п.ч.

бери меня за руку и побежали по садо-
вому, огибая неряшливые вокзалы,
выставившие напоказ эрегированные
поезда; дорогущие машины с синими
мармеладками мигалок; автозаки у
навсегда теперь окультуренной ямы;
огибая узбеков на трёхколёсных вело-
сипедах; зевак на чистых; стаю сусли-
ков и комнату с замёрзшим морем;

но что нам кольцо, вся москва теперь
наша, и мы несёмся мимо мусорок на
вднх, точно зная, что в какой-то из них
востроносая мышь облизывает упаков-
ку от эскимо; наши шаги эхом разнесут-
ся по читальному залу в надувном па-
вильончике порядка слов, где тени на-
ши в поисках приговского томика ещё

бродят под строгие взгляды постояль-
цев, но нам смешно; и мы хохочем на
лавочке, у которой рабочий и колхозни-
ца подмигивают нам и протягивают
серпомолот; держи меня крепче, пом-
чимся мимо коматозно-спящих элек-
тричек; пик-овских уродин на бутыр-
ской; мимо вечно ремонтируемой обща-

ги; мимо уютного соседства яндекс-лавки
и единственной приличной московской
шаурмичной; промчимся меж фалличес-
ких высоток на дмитровской; с парой
банок вольпертингера выскочим на
колючий газончик подле автомойки;
нет, долго сидеть нам нельзя, вставай,
вставай, нас ждут странные цыганские

дети у мусорного бака, комната гафа дав-
но открылась, мегаструктура втб арены
прощально плачет слезами миллионов
болельщиков и провожает нас на вок-
зал, где я сажаю тебя на несуществую-
щий двухэтажный поезд, следующий в
неизвестность, каждым километром
пути стирающий день сегодняшний.

09.28.22.

Ева



Снова я сидел у подножья её кровати, пол был грязный, но это ерунда, кровать уносилась вверх, в бесконечность, я сидел, маленький и скрючившийся, далеко внизу, ладонью левой руки сжимая виски, правой сжимая её ладонь. Кисть была ледяная, и я никогда не смогу отогреть её, я знал это наверняка. Ева умирала, а я не понимал, чем она болела, но мама говорила о чём-то лёгочном, да и какая разница. Когда она кашляла, я затыкал уши, страшно было слышать сип, брехание, отскакивающее от нежно-зелёных стен, но я всё равно слышал и тихонько плакал. С чудовищной высоты спускалась прядь её волос, я вам не говорил, какие волосы у неё были? Они похожи на колу, вроде чёрные, но если поднести её волос к свету, он вспыхнет бордовым, сделается прозрачным. Ева никогда не расчёсывала волос, даже когда была здорова, хотя я смутно помню это время. Они тянулись к самым пяткам, грязные, свалявшиеся, идеально прямые. Прикрывали её ноги, изрезанные как спереди, так и сзади. Ева не любила показывать порезы, носила длинную чёрную юбку в цветочек. Однажды мы сидели с подругой в каком-то дешёвом кафе, и она вдруг обронила вскользь, что кажется видела мою сестру в парке победы, прогуливающуюся с каким-то мальчиком. Я заметро взволновался и, засомневавшись в том, что видела она Еву, спросил, как она была одета. В длинную чёрную юбку в цветочек, ответила подруга, и всё внутри меня защемило. Когда Ева умрёт, я хочу отрезать кусочек ткани и носить в кошельке, а может я умру вместе с ней. Евочка, ты всегда была худой, аномально худой, в лучшие времена, если и были они, ты весила 36 килограммов, сейчас ты болеешь и смертельно истощена, может даже тридцати не наберётся. Ты похожа на берёзу, тоненькую русскую берёзу, северную и слабую, с рубцами-порезами на руках и ногах. Или на иву, плакучую иву, Ева-Ива, мне хочется плакать. Я люблю обнимать тебя сзади со спины, сжимая твои остренькие плечи, уткнувшись носом в волосы. Ева раскатисто раскашлялась, время семь, пора дать ей лекарства, хотя они заведомо бесполезны. Но мама настаивает чтобы мы всё делали по предписанию того плешивого доктора, Еве надо пропить курс каких-то таблеток с длинными путанными названиями. Таблетки выскакивают из рук и рассыпаются по комнате, скачут, прыгают, закатываются под все поверхности, даже туда, где и щели-то никакой нет. Я бросаюсь их собирать, но они ускальзают от меня, подкарауливаю большое розовое колесо, хватаю, оно с хохотом ускакивает под шкаф, а там его никогда не достать. Ну какой смысл в лекарствах, если они не помогают, но мама велела давать Еве таблетки точно по времени, я раскрываю её запёкшиеся губы и запихиваю ей в рот белый кружочек. Я бы хотел поцеловать эти кровавые губы лечь ей на грудь и умереть вместе с ней, но её мутные глаза не узнают меня, мутные и красные, океанчики лопнувших капилляров. Я целую её в ледяной лоб, она уже мертва, живые не могут быть так холодны. Какая же ты миниатюрная, Ева, Евочка, мне всегда нравилось обнимать тебя и ощущать твою маленькость, маленьковость, а ты чуть смущалась и краснела. Но сейчас твоя кожа бледна, никакой румянец больше не вскочит на щеках. Ты не узнаёшь меня, а таблетки не помогают, ты кашляешь и твоё тело трясётся, а таблетки не помогут, но я знаю, что на Васильевском острове живёт один старичок, у него есть такие, что могут подействовать, он снился мне вчера и сказал об этом, намекнул, засмеялся и подмигнул, а я проснулся и заплакал. Мне запретили оставлять тебя, даже в туалет я могу отлучиться лишь на минутку, но ничего не поделаешь, мама на вахте, а старик живёт на десятой линии, всего час хода, а у него есть таблетки, и вообще, как это глупо, болеть в Петербурге, банально, неоригинально. Пока, Ева, солнышко, я лишь ненадолго отлучусь, мне надо достать таблетки, они действительно могут помочь, он так сказал во сне, не говорил, но подмигнул, и я понял его намёк. Я натягиваю пуховик и выхожу из парадной на улицу, а она пуста, ни машин, ни пешеходов, стоят мёртвые дома и мёртвые магазины больше не светятся. Холодно, вжимаю голову в плечи, и бреду к Литейному глядя под ноги.

На мосту стоит человек, девушка в белом халатике, я знаю, что это ты, Ева, но ты не замечаешь меня и прыгаешь в воду. Фонтанка забирает твоё тело и уносит, я гляжу, как ты плывёшь на спине, ты легче воды и никогда не сможешь утонуть. На невском тебя сбивает красный туристический автобус, как в Лондоне, визг тормозов, кровь, но я не смотрю. Ты падаешь с зингера к моим ногам, я опускаюсь на колени перед твоим окровавленным телом в красных тапочках, мёртвым не нужны таблетки, можно разворачиваться домой, но впереди ещё столько равнозначных смертей, ты можешь погибнуть совсем иначе, только это не имеет значения. Суть, понимаю я, суть в том, что ни в одной из этих вариаций твоей кончины нет меня, а это неправильно, мы должны умереть вместе, только тогда круг сомкнётся и история кончится. Вот столовая номер один, куда мы заходили попить чай, ты всегда носила с собой пакетики зелёного чая, ты же помнишь, Ева, ты бесплатно наливала кипяток, а потом мы шли к Ваське, там ты училась, шли за руки, ты молчала, а я постоянно трещал о какой-то ерунде, о которой сам и не думал. Но вот мы выходим на дворцовую площадь, играет музыка из конца Евангелиона, подходим к колонне. Небо краснеет, эрмитаж светится и манит, никого нет, колонна скрипит и рушится на нас, погребая наши тела, в тот момент, как я целую тебя в холодные, безжизненные губы.

11.27.22.

Наблюдение башни



Часть 1. Наблюдение.

В ноябре я вновь переехал в общежитие, но на этот раз меня поселили на седьмом этаже. Из окна моей комнаты, как и из окон всех комнат нашего крыла, видна башня. С момента переезда я наблюдаю её почти каждый день. В отличие от двух высоток, недавно построенных на улице и нарушающих общий архитектурный контекст, башня источает сугубо положительную энергетику, и смотреть на неё - занятие весьма медитативное. Дело в том, что башня - эманация божественной сущности Туум, а поскольку бог Туум - добрый бог, то здание есть выражение его любви к людям. За две недели я выявил и попытался систематизировать несколько состояний башни.

1. Присутствие башни. В ясную погоду башня видна целиком, божественная любовь долетает до людей в полном объёме.

2. Частичное присутствие башни. Башня видна не полностью, несколько звеньев скрывает туман, божественная любовь долетает до людей в меньшем объёме.

3. Отсутствие башни, или молчание бога. Башня скрыта от глаз, божественная любовь утопает в тумане и до людей не долетает.

4. Полное отсутствие башни. Самое интересное состояние. Башня видна (или не видна), но наблюдатель не замечает её. Бог Туум оберегает человека через своё отсутствие в сознании наблюдателя.

Стоит добавить, что в темноте перспектива искажается, и башня, полна свечения и разнообразных иллюминаций, приближается к наблюдателю. Это есть приближение бога, ибо ночь - любимое время Туум.

Часть 2. Башни.

Однажды ночью я покинул стены общежития и направился к башне. Прошёл по улице, пересёк железнодорожные пути, зашёл в здание и поднялся на лифте на самый верх. Открыл дверь и вышел в комнату абсолютного света, исходящего от девочки в белом платье. Это и была любовь Туум, понял я тогда.

12.06.22.

протяни ко мне
руки-веточки

02.18.23.

останься хотя бы реакциями в телеграме
много всяких
но я знаю, эти — твои

02.18.23.

маленьких абхазских коров удобно обнимать

02.18.23.

посуда

отдыхаю под кроватью, на небесах грохочут неизвестные удовольствия, в одутловатой раковине слоится жирная посуда - слышу, чувствую. придётся идти разбираться - все дедлайны проёбаны, откладывать нельзя, отец считает трусом. встаю, дрожу. кёртис ритуально завывает на английском - так и не разбираю, хоть несколько лет учил - придаёт бодрости, словно берёшь здоровенный адреналиновый шприц и пробиваешь сраный пах. мчусь на кухню, выбиваю с ноги дверь, с кулака выключатель. лампочка вспыхивает, шипит и разлетается на множество осколков, один попадает в глаз. боли нет, чувство долга заглушает всё. тараканы угловатыми линиями расползаются по столу, успеваю мизинцем раздавить одного. отвратительно долгий проигрыш — куча ебучей посуды тонет в сале и ванючей чёрной жиже. очертания тарелок не прорисовываются. хватаю это дерьмо и швыряю в окно - с шестого этажа - фарфоровые взрывы - крики прохожих и тяжёлые вздохи самнера. мне нахуй не нужна посуда, пусть разбивается о ваши пустые машины и пустые головы. “где ты, блядь?!” - кричу, вырываю дверцы шкафчиков, расшвыриваю крупы удобряю пол мамиными специями вилками ножами и рюмками. “выходи, сука, я знаю, что ты здесь!!!” выкорчёвываю холодильник, он падает мне на ногу, растеряв всё съестное. музыка орёт громче, переходит в шум-клокотание. точно! пидарский шкафчик под мойкой! победно визжу, распахиваю, откидываю ебучую мусорку и начинаю его душить. белый и бесформенный, скрючившийся и трясущийся, в моих крепких руках он дёргается и шипит конвульсирует но наконец испускает дух наблевав на меня кислотой. кидаю безвольную тушку на стол беру батин любимый тесак и начинаю потрошить. музыка утихает.

08.28.22.

лучшие стихи, чувак, пишутся во время медитаций,
так что ложись на коврик, доставай карандашик и записывай про сладость утренней дрёмы (лучшее время, чтобы сновидеть), про особый вкус хлеба
харрис, если поджарить его, как гренку и про
искусство сварить манку без комочков, про добрую
серёжину маму, обращающуюся к тебе на "вы" и про
его странного лупоглазого кота, чей взгляд поймать неловко, про полярность м-40 с китай-города в три
ночи, в одном из которых, полутёмном, спят бомжи-
мухи, а в другом, освещённом как бесконечный праздник, оживлённые люди уже едут на работу,

запиши, чувак, процесс создания стиха — тот же
лайфсёрфинг, это как следовать по улицам за числом или в детстве записывать номера и марки припаркованных в городе машин в тетрадь с котёнком, как не отвлекаясь за облаком следить в тимирязевском лесу, осознавая самоценность каждого момента и равнозначность их друг другу,

хочется родиться в москве, а затем переехать,
или зарыться в стихи аркадия и уснуть в них.

05.20.23.

Друзья, пока мы сами не можем в это поверить, но свершилось!

Альманашка «Бутырская школа. Печать» вышла в свет и уже находится у нас на руках. Все 70 экземпляров добрались до штаб-квартиры Бутырской школы на Добролюбова, 9/11 в целости и сохранности.

Стоимость одного экземпляра — ₽300. Для приобретения можно написать мне лично или здесь в комментариях. Постараюсь оперативно встретиться с вами или отправить книжку почтой.

Ура!

Летнее пребывание на даче

мошкара кусает спину
сетунь на холме видна
дядя федя ждёт полину
ведь она ему жена (верна)

дождь проходит солнце светит
в луже плавает билетик
нет на свете силы, дети
объяснившей строки эти

06.11.23.

я полол картоху и сочинил ХУЙНЮ

разозлить рыбаков

расходящаяся струна воды
пересекает озёрную гладь
распугивая рыб вызывая лунные всполохи
волнение невидимое нам
отражается от твоего смеха и разбивается об отражение-рябь лесов и почти-всего-неба

06.17.23.

четыре заметки о встрече с мухой

1. поле: расфокусировка

когда нас впервые привели к ней
даже сильнейшие из нас содрогнулись
перед её бесконечным величием
все пять глаз её смотрели в мои два
спокойно и уверенно
моё лицо смешно отражалось в тысячах шестиугольных линз
вместе похожих на темные очки моего отца
я понимал, что она знает про меня всё
я понимал, что она знает и об этом
и это знание питало её
изображение замылилось и мне стало очень хорошо

2. смена оптики

в отеле серёжа хвастался, что сделал отличные фотки
что видно каждый мушиный волосок, каждую щетинку
я слушал его вполуха
я думал что мушиный король поможет мне вспомнить
кошка грациозно прыгает в темноту
рассыпаясь на тысячи ультрафиолетовых отражений кошки
задолго до прыжка, во время, сильно позже
но в этом не было никакого смысла

3. дифракция: тёплые ветра мичоакана

дон хуан сказал мне, что я должен найти своё пятно
мы сидели у него на крыльце
всю ночь я перекатывался по полу и сравнивал ощущения
пока не уснул лицом на восток
утром дон хуан похвалил меня

4. пятно рассеяния

муха знала, что мне нравится кастанеда
и это явно забавляло её
хоботок мерно всасывал сок подгнившей груши
мы тащили её вшестером
невелика цена за знание
которое она отдала мне просто от скуки
койот подмигнул мне, взмахнув хвостом
я запел свою пейотную песенку

@@@

две банки кулинара и стадион водник
нежность твоей руки
в этот бесконечно тёплый июльский вечер
разлетятся на мириады солнечных отпечатков памяти
поднимутся к небу, закружатся и сформируют сеточку-света

@@@

я встретил тони сопрано на полигоне твёрдых бытовых отходов под балахной
он угрюмо курил сигару, опираясь на заведённый эскалейд
тони бландетто в безразмерном пиджаке щурился от солнца
пэтси паризи уединился за деревом
на тбо шумел экскаватор
приглушённо словно сквозь сон в берушах
над нами кружили вороны
я не мог различить мусор: он сливался в бесформенное разноцветное пятно
тони сопрано сказал мне, что семья – это те
на кого мы сердимся
что в джерси сегодня отличная погода
и что человек тратит одинаково усилий для того, чтобы быть несчастным или быть счастливым

@@@

деревянные лежаки у пруда марс
точно такие же, как были на пляже балтийского моря
нашим летом 2016
на них отдыхают лупоглазые бабушки в спортивных костюмах
не дошедшие до пятой поликлиники
афелий доносит лёгкий шум автобусов на алтуфьевском шоссе
скупое московское солнце нагревает перламутровые шапочки селезней
со дна пруда выныривает кирилл корчагин с аквалангом
с книгой все вещи мира 2
бабушки встречают его ликованием
как макеты людей на арене в обливиОне