и резко, как прыжок с клыка на скалы, разбирает-собирает пистолет, туда-сюда и так восемь раз. Бреется насухо. Открывает глаза и изучает их в зеркало.
Дочего он невзрачен. В двенадцать тридцать шесть он встретит тирана на ступенях библиотеки Ленина и оформит ему мозамбикский дрилл.
Если ты ему не помешаешь.
Ты ведь верный? У тебя порядок с чувством юмора? Ты слушаешь интересную музыку? Твой фавор — черный? Ты слышал вкус соленой карамели?
Кто твой отец? Помнишь его?
Кто твоя мать? Чтишь ее?
Это твой брат? Тем лучше.
Встань под пули.
Прими на себя.
Встань под пули.
Сегодня.
Сам.
Встань.
Ты — герой.
Истинный герой!
Твои дети будут жить сыто и правильно.
Выходи.
Выходи.
Библиотека имени Ленина, двенадцать тридцать шесть.
Судьба нации в твоих руках.
Ты уже написал свои письма?

#писатьбольшенекому #какэтосвязано #нетинебудет #думаймолча

Это дико крутой и стильный ролик, вызывающий у меня некоторое замешательство:
Это реклама Роллс-Ройса? А его надо рекламировать? Причём вот так?
Почему именно Виктория Модеста - модель-ампутантка? Соединение человека и машины?

Сам для себя я отвечаю банально: были деньги, делали искусство. Сделали. Смотрим:

https://m.youtube.com/watch?v=jeJMVmOl6pI

#vishot #какэтосвязано

Бег солнца по краю поля

Когда мы говорим про твои ноги, ты щуришься. Это непроизвольное. Ты не знаешь или только догадываешься о степени моей осведомленности. Я же знаю о тебе все.
В восточную кампанию направленным на стену плотины взрывом тебе оторвало ноги. Лейб-медики решили тебя спасти, хотя шансы кололился 40 на 60.

Первые шаги дались тебе удивительно легко. Первые ноги отлили из жидкого хрусталя, вместе гравитационного яблока поместив внутрь гранатовый сок. Фантазия ли хирурга, воля стеклодува, но первый дни ты ходила на бутылках.

Кто велел поменять эти восхитительные сосуды на дерево? Я помню наше первое соитие. Иначе не скажешь: пьяная в горький дым, он пропитал твою кожу, я чувствовал, что пробираюсь сквозь тебя, иду через лес, ты одурающе очеловелась. Ты сжала меня лакированными бедрами. Я повис над твоим лоном, отбросил руки, как крылья или фалды фрака. Пальцы нащупали разведенные позади щетинистые щиколотки. Ай! Это не жесткие волоски. Из твоих ног торчала стружка. Я занозился о тебя и в тот же миг отдал семя бездне. Тогда-то ты и задымилась.

Я говорил с тобой во сне. Днем мы не виделись неделями. Но в сны ко мне ты исправно приходила. Хотя двигаться, на деле, не могла. Когда мы встретились, я возмутился: «Что это? Ноги? Почему они теплые? И вовсе это не ты!» Тебя подменили. Я точно знаю, ведь я помню твой запах, когда ты приходила во сне, я преотлично его распробовал.

Потом оказалось, что я немного не рассчитал. Швы воспалились, плоть не прижилась, и ноги тебе отрезали чуть выше, чем до происшествия. Ну, ладно! Заметно выше. Ты лежала без сознания, разбросав по мокрому ложу из шинелей огненные свои волосы, фельдшер с двумя сосульками усов дергал тебя за руку, всхлипывал, делал искусственное дыхание, но тут не справился бы сам Саваоф — вдохнуть что-либо в уснувшую твою грудную клетку было невозможно. Фельдшер поскользнулся и упал рядом с тобой, отвалился навзничь и лежал желтым лицом в сиреневое закатное небо, перечеркнутое горелой готической башней. Фельдшер смотрел на скелет костела, с обугленных балок и нервюр молча следили за ним тощие, ветер носил их как золу, вороны. Фельдшер моргнул. Миг обжег его негативом. Миг — и вороны стали белыми. Миг — и сознание подтащило на веревке уверенность, что так было всегда. Фельдшер икнул. Стеклянные шары, что грузилами стягивали сеть по углам, негромко звякнули. Фельдшер вяло сопротивлялся. Стать объектом охоты, привлечь тех, с той стороны — вот что ему удалось. Вороны сорвались с ключиц и ребер костела, слепящими белыми стежками прошили фельдшера и забились, зароились в его опрозрачнейвшем нутре. Тебя же они не тронули, в брезгливости своей обстреляв пометом по контуру, точно меловой чертой.

Третьи ноги были из чугуна. Как занесло тебя в эту дымную зимнюю глубинку? Ты забыла. Мастер был стар, из впадин на лице его и шее росли хвощи и черные бородавки, артрит согнул ноги и руки паучьим манером. Мастер курил известь и пел густым тенором. Ты лежала на верстаке, мастер приспособил для этих нужд громадный кульман, заменив чертежную поверхность, сплошным агатовым экраном. Ты не спала. Разучилась. Дни хрустели снегом за окном, ночи гудели поездами на станции, пес скулил, пока мастер не впустил его, бедолага заполз под лавку и пропал там. Солнце. Ты не видела его тысячу дней. Лето. Ты похоронила его в сердце. И это бдение, без смены дня и ночи, без разговоров, под бесконечное пение мастера свели тебя с ума. Ты представила себя пропавшей царевной.

Вот вас ведут в подвал, ты тянешься к юнкеру, он был мил к тебе, приносил чай, его бледные щеки покрывались румянцем смущения, когда он смотрел на тебя, а теперь он отворачивается, ты тянешься без мольбы на прощение, просто тебе нужно его тепло, два грамма, кожа к коже, последний миг, взаимность, признание, но юнкер отдергивает себя, будто вырывает из той реальности, где всех вас гонят в подвал, отца и маменьку, Равеню и Глотика, даже доктора Боткира, он в ночном, ты видишь, вокруг его глаз залегли круглые, глубоко въевшиеся в кожу, тени — доктор погружался в Эйдос, даже теперь спасал людей, вас спасал, краснобокая вы плесень, ты не выдерживаешь и выплевываешь все в это в юнкера, и слова твои, обученные, годами настоянные во французском савате, сшибают его с ног, юнкер летит кубарем, палас, что прежде смирно лежал себе, пеленает его и сдергивает на пол еще двоих душегубов — нет сомнения, ничего доброго в подвали они с вами делать не намеревались, точно опомнившись, отец принимает стойку и возвещает царский указ, и Россь слышит, Россь грохочет, отдаваясь во всех уголках и захолустьях, и распоследний чужак в странно пределах слышит приказ последнего царя, мышцы отца наливаются силой, распирая спальный его костюм, маменька распахивает крылья, школа рязанского журавля, эй, дурошлепы, зазевались Равеню и Глотик, но ты с ними, ты с ними, вы образуете боевую призму, и тут на стук ваш и грохот, и прочие приготовления, с подвала, с коридора и просто отовсюду, как тараканы, что заполонили Отечество, лишили вас сил, обрекли на позорную казнь — ты уверена, ничем иным подвал закончиться не мог — замыкают вас в комнате юнкера и просторабочие, краснобокие и замазанные, только нынче вы готовы. В образовавшейся тишине они шумно дышат. Доктор Боткир обводит всех пронзительным взглядом, достает черные рыбьи очки — Эйдос выжигает глаза — и спрашивает: «Ну-с, господа, приступим?» Ты кричишь.

Мастер вдел тебя в чугунные ноги, постановил тебя, как статую, раздернул шторы, приглашая утро ворваться в обескровленное твое тело. И ты захлебнулась этой чистотой и отчаянием. Ведь чугун был отлит единым куском, без сочленений и надежды на движение.

С евреем вышло вовсе неладно. Он сопротивлялся, но трехгранные штыки и непреклонность герра майора произвели должное впечатление. Каморка еврея под мостом пропахла унынием, радикулитные свечи жирно чадили, трупик крысы, распятой на крохотном верстаке, ссохся до куколки, того и гляди, вылупится из нее нечто. Тебя принесли на носилках, роскошный плащ графа скрывал твое тело, подставляя взглядам лишь восковое, обтянутое свадебным шёлком лицо и расколотое солнце прически. Герр майор стукнул тростью об пол, еврей уронил взгляд и плечи, так и стояли друг напротив друга, пока один из солдат не ударил еврея по щеке, голова мотнулась, солдат отвесил еще удар, еще, слюна или зубы, яркие в полутьме подвала плевки света высекали эти удары, и, точно отвечая, пошла звонить, отвешивать поклоны колокольня. Еврей упал на колено. Ты остро вздохнула, точно вскрикнула. Герр майор прикурил и тут же затушил сигарету о трупик крысы. Тот расползся, завонял, и вся каморка еврея разом прогоркла, отчаяние свернулось молоком, створожилось бедой, набрякло. Солдаты срывали со стен карты и гобелены, с них перхотью сыпались сцены охоты и свежевания оленя. Один из солдат торжествующе закричал: на стене под картиной со спящим человеком — внимательный взгляд опознал бы в спящем еврея, тот же локоть, тот уже узкий серп плеши, та же косорукая поза, те же сапоги, но увлеченные находкой солдаты перекликались как грачи — на стене были процарапаны верные буквы, и эти глупцы решили, что смогут своею рукой повторить бессмертное деяние и наделить глину жизнью. Еврей едва заметно коснулся твоей руки своею птичьей лапой. Ты вздрогнула. Он начертил тебе на ладони один лишь символ. Ты распахнула глаза и сердце. В этот миг клепсидра перевернулась, и запорный механизм выбил фанерный клин из паза, выдвинул засов и намертво заклинил его зубьями четырех шестерен. Еврей упал на спину и жирно улыбнулся алыми зубами. Так сгнила эпоха.

Рыбак отряхнул руки от чешуи и придирчиво оглядел сотворенное. Ты лежала, дурная от деревенского наркоза, в голове лопались мыльные пузыри. Рыбак сгрузил тебя в лодку. Ты слышала, как скрипит одна уключина. Раз-раз-раз. Холод отрезвил тебя. Вода хлынула в легкие. Ты забила руками, выдувая литры пузырей, ударила хвостом. Хвостом. Морская ведьма дёрнула лицом, глядя на сапожную дратву, стянувшую твои бедра, расхохоталась и принялась лупить себя по ляжкам, выкрикивая: ну, где твой принц, твой возлюбленный, вернулась? приползла на брюхе? Кто же отнял твои ноги? Кто вернул тебе хвост? Ты молчала, слушая, как закипает азот в крови.

#писатьбольшенекому

Когда твой дилер Чайна Мьевиль #vishot #зрижри

Девочка, по которой скучает ветер

Гонку посадили перед огромным белым листом, он лежал на чем-то, что Гонка приняла за наклонный чертежный стол, но это был экран. Гонка попробовала его пальцем, экран мягко прогнулся — умная пластмасса!
- Считайте, — велела экзаменатор, выставила таймер на полчаса, активировала стол и вышла из комнаты. Поверхность под листом нагрелась и мягко засветилась.
- Расчет начат, — звонко, на треть октавы испуга, доложилась Гонка, — работу выполняет Гонка Тридева.
Она обернулась, полная надежды, что не одна в этом гулком, космически огромном помещении, но зал за ее спиной был пуст. 
- Нет, — Гонка провела рукой, сжимая иллюзию, чувствуя, как она покалывает пальцы. Пространство позади напоминало органный зал: из стен росли трубы, похожие на топливные ступени ракет, их перевивали трубы поменьше, проклепанные сотней белых кнопок, из них росли совсем уж тонкие антенны, и весь этот седой, цвета первородного снега, лес едва заметно пульсировал, расширялся и опадал. Точно слушал Гонкин голос. Ее заперли с Машиной. Но это ничего не меняло.
- Расчет начат, — повторила Гонка, опустила руку на стол и с визгом отдернула, прежде плотная, упругая, теперь превратилась она в топкую мякоть и с жадностью поглотила пальцы Гонки.
- Проблемы? — голос экзаменатора заставил ее вжать голову в плечи да так глубоко, что уши спрятались в свитере.
- Никаких, — пролепетала Гонка. Стол обволок ее пальцы и посасывал, всхлипывая. В такт этим звукам зазвучали пучки антенн. Они тянули воздух, вскрикивали и отпускали его назад с ритмичным воем.
- Воздух на тридцать долей состоит из аргона, семь — пары ацетилона, семнадцать — либидий, шесть долей кислорода, сорок — неотфильтрованные массы малого значения, — от кончика стилуса Гонки, который она вдавливала в экран, поднимался едва заметный синеватый дымок, — площадь экзаменационного пространства: восемьсот сорок три метра вглубь, триста сорок восемь с половиной метров свернутого пространства, шесть точек актуального использованных узлов мотивации, тридцать четыре излучателя негативного восприятия.
Из стола вырвались протуберанцы, они продлевались на несколько дециметров вверх, некоторые выбрасывались вровень с головой Гонки, отпочковывая в воздух мельчайшие частицы, они дрейфовали и барражировали, посверкивали в лучах ламп дневного света.
- Сто восемь, — сочла их Гонка, — сто двенадцать, массовое деление на шесть, на двенадцать.
Стол неожиданно зажал руку Гонки, стянул плотно и начал медленно выкручивать. Паника! Гонка прикрыла глаза, как учили и попыталась сосредоточиться на дыхании, не отпуская счет:
- Триста восемь тысяч шестьсот три активных точки внимания, две, одна. Гонка Тридева выдыхает ноль запятая восемь, четырнадцать сорок кубических метров глиацулярной амброзии, что в пересчете на литры...

Из класса Гонку отпустили не сразу. Хирург полчаса возился с ее рукой, налаживал порванные струны, сводил хрящевые мосты, трехмерным паяльником распечатывал и сочетал кости. Гонка старалась не смотреть, а потом взглянула и заревела. Хирург дал ей петушка на палочке, и тот был настоящий! Из жженого сахара. Гонка отломила петушку хвост и спрятала в кармане передника, ей опять разрешили надеть форму.
Когда хирург с нею закончил, к Гонке подошли две женщины в строгих костюмах Бойфлота Земли. Обе одинаковые, обе улыбчивые и смелые. У правой на щеке была ямочка, как след от пули, а левая улыбалась, не размыкая губ, Гонка знала, что во рту у нее нету зубов. Стесняется.
- Ты Гонка Тридева? — спросила та, что ямочкой.
- Угу.
- Мы принесли тебе подарок, — вторая улыбнулась Гонке широко-широко, и она поняла, что ошиблась, зубы у нее были, просто вся гортань светилась синим. Эта женщина зубами грызла лиелинов.
- Благодаря тебе мы сосчитали их атомарный вес, количество судов за орбитой Нептуна и узнали кусок их кода.
- Я не знаю, — смутилась Гонка, какой еще код. Потом вспомнила Машину.
- Тебе и не надо, — обе одинаково присели перед ее коляской и взяли в теплые свои ладони руки Гонки. Женщина с ямочкой дохнула на Гонкины новые пальцы. Вторая женщина положила ей коробку на колени.

- Запомни, Гонка Тридева, тебе благодарны Система и Флот, — глядя ей прямо в глаза, сказала женщина с ямочкой.
- Ты хочешь туда? — спросила вторая, и Гонка увидела, что все горло у нее искусственное, и под одеждой скрывается лабиринт из шрамов, но женщина сидела ровно, никак не выдавая боли, что терзала ее постоянно.
- Хочешь на передовую? — спросила женщина с ямочкой и стиснула Гонкину новую руку.
- Очень.
Обе встали и одинаково резко отдали Гонке честь.
- Открывай, — велела та, что с ямочкой.
- Ты готова, — подтвердила вторая.
Гонка откинула крышку на небольшой, под нефрит напечатанной коробке, и вынула оттуда прозрачный ключ с двумя иероглифами: «божество» и «ветер».
Слезы брызнули и мгновенно высохли.
Гонка скорее услышала, чем ощутила — пальцы на ногах, они молчали десять лет, десять лет, пока Гонка училась считать все на свете. Пальцы на ногах шевельнулись.
Гонка, покачиваясь, опираясь рукой о коляску, встала.
- Я готова.

#писатьбольшенекому #япишуэтовосне #какэтосвязано

Посмотрели «Никто» Найшуллера (Хардкор) с Оденкирком (Сол). Решил, что надо написать про мой вечный танец со Зверем и то, как удивительно, когда люди надолго теряют себя и не слышат собственной кожи, огня и тени.

Посмотрите сами, славный боевик, попсовый, понятный, но приятный, бодрый, стреляльный и забавный:

https://m.youtube.com/watch?v=bZOHmDYCo2I

#vishot #зрижри

По заказу Великого Русского Писателя Сергея И. почти про секс

Рукописи горят и корчатся

Как станешь с этим справляться
Лягу и поною
Есть ли иные способы?
Что? Унять тоску? Решить? Еще сильнее испортить вечер?
Ты веришь в какую-то зависимость...
Бляяяяяя, слов и дела? Или чего?
Ну как оно само пропало?
Да черт его знает, взяло и пропало
И все, брык и лапки свесил?
Вообще-то прям сейчас я могу думать только о твоей круглой жопе
И все, похрен педику чулки, забить на рассказ?
Предлагаешь жалеть себя? Или переписать по памяти?
Все лучше, чем забить
Забить — универсальное решение. Нет текста, нет проблем
Откуда знаешь, что я кинестетик?
У нас что ни диалог, тот перестрелка. И ты смешно поджимаешь губы
Каким тебя растили?
Наверное, требовательным. Жадным до внимания
А почему ты говоришь, как из книги?
А что мне хуями тебя с ходу обсыпать? Или на латынь перейти?
Латынь — очень по-книжному. У тебя все герои так разговаривают?
Слушай, классная тема. Вот ты чего от нашего диалога хочешь?
Я хочу, чтобы ты меня в финале выебал
Откровенно
Но это тонкий момент. Диалог - это мембрана, надавишь сильнее — она не откроется
Не путаешь диалог с клитором?
Ахахаха, смешно!
Это приближает меня к анонсированной цели?
А ты уже прям приметился?
Не понимаю смысла не трахаться с симпатичными девочками
Не вижу смысла давать тем, с кем не ищу чего-то большего
То есть, ты занята?
То есть, у тебя не хватает упорства?
Пикировки — самое приятная часть ухаживаний, особенно, когда можно коснуться оппонента
Ты когда-нибудь хотел мужика?
Нет, но сто раз думал
Это неприятные мысли? Тебе стыдно?
Лет в шестнадцать еще было стыдно
Почему мужикам западло быть геем?
У меня даже глава в романе такая есть
А ты писал его с прицелом на славу или просто так?
А ты сказала мне про секс для азарта, ты так флиртуешь? Или чтоб подразнить и слиться?
Зачем бы я вообще стала с тобой общаться, если бы не хотела от тебя чего-то?
Тебя учили отвечать вопросом на вопросом?
Меня учили не верить однозначным ответам
У тебя вк есть любимые цитаты?
Возможно
А кино, ты цитируешь каких-нибудь героев?
У меня есть один любимый герой
Жги
Мориарти
В новом Шерлоке?
Ага
И чем же он тебе так мил?
Он вообще не милый. Он непредсказуемый. С ним невозможно ощутить, что мир остановился
Тебя быт что ли задолбал?
А что ты предложишь? Сменить работу? Позу? Айкос на другую, аналогичную херню?
Ты все еще куришь?
Зачем изменять любимым привычкам? Обожаю этот вкус, запах, мундштук. Классные ощущения. Сказочка
Слово-то какое
Бесит? Не нравится? Не такая я?
Как кто? Для чего?
Ну зачем-то же ты мне пишешь. Или все от хуя?
Брррррр, это ты мне поебаться предложила...
Конечно, сколько мне еще терпеть? Ты же не предложишь
Я готов
К чему ты там готов? Чему вас учат в закрытой школе для вежливых мальчиков? Цветы дарить?
А ты - открытая девчонка без комплексов. Я: гоу ебаться, ты: пожалуй, ты мне нра, гоу. Так?
Признайся, тебя заводить и отвращает идея секса на первом свидании. Ты подсчитываешь урон. Шлюха - раз сразу дает. Красивая - поебусь и сбегу. Что еще тебе не по нраву?
Я не считаю тебя...
Ай, да завали ты! Мы будем целоваться?

#писатьбольшенекому #какэтосвязано #зрижри #нетинебудет