КТО ПЕРВЫМ НАЗВАЛ СТАЛИНА ЭФФЕКТИВНЫМ МЕНЕДЖЕРОМ?
Почему-то думал, что эффективным менеджером назвал Сталина Путин. А тут наткнулся на статейку, в которой автором назвали некую девочку из Сибири, которая в 2006 году на конкурсе сочинений, который проводил "Мемориал" так охарактеризовала вождя.
Заинтересовался.
Гуглил-гуглил и выгуглил: 15 октября 2002 года. Интервью Глеба Павловского "Независимой газете":
"Торговые люди, промышленники, образованная молодежь и так далее, пестрая компания миллионов этак в 15, я их всех собирательно называю "группой роста". Они восстановят памятник Дзержинскому на Лубянской площади и будут правы. Как руководитель ВСНХ и соавтор нэпа Дзержинский был для малого бизнеса патроном надежней Чубайса и для своего времени более эффективным управленцем.
- А какими эффективными управленцами были Каганович и Берия!..
- Вы думаете, кого-то в России еще пугают эти фамилии? Каганович ассоциируется с московским метро, а Берия вообще автор десталинизации. Хватит себя пугать. Забудем время, когда у входа в русскую историю стояли кадровики от Демроссии. Реакция возвращает стране ценность ее прошлого, так бывает всегда после революций. Теперь у граждан разных убеждений одна общая история, и наиболее актуальна именно история СССР. Советский Союз - такая же наша политическая и культурная классика, как время царя Александра и Карамзина, и мы ее наследники. Что было, то было. Реакция возвращает к реальности."
www.ng.ru/ideas/2002...
15 сентября 2003 года некто А. Храмчихин в "Профиле" " Еще совсем недавно Глеб Олегович говорил совершенно потрясающие вещи: например, что Сталин и Дзержинский были эффективными менеджерами и они очень хорошо защитили бы нынешних предпринимателей. Поскольку заподозрить Павловского в клиническом идиотизме невозможно, он очень умный человек, то данная мысль свидетельствует лишь о высоких моральных качествах политтехнолога. Теперь он увидел перед собой жалкие, бледные тени Иосифа Виссарионовича и Феликса Эдмундовича — и страшно испугался. Неужели вспомнил, как действовали эти "эффективные менеджеры" на самом деле и что они делали с такими, как он?"
profile.ru/archive/po...
Получается так.
Почему-то думал, что эффективным менеджером назвал Сталина Путин. А тут наткнулся на статейку, в которой автором назвали некую девочку из Сибири, которая в 2006 году на конкурсе сочинений, который проводил "Мемориал" так охарактеризовала вождя.
Заинтересовался.
Гуглил-гуглил и выгуглил: 15 октября 2002 года. Интервью Глеба Павловского "Независимой газете":
"Торговые люди, промышленники, образованная молодежь и так далее, пестрая компания миллионов этак в 15, я их всех собирательно называю "группой роста". Они восстановят памятник Дзержинскому на Лубянской площади и будут правы. Как руководитель ВСНХ и соавтор нэпа Дзержинский был для малого бизнеса патроном надежней Чубайса и для своего времени более эффективным управленцем.
- А какими эффективными управленцами были Каганович и Берия!..
- Вы думаете, кого-то в России еще пугают эти фамилии? Каганович ассоциируется с московским метро, а Берия вообще автор десталинизации. Хватит себя пугать. Забудем время, когда у входа в русскую историю стояли кадровики от Демроссии. Реакция возвращает стране ценность ее прошлого, так бывает всегда после революций. Теперь у граждан разных убеждений одна общая история, и наиболее актуальна именно история СССР. Советский Союз - такая же наша политическая и культурная классика, как время царя Александра и Карамзина, и мы ее наследники. Что было, то было. Реакция возвращает к реальности."
www.ng.ru/ideas/2002...
15 сентября 2003 года некто А. Храмчихин в "Профиле" " Еще совсем недавно Глеб Олегович говорил совершенно потрясающие вещи: например, что Сталин и Дзержинский были эффективными менеджерами и они очень хорошо защитили бы нынешних предпринимателей. Поскольку заподозрить Павловского в клиническом идиотизме невозможно, он очень умный человек, то данная мысль свидетельствует лишь о высоких моральных качествах политтехнолога. Теперь он увидел перед собой жалкие, бледные тени Иосифа Виссарионовича и Феликса Эдмундовича — и страшно испугался. Неужели вспомнил, как действовали эти "эффективные менеджеры" на самом деле и что они делали с такими, как он?"
profile.ru/archive/po...
Получается так.
ЗА ЧТО МЫ МОЖЕМ ЛЮБИТЬ КОНСЕРВАТОРОВ?
Консервативная реакция на перемены — это стремление сохранить устойчивость и порядок в обществе, минимизируя риски, которые влечёт за собой слишком быстрый или радикальный переход к новому. В её основе лежит идея, что стабильность — это не просто удобное условие жизни, а основа нормального человеческого существования.
Сторонники такого взгляда убеждены: чем меньше изменений — тем лучше. Когда человек живёт в устойчивом мире, где завтра не опровергает вчера, он может планировать будущее без страха, что его усилия окажутся напрасными. Сбережения не обесценятся, профессия не исчезнет, язык не изменится, стиль общения и манеры останутся знакомыми, а общественные роли — понятными. Такая предсказуемость воспринимается как ценность: жизнь становится не только безопасной, но и понятной. Она словно книга, которую читают не впопыхах, а вдумчиво, зная, что каждая глава логично продолжает предыдущую.
Чтобы сохранить это спокойствие, нужно признать: интересы больших социальных форм — семьи, предприятия, государства — важнее интересов отдельных людей. Это не значит, что личность не ценится, но предполагается, что её благополучие возможно лишь внутри устойчивого порядка. Общество мыслится как система ролей, где каждый должен знать своё место и не стремиться к резким переменам без веской причины. Как актёр в пьесе, человек должен сыграть отведённую ему роль, не разрушая сцену.
Ключевую роль в поддержании порядка играют вовсе не органы власти, а те формы жизни, которые сложно измерить или рационально объяснить: семья, соседи, сословия, ремесленные цехи, религиозные общины. Они опираются не на законы, а на традиции, ритуалы, веру. Люди доверяют этим формам не потому, что их кто-то убедил, а потому что они работают — скрепляют общество и придают ему смысл. Эти иррациональные силы — как корни дерева, невидимые, но питающие всё остальное. Их можно сколько угодно критиковать, но без них дерево засохнет.
Такое общество неизбежно иерархично. Равенство воспринимается не как цель, а как недоразумение. Иерархия — естественна, как отношения между родителями и детьми. Тот, кто благороднее, умнее, более опытен, должен управлять, а остальные — следовать. Главное, чтобы это распределение воспринималось как правильное и справедливое, чтобы оно не вызывало зависти или возмущения, а принималось как порядок вещей.
Любые перемены в таком обществе вызывают тревогу. Потому что общество — не машина, в которой можно легко заменить одну деталь на другую. Это живой организм, и вмешательство в одну его часть может повлиять на всё тело. Резкие изменения, особенно если они происходят сразу в нескольких сферах — в экономике, культуре, морали — воспринимаются как угроза самому существованию. Поэтому реакционный консерватизм всегда с настороженностью относится к тем процессам, которые разрушают привычный уклад: индустриализация, урбанизация, технологические революции. Они создают мир, где всё непрерывно меняется, где нет ни святынь, ни традиций, ни даже долговременной моды — всё устаревает, едва успев родиться.
Консервативная мысль говорит: общество не должно быть вечной стройкой. Ему нужна почва, а не вечные подмостки. Иначе человек рискует навсегда остаться чужим в собственной жизни.
Консервативная реакция на перемены — это стремление сохранить устойчивость и порядок в обществе, минимизируя риски, которые влечёт за собой слишком быстрый или радикальный переход к новому. В её основе лежит идея, что стабильность — это не просто удобное условие жизни, а основа нормального человеческого существования.
Сторонники такого взгляда убеждены: чем меньше изменений — тем лучше. Когда человек живёт в устойчивом мире, где завтра не опровергает вчера, он может планировать будущее без страха, что его усилия окажутся напрасными. Сбережения не обесценятся, профессия не исчезнет, язык не изменится, стиль общения и манеры останутся знакомыми, а общественные роли — понятными. Такая предсказуемость воспринимается как ценность: жизнь становится не только безопасной, но и понятной. Она словно книга, которую читают не впопыхах, а вдумчиво, зная, что каждая глава логично продолжает предыдущую.
Чтобы сохранить это спокойствие, нужно признать: интересы больших социальных форм — семьи, предприятия, государства — важнее интересов отдельных людей. Это не значит, что личность не ценится, но предполагается, что её благополучие возможно лишь внутри устойчивого порядка. Общество мыслится как система ролей, где каждый должен знать своё место и не стремиться к резким переменам без веской причины. Как актёр в пьесе, человек должен сыграть отведённую ему роль, не разрушая сцену.
Ключевую роль в поддержании порядка играют вовсе не органы власти, а те формы жизни, которые сложно измерить или рационально объяснить: семья, соседи, сословия, ремесленные цехи, религиозные общины. Они опираются не на законы, а на традиции, ритуалы, веру. Люди доверяют этим формам не потому, что их кто-то убедил, а потому что они работают — скрепляют общество и придают ему смысл. Эти иррациональные силы — как корни дерева, невидимые, но питающие всё остальное. Их можно сколько угодно критиковать, но без них дерево засохнет.
Такое общество неизбежно иерархично. Равенство воспринимается не как цель, а как недоразумение. Иерархия — естественна, как отношения между родителями и детьми. Тот, кто благороднее, умнее, более опытен, должен управлять, а остальные — следовать. Главное, чтобы это распределение воспринималось как правильное и справедливое, чтобы оно не вызывало зависти или возмущения, а принималось как порядок вещей.
Любые перемены в таком обществе вызывают тревогу. Потому что общество — не машина, в которой можно легко заменить одну деталь на другую. Это живой организм, и вмешательство в одну его часть может повлиять на всё тело. Резкие изменения, особенно если они происходят сразу в нескольких сферах — в экономике, культуре, морали — воспринимаются как угроза самому существованию. Поэтому реакционный консерватизм всегда с настороженностью относится к тем процессам, которые разрушают привычный уклад: индустриализация, урбанизация, технологические революции. Они создают мир, где всё непрерывно меняется, где нет ни святынь, ни традиций, ни даже долговременной моды — всё устаревает, едва успев родиться.
Консервативная мысль говорит: общество не должно быть вечной стройкой. Ему нужна почва, а не вечные подмостки. Иначе человек рискует навсегда остаться чужим в собственной жизни.
👍1
"БОЛЬШОЙ БРАТ" ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Многие богословы и священники в наше время с подозрением относятся к цифровизации. Им не нравятся видеокамеры, системы слежки, ИНН, паспорта, электронные базы данных. В их глазах это инструменты контроля, угрожающие свободе человека, почти как в антиутопиях — невидимый Большой брат, наблюдающий за каждым шагом.
А они точно верят в Бога?
Ведь Бог в религиозном представлении — это и есть тот самый всевидящий и всеслышащий наблюдатель. Он не просто следит за телом и поступками — как это делает камера на улице. Бог знает даже то, что человек только собирается сделать. Он видит мысли, намерения, внутренние колебания. Если уж говорить о тотальности слежки, то никакая цифровая система с этим не сравнится.
Почему же тогда техно-контроль вызывает у верующих такой страх, а присутствие Бога — нет? Почему один Большой брат воспринимается как угроза, а другой — как утешение и опора?
Здесь, возможно, дело не в самом факте наблюдения, а в его источнике и смысле. Камера фиксирует — безлично, автоматически. За цифровыми регистрами стоит не Бог, а человек или система, часто непонятная и недоверенная. А за Божьим всевидением, по идее, стоит любовь, забота, моральная поддержка. Но не получается ли так, что этот страх перед технологиями — не столько про свободу, сколько про утрату привычной формы власти? Той, которую можно понять, принять, встроить в традиционную картину мира.
Консерваторы, выступающие против цифрового контроля, одновременно защищают традиции. А традиционное общество — это как раз то место, где контроль был тотальным. Семья, деревенская община, религиозная община — это структуры, где каждый знал про каждого всё, где частная жизнь почти отсутствовала, где шаг в сторону сразу становился предметом обсуждения и осуждения. В этих структурах человек жил на виду, под пристальным вниманием соседей, родственников, духовника, старейшин. Никакой свободы там не было — по крайней мере, в современном понимании.
Тем более получается, что нынешняя критика цифрового контроля не столько о реальной защите свободы, сколько о дискомфорте перед новым типом власти, который не укладывается в старые рамки. Раньше следили «свои» — семья, община, Бог. Теперь — «чужие»: анонимные алгоритмы, государственные системы, корпорации. Возможно, дело не в том, что нас видят, а в том, кто именно смотрит и зачем.
Современные технологии вызвали кризис старого мира, где контроль был личным и понятным. Теперь он стал безличным и абстрактным.
Многие богословы и священники в наше время с подозрением относятся к цифровизации. Им не нравятся видеокамеры, системы слежки, ИНН, паспорта, электронные базы данных. В их глазах это инструменты контроля, угрожающие свободе человека, почти как в антиутопиях — невидимый Большой брат, наблюдающий за каждым шагом.
А они точно верят в Бога?
Ведь Бог в религиозном представлении — это и есть тот самый всевидящий и всеслышащий наблюдатель. Он не просто следит за телом и поступками — как это делает камера на улице. Бог знает даже то, что человек только собирается сделать. Он видит мысли, намерения, внутренние колебания. Если уж говорить о тотальности слежки, то никакая цифровая система с этим не сравнится.
Почему же тогда техно-контроль вызывает у верующих такой страх, а присутствие Бога — нет? Почему один Большой брат воспринимается как угроза, а другой — как утешение и опора?
Здесь, возможно, дело не в самом факте наблюдения, а в его источнике и смысле. Камера фиксирует — безлично, автоматически. За цифровыми регистрами стоит не Бог, а человек или система, часто непонятная и недоверенная. А за Божьим всевидением, по идее, стоит любовь, забота, моральная поддержка. Но не получается ли так, что этот страх перед технологиями — не столько про свободу, сколько про утрату привычной формы власти? Той, которую можно понять, принять, встроить в традиционную картину мира.
Консерваторы, выступающие против цифрового контроля, одновременно защищают традиции. А традиционное общество — это как раз то место, где контроль был тотальным. Семья, деревенская община, религиозная община — это структуры, где каждый знал про каждого всё, где частная жизнь почти отсутствовала, где шаг в сторону сразу становился предметом обсуждения и осуждения. В этих структурах человек жил на виду, под пристальным вниманием соседей, родственников, духовника, старейшин. Никакой свободы там не было — по крайней мере, в современном понимании.
Тем более получается, что нынешняя критика цифрового контроля не столько о реальной защите свободы, сколько о дискомфорте перед новым типом власти, который не укладывается в старые рамки. Раньше следили «свои» — семья, община, Бог. Теперь — «чужие»: анонимные алгоритмы, государственные системы, корпорации. Возможно, дело не в том, что нас видят, а в том, кто именно смотрит и зачем.
Современные технологии вызвали кризис старого мира, где контроль был личным и понятным. Теперь он стал безличным и абстрактным.
Опыт_сводной_модели_историческойго_процесса.pdf
1018.2 KB
Решил я собрать в кучу и систематизировать все мои заметки, статьи, посты, черновики по исторической социологии в одну книгу "Повелители хаоса" Вот одна из вводных глав
❤2
Соплеменники активно судачат о Нобелевке (традиционное осеннее развлечение), фильме Кончаловского и тревогах Павла Дурова за судьбу свободы в Сети... Дескать, тоталитаризма наступает даже в Англии. Там тысячи наказанных в года за посты. Поинтересовался законами по которым там наказывают. По мне так это хорошие законы и никакого тоталитаризма:
Статья 127 Закона о коммуникациях 2003 года
(«Неправомерное использование публичной сети электронных коммуникаций»)
Основные положения:
Лицо совершает правонарушение, если оно по публичной сети электронных коммуникаций (интернет, мобильные сети и др.) отправляет сообщение или другой материал, который является крайне оскорбительным (grossly offensive) или непристойным, порнографическим или угрожающим (menacing), либо способствует тому, чтобы такое сообщение было отправлено.
Кроме того если цель отправителя — вызвать раздражение, неудобство или ненужную тревогу, то правонарушением будет отправка (или организация отправки) ложного сообщения, или многократное использование сети с такой целью (persistent use).
Этот состав считается summary offence — т. е. дело рассматривается в магистратском суде.
Максимальное наказание: лишение свободы (до 6 месяцев), штраф или и то, и другое.
Предлагается (или предложена поправка) к изменению срока, в течение которого можно возбудить дело, — чтобы продлить его с 6 месяцев до 3 лет после даты совершения, при условии что дело инициировано в течение шести месяцев с момента, когда прокурор получил достаточные доказательства.
Статья 1 Закона о злонамеренных коммуникациях 1988 года
(«Отправка писем и других сообщений с намерением вызвать тревогу или беспокойство»)
Лицо, отправляющее другому лицу письмо, электронное сообщение или другой объект (article of any description), которое передаёт:
a) сообщение, которое является непристойным или крайне оскорбительным;
b) сообщение, угрожающее (threat);
c) либо сообщение другого характера (в зависимости от поправок)
Либо отправка такого электронного сообщения (или объекта), который полностью или частично носит непристойный или крайне оскорбительный характер.
Преступление наступает если целью отправки (или одной из целей) было вызвать тревогу или беспокойство у получателя или у лица, которому намеревались донести содержание сообщения.
В завсимости от того, где рассматривается дело — Crown court (jury trial) или magistrates’ court (summary conviction) — наказания варьируются: в тяжкой форме — до 2 лет лишения свободы; в упрощённом порядке — более мягкое наказание.
Некоторые части (например, подпункт о ложных сообщениях) были отменены или изменены с вступлением в силу Online Safety Act 2023 (с 31 января 2024 года) — поэтому при анализе дел после этой даты нужно смотреть, какие нормы применимы.
Статья 127 Закона о коммуникациях 2003 года
(«Неправомерное использование публичной сети электронных коммуникаций»)
Основные положения:
Лицо совершает правонарушение, если оно по публичной сети электронных коммуникаций (интернет, мобильные сети и др.) отправляет сообщение или другой материал, который является крайне оскорбительным (grossly offensive) или непристойным, порнографическим или угрожающим (menacing), либо способствует тому, чтобы такое сообщение было отправлено.
Кроме того если цель отправителя — вызвать раздражение, неудобство или ненужную тревогу, то правонарушением будет отправка (или организация отправки) ложного сообщения, или многократное использование сети с такой целью (persistent use).
Этот состав считается summary offence — т. е. дело рассматривается в магистратском суде.
Максимальное наказание: лишение свободы (до 6 месяцев), штраф или и то, и другое.
Предлагается (или предложена поправка) к изменению срока, в течение которого можно возбудить дело, — чтобы продлить его с 6 месяцев до 3 лет после даты совершения, при условии что дело инициировано в течение шести месяцев с момента, когда прокурор получил достаточные доказательства.
Статья 1 Закона о злонамеренных коммуникациях 1988 года
(«Отправка писем и других сообщений с намерением вызвать тревогу или беспокойство»)
Лицо, отправляющее другому лицу письмо, электронное сообщение или другой объект (article of any description), которое передаёт:
a) сообщение, которое является непристойным или крайне оскорбительным;
b) сообщение, угрожающее (threat);
c) либо сообщение другого характера (в зависимости от поправок)
Либо отправка такого электронного сообщения (или объекта), который полностью или частично носит непристойный или крайне оскорбительный характер.
Преступление наступает если целью отправки (или одной из целей) было вызвать тревогу или беспокойство у получателя или у лица, которому намеревались донести содержание сообщения.
В завсимости от того, где рассматривается дело — Crown court (jury trial) или magistrates’ court (summary conviction) — наказания варьируются: в тяжкой форме — до 2 лет лишения свободы; в упрощённом порядке — более мягкое наказание.
Некоторые части (например, подпункт о ложных сообщениях) были отменены или изменены с вступлением в силу Online Safety Act 2023 (с 31 января 2024 года) — поэтому при анализе дел после этой даты нужно смотреть, какие нормы применимы.
РЕЛИГИОЗНОСТЬ 99 УРОВНЯ
Есть человек, который очень набожен и воцерковлён. Но это совсем не то, о чем вы подумали. Он не ходит ни в одну из церквей, у него своя церковь. Её правилам он подчиняется беспрекословно. заветы свои с Богом он выполняет безукоризненно. Более того, он считает вредным и опасным для своей религии поддаваться на уловки и заманушки любой внешней религии, которая ему что-то обещает.
У него свой Бог, и с ним у него свои отношения. Это его Бог — его и его семьи, его близких, его знакомых. Он с ним беседует, он у него просит для них что-то сделать или для себя, молится ему.
Он воцерковлён в свою религию, а все эти православия, исламы — это религии других народов, других людей, с помощью которых они хотят поработить его и затмить его личного Бога.
Вот такая религиозность.
Есть человек, который очень набожен и воцерковлён. Но это совсем не то, о чем вы подумали. Он не ходит ни в одну из церквей, у него своя церковь. Её правилам он подчиняется беспрекословно. заветы свои с Богом он выполняет безукоризненно. Более того, он считает вредным и опасным для своей религии поддаваться на уловки и заманушки любой внешней религии, которая ему что-то обещает.
У него свой Бог, и с ним у него свои отношения. Это его Бог — его и его семьи, его близких, его знакомых. Он с ним беседует, он у него просит для них что-то сделать или для себя, молится ему.
Он воцерковлён в свою религию, а все эти православия, исламы — это религии других народов, других людей, с помощью которых они хотят поработить его и затмить его личного Бога.
Вот такая религиозность.
👏1
Кто уже признан, тот получает больше учеников, больше цитирований, больше внимания — что ещё сильнее укрепляет его позицию. Кто остался за бортом, того не спасёт даже гениальность. У него просто нет канала донесения идей до масс. Современная академия работает так же. Статья из MIT цитируется чаще, чем идентичная статья из регионального вуза — не из-за качества, а из-за бренда. Бренд — это концентрированное внимание.
Интеллектуальные поля структурированы как арены власти. Школы мысли не просто сосуществуют, они конкурируют за доминирование. Победителем становится не тот, кто придумал лучшую идею, а тот, кто выстроил сильнейшую сеть поддержки: учеников, меценатов, институциональных якорей. Идея, не подкреплённая сетью, умирает вместе с автором.
Интеллектуальные поля структурированы как арены власти. Школы мысли не просто сосуществуют, они конкурируют за доминирование. Победителем становится не тот, кто придумал лучшую идею, а тот, кто выстроил сильнейшую сеть поддержки: учеников, меценатов, институциональных якорей. Идея, не подкреплённая сетью, умирает вместе с автором.
👍1👏1
Непреднамеренные последствия — сквозная тема истории. Конфуцианство победило не потому, что Конфуций был умнее Мо-цзы или Чжуан-цзы. Оно победило потому, что его идеи оказались удобны власти, а власть создала институты, которые закрепили гегемонию. Династия Хань выбрала конфуцианство как идеологию легитимации, ввела экзамены на знание канона, финансировала академии. Это было рациональное решение с точки зрения государства — нужна была единая доктрина для контроля над огромной империей.Но никто не планировал убить философию. Создатели экзаменационной системы хотели отбирать талантливых чиновников. Хотели меритократию — пусть способные поднимаются независимо от происхождения. Благородная цель. Результат через столетия — система, штампующая конформистов, неспособных мыслить критически. Потому что экзамены проверяли не способность думать, а способность воспроизводить правильные ответы. Отбор шёл не по креативности, а по лояльности и усидчивости. Экзаменационная система стала ловушкой. Молодые люди тратили лучшие годы на зубрёжку канона, чтобы пройти. Те, кто проходил, становились чиновниками и транслировали те же ценности следующему поколению. Цикл самовоспроизводства. Через несколько поколений альтернатива исчезла из воображения. Казалось естественным, что образование — это заучивание классиков, а мышление — это комментирование авторитетов. Система оптимизировалась на стабильность, а не на инновацию.Это классический пример непреднамеренного последствия институционального дизайна.
👍1
#подслушано
Собственно, демократия есть технология управления в условиях, когда государствам требуется армия, составленная из мобилизованных граждан, жёны и дети которых трудятся на заводах и пашнях. Мировые войны демократизировали Европу. Даже Советский Союз после Великой войны перешёл от высасывания соков народа к «всемерному удовлетворению возрастающих потребностей советских граждан»...
Авторитарная Россия есть естественный, законный плод самоорганизации общества в условиях войны «всех против всех» 90-х.
СВО могла стать шансом на скорую либерализацию, если бы была всеобщая мобилизация. Плюшки ждали бы «народ», даже грамотный, за участие в судьбе государства.
Но теперь масса российского плебса не имеет никакого отношения к СВО. Она сидит дома, смотрит сериалы, ходит на стадионы и «переживает за наших», грозя порвать пасть другим таким же, но которые не так хорошо «болеют за наших»... Если они думают, что этого достаточно, чтобы быть акционером государства — они наивные дети. Как говорил один футболист своим болельщикам: «Если вы чего-то ждали от нас — это ваши проблемы». Болельщики только платят за смотрение игры. Вот они и смотрят СВО с криками «Ура! Гол!»
Но воюет не «народ». Воюет наёмная профессиональная армия контрактников — армия образца янычар Османской империи и прусских королей. За хорошее жалование и плюшки имперским солдатам. Они — кадровый резерв и опора. Им постараются хорошо платить и впредь...
Остальные — на стадионы.
Собственно, демократия есть технология управления в условиях, когда государствам требуется армия, составленная из мобилизованных граждан, жёны и дети которых трудятся на заводах и пашнях. Мировые войны демократизировали Европу. Даже Советский Союз после Великой войны перешёл от высасывания соков народа к «всемерному удовлетворению возрастающих потребностей советских граждан»...
Авторитарная Россия есть естественный, законный плод самоорганизации общества в условиях войны «всех против всех» 90-х.
СВО могла стать шансом на скорую либерализацию, если бы была всеобщая мобилизация. Плюшки ждали бы «народ», даже грамотный, за участие в судьбе государства.
Но теперь масса российского плебса не имеет никакого отношения к СВО. Она сидит дома, смотрит сериалы, ходит на стадионы и «переживает за наших», грозя порвать пасть другим таким же, но которые не так хорошо «болеют за наших»... Если они думают, что этого достаточно, чтобы быть акционером государства — они наивные дети. Как говорил один футболист своим болельщикам: «Если вы чего-то ждали от нас — это ваши проблемы». Болельщики только платят за смотрение игры. Вот они и смотрят СВО с криками «Ура! Гол!»
Но воюет не «народ». Воюет наёмная профессиональная армия контрактников — армия образца янычар Османской империи и прусских королей. За хорошее жалование и плюшки имперским солдатам. Они — кадровый резерв и опора. Им постараются хорошо платить и впредь...
Остальные — на стадионы.
👍1👏1
Конфуцианские ритуалы в Китае были технологией производства дисциплинированных подданных. Сложнейшие правила поведения для каждой ситуации, строгая иерархия жестов и обращений, регламентированные праздники. Всё это тренировало способность подчиняться правилам, сдерживать эмоции, ставить коллектив выше личности.
Японская чайная церемония — на первый взгляд бессмысленное действо, где время тратится на приготовление чашки чая по строгим правилам. Но это тренировка самоконтроля, концентрации, уважения к ритуалу. Общество, где миллионы людей способны часами выполнять формализованные действия без эмоциональных срывов, — это общество с колоссальным потенциалом для координации и дисциплины.
Современные примеры символической кооперации — военные парады, массовые митинги, спортивные мероприятия.
Японская чайная церемония — на первый взгляд бессмысленное действо, где время тратится на приготовление чашки чая по строгим правилам. Но это тренировка самоконтроля, концентрации, уважения к ритуалу. Общество, где миллионы людей способны часами выполнять формализованные действия без эмоциональных срывов, — это общество с колоссальным потенциалом для координации и дисциплины.
Современные примеры символической кооперации — военные парады, массовые митинги, спортивные мероприятия.
👍1
Левые и правые идеологические проекты — варианты одной и той же базовой схемы. Они построены на идентичной логике, пользуются одинаковыми инструментами и приходят к поразительно схожим выводам.
Возьмем центральный тезис, вокруг которого крутится вся конструкция. Левые утверждают: общество — это машина подавления. Каждый социальный институт — семья, школа, государство, корпорация — существует для того, чтобы превратить живого, многомерного человека в функциональный элемент системы. Человек рождается свободным, а общество сковывает его цепями долга, морали, иерархии и экономической необходимости. Школа учит подчинению. Работа эксплуатирует. Государство контролирует. Всё направлено на выжимание из индивида максимальной пользы при минимальной свободе.
Звучит как жесткая критика? А теперь послушайте правых. Они говорят ровно то же самое — но с восторгом. Да, общество дисциплинирует человека. Да, оно сдерживает его животные инстинкты. Да, оно заставляет отказываться от сиюминутных желаний ради чего-то большего. И это прекрасно! Потому что без этого насилия над природой человека не было бы ничего: ни Парфенона, ни симфоний Бетховена, ни квантовой физики. Обезьяна, предоставленная сама себе, так и останется обезьяной. Культура — это результат принуждения, цивилизация — продукт дисциплины.
Посмотрите внимательно: и те, и другие описывают одно и то же явление. Социальный институт как механизм формования человека. Расхождение начинается не в анализе, а в оценке. Левые добавляют: "Это плохо, надо разрушить". Правые отвечают: "Это хорошо, надо укрепить". Но фундаментальная модель одна: человек versus общество, где общество неизбежно побеждает.
Почему это важно? Потому что такая структура мышления неизбежно ведет к одному и тому же политическому результату. Если вы убеждены, что социальные институты — это машины переработки человеческого материала, то рано или поздно вы придете к мысли: а почему бы не использовать эту машину сознательно? Зачем притворяться, что институты могут быть нейтральными или служить свободе, если их природа — подавлять?
Именно здесь левая мысль делает свой исторический кульбит. Она начинает с протеста против дисциплины, а заканчивает созданием самых дисциплинирующих режимов в истории. Советский Союз не был предательством марксизма — он был его логическим завершением. Если старые институты подавляют человека, значит, нужно создать новые, которые будут подавлять правильно, во имя светлого будущего. Если буржуазная семья калечит личность, значит, нужны детские коллективы под контролем государства. Если капиталистическая фабрика эксплуатирует рабочего, значит, нужен ГУЛАГ, где эксплуатация служит высшим целям.
Здесь исчезает даже намек на утопию. Ранние социалисты еще могли мечтать о мире без принуждения, где человек наконец расцветет. Но зрелая левая мысль отбрасывает эти иллюзии. Она смотрит в лицо своей же модели общества и говорит: хорошо, пусть институты — это машины насилия. Тогда мы построим идеальную машину насилия. Со всей звериной жестокостью, потому что цель оправдывает средства, а средства, как мы уже поняли, могут быть только насильственными.
Переход из лагеря в лагерь не требует смены оптики. Та же самая картина мира, только перевернутая оценка. Вчерашний революционер, который презирал буржуазную семью за её репрессивность, сегодня превозносит традиционные ценности за их дисциплинирующую силу. Логика осталась прежней: общество должно ломать человека. Изменилось лишь отношение к самому факту ломки.
История полна таких превращений. Муссолини начинал как социалист. Многие идеологи фашизма прошли через марксистские кружки. Они не отреклись от своих взглядов — они довели их до конца, сменив только символы. Вместо диктатуры пролетариата — диктатура нации. Вместо классовой борьбы — расовая. Но суть неизменна: тотальная мобилизация общества, где каждый человек — винтик в великой машине преобразования мира.
Возьмем центральный тезис, вокруг которого крутится вся конструкция. Левые утверждают: общество — это машина подавления. Каждый социальный институт — семья, школа, государство, корпорация — существует для того, чтобы превратить живого, многомерного человека в функциональный элемент системы. Человек рождается свободным, а общество сковывает его цепями долга, морали, иерархии и экономической необходимости. Школа учит подчинению. Работа эксплуатирует. Государство контролирует. Всё направлено на выжимание из индивида максимальной пользы при минимальной свободе.
Звучит как жесткая критика? А теперь послушайте правых. Они говорят ровно то же самое — но с восторгом. Да, общество дисциплинирует человека. Да, оно сдерживает его животные инстинкты. Да, оно заставляет отказываться от сиюминутных желаний ради чего-то большего. И это прекрасно! Потому что без этого насилия над природой человека не было бы ничего: ни Парфенона, ни симфоний Бетховена, ни квантовой физики. Обезьяна, предоставленная сама себе, так и останется обезьяной. Культура — это результат принуждения, цивилизация — продукт дисциплины.
Посмотрите внимательно: и те, и другие описывают одно и то же явление. Социальный институт как механизм формования человека. Расхождение начинается не в анализе, а в оценке. Левые добавляют: "Это плохо, надо разрушить". Правые отвечают: "Это хорошо, надо укрепить". Но фундаментальная модель одна: человек versus общество, где общество неизбежно побеждает.
Почему это важно? Потому что такая структура мышления неизбежно ведет к одному и тому же политическому результату. Если вы убеждены, что социальные институты — это машины переработки человеческого материала, то рано или поздно вы придете к мысли: а почему бы не использовать эту машину сознательно? Зачем притворяться, что институты могут быть нейтральными или служить свободе, если их природа — подавлять?
Именно здесь левая мысль делает свой исторический кульбит. Она начинает с протеста против дисциплины, а заканчивает созданием самых дисциплинирующих режимов в истории. Советский Союз не был предательством марксизма — он был его логическим завершением. Если старые институты подавляют человека, значит, нужно создать новые, которые будут подавлять правильно, во имя светлого будущего. Если буржуазная семья калечит личность, значит, нужны детские коллективы под контролем государства. Если капиталистическая фабрика эксплуатирует рабочего, значит, нужен ГУЛАГ, где эксплуатация служит высшим целям.
Здесь исчезает даже намек на утопию. Ранние социалисты еще могли мечтать о мире без принуждения, где человек наконец расцветет. Но зрелая левая мысль отбрасывает эти иллюзии. Она смотрит в лицо своей же модели общества и говорит: хорошо, пусть институты — это машины насилия. Тогда мы построим идеальную машину насилия. Со всей звериной жестокостью, потому что цель оправдывает средства, а средства, как мы уже поняли, могут быть только насильственными.
Переход из лагеря в лагерь не требует смены оптики. Та же самая картина мира, только перевернутая оценка. Вчерашний революционер, который презирал буржуазную семью за её репрессивность, сегодня превозносит традиционные ценности за их дисциплинирующую силу. Логика осталась прежней: общество должно ломать человека. Изменилось лишь отношение к самому факту ломки.
История полна таких превращений. Муссолини начинал как социалист. Многие идеологи фашизма прошли через марксистские кружки. Они не отреклись от своих взглядов — они довели их до конца, сменив только символы. Вместо диктатуры пролетариата — диктатура нации. Вместо классовой борьбы — расовая. Но суть неизменна: тотальная мобилизация общества, где каждый человек — винтик в великой машине преобразования мира.
👍1
НАШИ АККАУНТЫ - НАШИ ПИРАМИДЫ
Древние египтяне считали, что бессмертие — это технология. Андрей Большаков в своей книге «Человек и его двойник» показывает, как работала эта технология. Египтянин не строил гробницу в нашем понимании — слово «гробница» здесь вообще неточное. Это был архив существования. На стенах изображали хозяина, его семью, стада, поля, слуг — весь мир, в котором он жил. Пока изображения сохраняются, пока читается имя — человек продолжает существовать. Не где-то в потустороннем мире, а здесь, в памяти живущих, активированной через визуальный образ.
Это концепция ка — зрительного двойника, который переживает смерть тела. Египтянин инвестировал в создание своего ка примерно так же, как современный человек инвестирует в свой цифровой профиль. Разница только в носителе: известняк вместо серверов. Но психологический механизм идентичен.
Взгляните на OK или VK. Миллионы людей постят свою жизнь не потому, что испытывают творческий порыв, а потому что реализуют древнейший инстинкт фиксации своего образа. Каждый пост — это маленький заупокойный храм. Я был здесь. Я существовал. Я ел этот стейк, стоял на этой горе, обнимал этих людей. Запомните меня таким.
Когда вы листаете ленту старых фотографий, происходит ровно то, что египтяне проектировали для своих потомков. Изображение запускает цепочку ассоциаций, и перед внутренним взором разворачивается целая сцена: звуки, запахи, настроение того дня. Фотография работает как ключ к заархивированному опыту. Египтяне это понимали на интуитивном уровне и создали целую индустрию производства визуальных ключей к памяти.
Почему именно визуальный образ? Потому что зрение — доминантный канал человеческого восприятия. Мы думаем картинками. Когда вы вспоминаете покойного друга, первым всплывает не абстрактное понятие «друг Иван», а конкретное лицо, выражение, поза. Египтяне эксплуатировали эту особенность нейрофизиологии за три тысячи лет до появления нейронауки.
Разумеется, технология работала только при соблюдении условий: изображения должны сохраняться, имена должны читаться. Отсюда страх забвения, который пронизывает египетскую культуру. Стереть имя врага с монумента — значит убить его окончательно, лишить посмертного существования. Именно это пытались сделать с фараоном-еретиком Эхнатоном: сбивали его изображения, уничтожали картуши с именем. Логика простая: нет образа — нет человека. Также поступали в 1917 с Николаем, а в 1961 со Сталиным.
Современная цифровая культура воспроизводит эту логику с пугающей точностью. Удалить аккаунт покойного — это символическое убийство. Поэтому Facebook превращает профили умерших в мемориалы. Поэтому люди годами сохраняют переписки с теми, кого больше нет. Цифровой след стал новой формой ка, и мы интуитивно чувствуем: пока он существует, человек не исчез полностью.
Большаков показывает, что египтяне не верили в бессмертие , а конструировали его. Это был проект, требующий ресурсов: камня, художников, жрецов для поддержания культа. Богатые могли позволить себе лучшее исполнение, бедные довольствовались скромными стелами. Неравенство в жизни продолжалось в неравенстве памяти. Ровно как сегодня: у одних миллионы подписчиков и профессиональный фотограф, у других — десяток размытых селфи.
Египетский заупокойный комплекс и Instagram-лента — это две версии одного культурного изобретения: технологии преодоления смерти через сохранение образа. Мы не стали умнее или примитивнее древних египтян. Мы просто получили более дешевые и массовые средства производства бессмертия.
Иллюстрация: Gemini
Древние египтяне считали, что бессмертие — это технология. Андрей Большаков в своей книге «Человек и его двойник» показывает, как работала эта технология. Египтянин не строил гробницу в нашем понимании — слово «гробница» здесь вообще неточное. Это был архив существования. На стенах изображали хозяина, его семью, стада, поля, слуг — весь мир, в котором он жил. Пока изображения сохраняются, пока читается имя — человек продолжает существовать. Не где-то в потустороннем мире, а здесь, в памяти живущих, активированной через визуальный образ.
Это концепция ка — зрительного двойника, который переживает смерть тела. Египтянин инвестировал в создание своего ка примерно так же, как современный человек инвестирует в свой цифровой профиль. Разница только в носителе: известняк вместо серверов. Но психологический механизм идентичен.
Взгляните на OK или VK. Миллионы людей постят свою жизнь не потому, что испытывают творческий порыв, а потому что реализуют древнейший инстинкт фиксации своего образа. Каждый пост — это маленький заупокойный храм. Я был здесь. Я существовал. Я ел этот стейк, стоял на этой горе, обнимал этих людей. Запомните меня таким.
Когда вы листаете ленту старых фотографий, происходит ровно то, что египтяне проектировали для своих потомков. Изображение запускает цепочку ассоциаций, и перед внутренним взором разворачивается целая сцена: звуки, запахи, настроение того дня. Фотография работает как ключ к заархивированному опыту. Египтяне это понимали на интуитивном уровне и создали целую индустрию производства визуальных ключей к памяти.
Почему именно визуальный образ? Потому что зрение — доминантный канал человеческого восприятия. Мы думаем картинками. Когда вы вспоминаете покойного друга, первым всплывает не абстрактное понятие «друг Иван», а конкретное лицо, выражение, поза. Египтяне эксплуатировали эту особенность нейрофизиологии за три тысячи лет до появления нейронауки.
Разумеется, технология работала только при соблюдении условий: изображения должны сохраняться, имена должны читаться. Отсюда страх забвения, который пронизывает египетскую культуру. Стереть имя врага с монумента — значит убить его окончательно, лишить посмертного существования. Именно это пытались сделать с фараоном-еретиком Эхнатоном: сбивали его изображения, уничтожали картуши с именем. Логика простая: нет образа — нет человека. Также поступали в 1917 с Николаем, а в 1961 со Сталиным.
Современная цифровая культура воспроизводит эту логику с пугающей точностью. Удалить аккаунт покойного — это символическое убийство. Поэтому Facebook превращает профили умерших в мемориалы. Поэтому люди годами сохраняют переписки с теми, кого больше нет. Цифровой след стал новой формой ка, и мы интуитивно чувствуем: пока он существует, человек не исчез полностью.
Большаков показывает, что египтяне не верили в бессмертие , а конструировали его. Это был проект, требующий ресурсов: камня, художников, жрецов для поддержания культа. Богатые могли позволить себе лучшее исполнение, бедные довольствовались скромными стелами. Неравенство в жизни продолжалось в неравенстве памяти. Ровно как сегодня: у одних миллионы подписчиков и профессиональный фотограф, у других — десяток размытых селфи.
Египетский заупокойный комплекс и Instagram-лента — это две версии одного культурного изобретения: технологии преодоления смерти через сохранение образа. Мы не стали умнее или примитивнее древних египтян. Мы просто получили более дешевые и массовые средства производства бессмертия.
Иллюстрация: Gemini
👍2
ОТКУДА БЕРУТСЯ ГЕНИИ?
Кто такой интеллектуал? Ответов множество, но один из них особенно интересен. Интеллектуал — это человек, извлекающий из глубин собственного мышления идеи, лишённые конкретного контекста. Он формулирует мысли, которые претендуют на универсальность — вне времени, вне места, вне практического применения. В этом жесте есть вызов: интеллектуал стремится преодолеть границы своей эпохи, своей биографии, своей смертности. Его оружие — идея, претендующая на бессмертие, "деконтекстуализированная идея". Особенное очарование идеи в том, что она обещает и власть над умами окружающих интеллектуала современников.
Так рождается истина как утверждение, вырвавшееся за пределы обстоятельств. Когда подобные идеи принимаются обществом, они занимают в нём почти священное место. Истина для мыслителя и истина для его последователей становится столь же сакральной, как Бог для верующего. Идея наделяется не просто авторитетом — она обретает силу, способную формировать миры.
Социология идей, философии, мышления задаётся вопросом: каким образом мысли одного человека обретают такую мощь? Мы можем предположить, что существуют особые интеллектуальные ритуалы, в которых идеи обретают бессмертие и почитание интеллектуала. Эта гипотеза ведёт нас к объяснительной модели, раскрывающей, как в процессе общения рождаются идеи, как формируется коллективная убеждённость в них и та творческая энергия, что питает так называемую интеллектуальную жизнь.
Плоды (если не унизиться до низменного "продукты") интеллектуальной деятельности неизменно тяготеют к универсальности. Даже те идеи, что провозглашают относительность и изменчивость истины, в конечном счёте опираются на собственный абсолют — на убеждение в достоверности самого принципа относительности. Скептицизм, казалось бы, бросает вызов любым истинам, отвергает их устойчивость. Но и он держится на своём мета-утверждении: что ничему нельзя верить окончательно. Тем самым скептик невольно утверждает новую абсолютную истину — абсолют сомнения.
Универсальное рассуждение возможно только в среде, где люди отделены от повседневных забот и вовлечены в чистое размышление — в интеллектуальном сообществе. В нём социолог философии Рэндалл Коллинз искал храм-мастерскую, производящую абсолюты. Идеи возникают внутри сетей общения (интеллектуальных сообществах). Мыслители — это узлы в потоках коммуникации, где формируются и передаются смыслы. Истина, мышление и творчество не противостоят социальному миру, а существуют благодаря ему. Индивид и его идеи — не автономные источники, а продукты исторически сложившихся структур общения, поколений и соперничеств.
Сетевой метод помогает понять, почему именно определенные идеи становятся значимыми и каноничными. Репутация мыслителей рассматривается как продукт социальной конструкции значимости, а не просто результат политической или культурной власти.
Смысл не содержится в вещах, а возникает только в процессе человеческого общения. Идея существует не как объект, а как акт коммуникации между мыслящими существами.
Идеи живут в сетях интеллектуальных взаимодействий. Эти сети — место, где идеи обретают форму, развиваются, спорят и передаются между поколениями. Ошибкой редукционизма является попытка искать объяснение мысли вне самой структуры коммуникации, где она реально происходит.
Культ гения — продукт культурных привычек, которые возвышают индивидуальную автономию. Но эта модель — социальный конструкт, а не отражение реальности. Гения делает его окружение и сети их влияния в потомстве.
Кто такой интеллектуал? Ответов множество, но один из них особенно интересен. Интеллектуал — это человек, извлекающий из глубин собственного мышления идеи, лишённые конкретного контекста. Он формулирует мысли, которые претендуют на универсальность — вне времени, вне места, вне практического применения. В этом жесте есть вызов: интеллектуал стремится преодолеть границы своей эпохи, своей биографии, своей смертности. Его оружие — идея, претендующая на бессмертие, "деконтекстуализированная идея". Особенное очарование идеи в том, что она обещает и власть над умами окружающих интеллектуала современников.
Так рождается истина как утверждение, вырвавшееся за пределы обстоятельств. Когда подобные идеи принимаются обществом, они занимают в нём почти священное место. Истина для мыслителя и истина для его последователей становится столь же сакральной, как Бог для верующего. Идея наделяется не просто авторитетом — она обретает силу, способную формировать миры.
Социология идей, философии, мышления задаётся вопросом: каким образом мысли одного человека обретают такую мощь? Мы можем предположить, что существуют особые интеллектуальные ритуалы, в которых идеи обретают бессмертие и почитание интеллектуала. Эта гипотеза ведёт нас к объяснительной модели, раскрывающей, как в процессе общения рождаются идеи, как формируется коллективная убеждённость в них и та творческая энергия, что питает так называемую интеллектуальную жизнь.
Плоды (если не унизиться до низменного "продукты") интеллектуальной деятельности неизменно тяготеют к универсальности. Даже те идеи, что провозглашают относительность и изменчивость истины, в конечном счёте опираются на собственный абсолют — на убеждение в достоверности самого принципа относительности. Скептицизм, казалось бы, бросает вызов любым истинам, отвергает их устойчивость. Но и он держится на своём мета-утверждении: что ничему нельзя верить окончательно. Тем самым скептик невольно утверждает новую абсолютную истину — абсолют сомнения.
Универсальное рассуждение возможно только в среде, где люди отделены от повседневных забот и вовлечены в чистое размышление — в интеллектуальном сообществе. В нём социолог философии Рэндалл Коллинз искал храм-мастерскую, производящую абсолюты. Идеи возникают внутри сетей общения (интеллектуальных сообществах). Мыслители — это узлы в потоках коммуникации, где формируются и передаются смыслы. Истина, мышление и творчество не противостоят социальному миру, а существуют благодаря ему. Индивид и его идеи — не автономные источники, а продукты исторически сложившихся структур общения, поколений и соперничеств.
Сетевой метод помогает понять, почему именно определенные идеи становятся значимыми и каноничными. Репутация мыслителей рассматривается как продукт социальной конструкции значимости, а не просто результат политической или культурной власти.
Смысл не содержится в вещах, а возникает только в процессе человеческого общения. Идея существует не как объект, а как акт коммуникации между мыслящими существами.
Идеи живут в сетях интеллектуальных взаимодействий. Эти сети — место, где идеи обретают форму, развиваются, спорят и передаются между поколениями. Ошибкой редукционизма является попытка искать объяснение мысли вне самой структуры коммуникации, где она реально происходит.
Культ гения — продукт культурных привычек, которые возвышают индивидуальную автономию. Но эта модель — социальный конструкт, а не отражение реальности. Гения делает его окружение и сети их влияния в потомстве.
👍1
ПРОДОЛЖЕНИЕ, История идей — это история групп: кружков, школ, дружеских сообществ. Пример немецкого идеализма показывает, как идеи возникают в рамках одного поколения, объединённого личными связями и совместной интеллектуальной работой. Такие группы создают центры, из которых исходят философские движения. Похожие структуры возникают в других цивилизациях, например, в неоконфуцианской философии Китая, где взаимосвязанные семьи и поколения мыслителей образовывали ядро движения. Сходные закономерности проявляются в Европе — от «невидимого колледжа» XVII века до Венского кружка и парижских экзистенциалистов XX века.
Наряду с горизонтальными группами действуют вертикальные цепочки «учитель — ученик», через которые передаётся творческая энергия и интеллектуальные традиции. Это повторяющийся паттерн во всех культурах — от античной Греции до современной философии.
Ещё один элемент интеллектуальной структуры — соперничество. Великие мыслители и школы часто появляются парами или группами, формируя полярные позиции. Противостояние идей создаёт динамику развития, поскольку философия живёт не в решениях, а в возникающих противоречиях.
Даже одиночки и интроверты мыслят не в вакууме: внутри их сознания продолжают жить интериоризированные формы общения. Само одиночное мышление — продукт социальных сетей, чьи следы человек носит в себе. Разум — это не внутренний монолог, а внутренне продолжающаяся коммуникация.
Социология мышления не отрицает интеллект, а показывает, что даже «чистое» мышление питается социальными источниками. У нас не было бы языка, категорий или мотивации к абстракции без коллективного участия в интеллектуальных цепочках.
Возражение против социального понимания идей исходит из старой эпистемологической привычки: противопоставлять истину и общество. Но идея истины сама является продуктом истории человеческих сообществ. Мы никогда не выходили за пределы социальной среды мышления и не можем выйти — именно в ней формируется наше понятие объективности.
Следовательно, признание социальности познания не разрушает реализм, а укрепляет его: истина существует не вопреки человеческим связям, а через них. Социальное устройство мышления — не помеха истине, а её необходимое условие.
Социология идей, по Коллинзу, изучает сети профессиональных интеллектуалов, создающих абстрактные идеи. Это не та же сфера, что массовая культура, реклама или мода. Интеллектуальные сети живут по своим законам — законам внимания, аргументации и репутации, отличным от политических и экономических игр.
Признание индивидов как узлов сетей не унижает человека, а показывает, как в нём соединяются личный опыт, эмоции и социальные связи. Человеческая активность и воля — реальные переживания, но они тоже имеют свои причины и не являются конечным основанием анализа.
Мысль, чувство и воля не исчезают при объяснении, а включаются в более широкий контекст. Понимать их социальное происхождение — не значит отрицать их реальность. Человеческое существование есть напряжение между конкретным «я» и сетью связей, которые это «я» создают и питают.
Интеллектуальный мир устроен как поле конкуренции за внимание. Идеи и мыслители возникают, когда им удаётся привлечь энергию и интерес сообщества. Великие фигуры — это не замкнутые индивидуальности, а временные узлы в потоках внимания, энергии и символов, которые формируют историю мысли.
Рекомендуемая литература: Рэндалл Коллинз "Социология философий"
Наряду с горизонтальными группами действуют вертикальные цепочки «учитель — ученик», через которые передаётся творческая энергия и интеллектуальные традиции. Это повторяющийся паттерн во всех культурах — от античной Греции до современной философии.
Ещё один элемент интеллектуальной структуры — соперничество. Великие мыслители и школы часто появляются парами или группами, формируя полярные позиции. Противостояние идей создаёт динамику развития, поскольку философия живёт не в решениях, а в возникающих противоречиях.
Даже одиночки и интроверты мыслят не в вакууме: внутри их сознания продолжают жить интериоризированные формы общения. Само одиночное мышление — продукт социальных сетей, чьи следы человек носит в себе. Разум — это не внутренний монолог, а внутренне продолжающаяся коммуникация.
Социология мышления не отрицает интеллект, а показывает, что даже «чистое» мышление питается социальными источниками. У нас не было бы языка, категорий или мотивации к абстракции без коллективного участия в интеллектуальных цепочках.
Возражение против социального понимания идей исходит из старой эпистемологической привычки: противопоставлять истину и общество. Но идея истины сама является продуктом истории человеческих сообществ. Мы никогда не выходили за пределы социальной среды мышления и не можем выйти — именно в ней формируется наше понятие объективности.
Следовательно, признание социальности познания не разрушает реализм, а укрепляет его: истина существует не вопреки человеческим связям, а через них. Социальное устройство мышления — не помеха истине, а её необходимое условие.
Социология идей, по Коллинзу, изучает сети профессиональных интеллектуалов, создающих абстрактные идеи. Это не та же сфера, что массовая культура, реклама или мода. Интеллектуальные сети живут по своим законам — законам внимания, аргументации и репутации, отличным от политических и экономических игр.
Признание индивидов как узлов сетей не унижает человека, а показывает, как в нём соединяются личный опыт, эмоции и социальные связи. Человеческая активность и воля — реальные переживания, но они тоже имеют свои причины и не являются конечным основанием анализа.
Мысль, чувство и воля не исчезают при объяснении, а включаются в более широкий контекст. Понимать их социальное происхождение — не значит отрицать их реальность. Человеческое существование есть напряжение между конкретным «я» и сетью связей, которые это «я» создают и питают.
Интеллектуальный мир устроен как поле конкуренции за внимание. Идеи и мыслители возникают, когда им удаётся привлечь энергию и интерес сообщества. Великие фигуры — это не замкнутые индивидуальности, а временные узлы в потоках внимания, энергии и символов, которые формируют историю мысли.
Рекомендуемая литература: Рэндалл Коллинз "Социология философий"
👍3
#трудности_социологии_по_Симиненко
Родной язык сопротивляется адекватному пониманию истории и социологии. Он склеивает разорванное, создаёт иллюзию преемственности там, где произошёл разрыв. Мы говорим "тысячелетняя Россия" — и в нашем сознании возникает образ некоего вечного субъекта, проходящего через время неизменным. А на деле это череда рождений и смертей, где каждый новый хронотоп частично вырастает из предыдущего, а частично устраняет его неумолимо. Понять это — значит получить прививку от самой опасной исторической иллюзии: веры в то, что прошлое, настоящее и будущее заключены в одно и то же социальное тело. Понять, что 9 мая мы празднуем не свою победу, хотя и тщательно скрываем это.
Мы свою победу будем праздновать после капитуляции Украины, но уже наши правнуки будут приватизировать нашу победу, объяснять через неё себя. Это не призыв не праздновать, это просьба уточнять своё место в истории и что конкретно ты оставляешь после себя. Пожелание думать ( в свое время и в своем месте)
Стоит взять два исторических хронотопа (времени и пространства в котором живет конкретное социальное тело) - российского государства времён Екатерины и российского государства времён Ивана Грозного — совсем другой. Там другие моды, другие привычки, другие связи. Даже язык другой — не так говорят. Изменяются стереотипы поведения. Границы государства — другие. Даже произошла между этими двумя хронотопами религиозная реформа и религиозный раскол. Креститься стали по-другому.
«Ребята, я куда попал?» — воскликнет человек из эпохи Ивана Грозного. «Куда ты попал? Ты попал в Россию». — «Ну, это же не Россия!» — кричит он в ужасе.
И вот понять это — то, что под одним и тем же названием мы имеем дело с хронотопами разными — это великая социологическая трудность.
В когнитивной перспективе источник ошибки лежит в стремлении человеческого мышления достраивать недостающие связи. Мы предпочитаем связные картины, даже если реальных оснований нет. Поэтому ошибка может звучать убедительно, особенно если помещён в поток сложных или эмоциональных утверждений.
Иллюстрация Nano Banana Gemini
Родной язык сопротивляется адекватному пониманию истории и социологии. Он склеивает разорванное, создаёт иллюзию преемственности там, где произошёл разрыв. Мы говорим "тысячелетняя Россия" — и в нашем сознании возникает образ некоего вечного субъекта, проходящего через время неизменным. А на деле это череда рождений и смертей, где каждый новый хронотоп частично вырастает из предыдущего, а частично устраняет его неумолимо. Понять это — значит получить прививку от самой опасной исторической иллюзии: веры в то, что прошлое, настоящее и будущее заключены в одно и то же социальное тело. Понять, что 9 мая мы празднуем не свою победу, хотя и тщательно скрываем это.
Мы свою победу будем праздновать после капитуляции Украины, но уже наши правнуки будут приватизировать нашу победу, объяснять через неё себя. Это не призыв не праздновать, это просьба уточнять своё место в истории и что конкретно ты оставляешь после себя. Пожелание думать ( в свое время и в своем месте)
Стоит взять два исторических хронотопа (времени и пространства в котором живет конкретное социальное тело) - российского государства времён Екатерины и российского государства времён Ивана Грозного — совсем другой. Там другие моды, другие привычки, другие связи. Даже язык другой — не так говорят. Изменяются стереотипы поведения. Границы государства — другие. Даже произошла между этими двумя хронотопами религиозная реформа и религиозный раскол. Креститься стали по-другому.
«Ребята, я куда попал?» — воскликнет человек из эпохи Ивана Грозного. «Куда ты попал? Ты попал в Россию». — «Ну, это же не Россия!» — кричит он в ужасе.
И вот понять это — то, что под одним и тем же названием мы имеем дело с хронотопами разными — это великая социологическая трудность.
В когнитивной перспективе источник ошибки лежит в стремлении человеческого мышления достраивать недостающие связи. Мы предпочитаем связные картины, даже если реальных оснований нет. Поэтому ошибка может звучать убедительно, особенно если помещён в поток сложных или эмоциональных утверждений.
Иллюстрация Nano Banana Gemini
👍1
ЕЩЕ ОДНА РЕВОЛЮЦИЯ В ЭВОЛЮЦИИ
Много написано о когнитивной революции, резко увеличившей способности нашего вида. Расширение когнитивных возможностей человека — язык, символы, ритуалы — могло усиливать социальную сплочённость, повышая эффективность людей в войне с неандертальцами за планету.
Следует отметить и организационную революцию. Региональные группы — новое явление, связанное именно с Homo sapiens: более ранние виды людей, как и шимпанзе, не демонстрируют таких крупных устойчивых образований, что предполагает биологическую основу этого навыка.
Исходя из этих рассуждений, Азаром Гатом (WAR IN HUMAN
CIVILIZATION) выдвигается гипотеза, что способность объединяться в крупные племенные группы дала Homo sapiens решающее преимущество в конфликтах с неандертальцами и другими древними видами людей.
Поясняется, что даже если различия между видами были небольшими, численное превосходство и согласованность действий могли склонить чашу весов, особенно если соперники не обладали сопоставимой структурой больших объединений.
Много написано о когнитивной революции, резко увеличившей способности нашего вида. Расширение когнитивных возможностей человека — язык, символы, ритуалы — могло усиливать социальную сплочённость, повышая эффективность людей в войне с неандертальцами за планету.
Следует отметить и организационную революцию. Региональные группы — новое явление, связанное именно с Homo sapiens: более ранние виды людей, как и шимпанзе, не демонстрируют таких крупных устойчивых образований, что предполагает биологическую основу этого навыка.
Исходя из этих рассуждений, Азаром Гатом (WAR IN HUMAN
CIVILIZATION) выдвигается гипотеза, что способность объединяться в крупные племенные группы дала Homo sapiens решающее преимущество в конфликтах с неандертальцами и другими древними видами людей.
Поясняется, что даже если различия между видами были небольшими, численное превосходство и согласованность действий могли склонить чашу весов, особенно если соперники не обладали сопоставимой структурой больших объединений.
ДРАКА
Мифология героизма сохраняется благодаря тому, что насилие стало частью индустрии развлечений: спорт, кино и рассказы о драках представляют его так, чтобы вызвать драматическое напряжение и эмоциональный эффект, а не показать реальную механику. Это способствует появлению стереотипов, в которых собственная роль и роль противника подаются в выгодной и упрощённой форме, вытесняющей реальные проявления страха и неумелости.
***
Большинство существующих подходов объясняет насилие через фоновые предпосылки — бедность, дискриминацию, семейную дезорганизацию, стресс или психологическую фрустрацию. Эти факторы могут повышать вероятность насилия, но сами по себе не определяют, возникнет оно в конкретной ситуации или нет.
Ситуационные условия оказываются неизбежным элементом любого акта насилия. Они предают ему внезапность и прерывистость, а также создают барьер напряжённости и страха, который необходимо преодолеть. Даже сильная мотивация не приводит автоматически к насилию, если эмоциональная динамика сцены этому не способствует.
Даже открытый конфликт редко переходит в насилие, потому что переход требует специфического микроситуационного толчка. Ярость, вызванная унижением или оскорблением, чаще приводит к угрозам и блефу, чем к действительной атаке. Большинство людей проглатывают злость, не переходя к физическому действию.
***
Популярный кинематографический миф — идея длительного поединка, наполненного ударами, бросками и погонями. В реальной жизни большинство драк и нападений заканчиваются за считаные секунды. Особенно это касается вооружённых атак — часто это один резкий удар или выстрел, направленный против человека, неспособного защититься. Кулачные стычки тоже редко продолжаются дольше короткой серии движений: как только появляется пауза, стороны используют её как возможность отступить. Если конфликт затягивается, это чаще всего или контролируемое действие (например, спарринг), или ситуация явного перевеса одной стороны — как в случае с избиением беззащитного человека.
Долгие поединки могут происходить в строго регламентированных условиях — спортивных тренировках, спаррингах, дуэлях в боевых искусствах. Здесь насилие не выходит из-под контроля, а целью является отработка приёмов, а не подавление противника. Аналогичные примеры есть в самурайской традиции: реальные схватки были краткими, тогда как основная работа с оружием шла в тренировочных залах, вне конфликта.
Детские драки тоже часто представляют собой контролируемые стычки. В ряде случаев дети выбирают моменты, когда рядом взрослые, и готовы остановиться, если ситуация становится слишком опасной. Однако значительная часть конфликтов между детьми — особенно буллинг — происходит вне поля зрения взрослых. Это напоминает и поведение в закрытых социальных институтах, таких как школы-интернаты или тюрьмы, где насилие может использоваться как способ закрепления иерархии, но при этом его частота и продолжительность зависят от вероятности вмешательства.
Затяжные акты насилия чаще происходят тогда, когда одна из сторон значительно сильнее и не боится последствий. В таких случаях первоначальное напряжение исчезает, и насилие превращается в затяжную расправу, не сопровождаемую сопротивлением.
Наконец, стереотип о «весёлом злодее» — образе, активно используемом в фильмах и комиксах, — имеет мало общего с реальностью. В реальных актах насилия участники чаще испытывают напряжение, страх, агрессию или стресс. Хотя в отдельных случаях может наблюдаться возбуждённое или даже весёлое поведение (особенно при эффекте толпы или у людей с определёнными личностными чертами), это, как правило, не признак уверенности, а результат потери контроля или попытка психологически доминировать. Кинематографический злодей, смеющийся во время драки, — это не описание действительности, а приём, подчеркивающий условность происходящего.
(Рэндалл Коллинз. Насилие. Реферат)
Мифология героизма сохраняется благодаря тому, что насилие стало частью индустрии развлечений: спорт, кино и рассказы о драках представляют его так, чтобы вызвать драматическое напряжение и эмоциональный эффект, а не показать реальную механику. Это способствует появлению стереотипов, в которых собственная роль и роль противника подаются в выгодной и упрощённой форме, вытесняющей реальные проявления страха и неумелости.
***
Большинство существующих подходов объясняет насилие через фоновые предпосылки — бедность, дискриминацию, семейную дезорганизацию, стресс или психологическую фрустрацию. Эти факторы могут повышать вероятность насилия, но сами по себе не определяют, возникнет оно в конкретной ситуации или нет.
Ситуационные условия оказываются неизбежным элементом любого акта насилия. Они предают ему внезапность и прерывистость, а также создают барьер напряжённости и страха, который необходимо преодолеть. Даже сильная мотивация не приводит автоматически к насилию, если эмоциональная динамика сцены этому не способствует.
Даже открытый конфликт редко переходит в насилие, потому что переход требует специфического микроситуационного толчка. Ярость, вызванная унижением или оскорблением, чаще приводит к угрозам и блефу, чем к действительной атаке. Большинство людей проглатывают злость, не переходя к физическому действию.
***
Популярный кинематографический миф — идея длительного поединка, наполненного ударами, бросками и погонями. В реальной жизни большинство драк и нападений заканчиваются за считаные секунды. Особенно это касается вооружённых атак — часто это один резкий удар или выстрел, направленный против человека, неспособного защититься. Кулачные стычки тоже редко продолжаются дольше короткой серии движений: как только появляется пауза, стороны используют её как возможность отступить. Если конфликт затягивается, это чаще всего или контролируемое действие (например, спарринг), или ситуация явного перевеса одной стороны — как в случае с избиением беззащитного человека.
Долгие поединки могут происходить в строго регламентированных условиях — спортивных тренировках, спаррингах, дуэлях в боевых искусствах. Здесь насилие не выходит из-под контроля, а целью является отработка приёмов, а не подавление противника. Аналогичные примеры есть в самурайской традиции: реальные схватки были краткими, тогда как основная работа с оружием шла в тренировочных залах, вне конфликта.
Детские драки тоже часто представляют собой контролируемые стычки. В ряде случаев дети выбирают моменты, когда рядом взрослые, и готовы остановиться, если ситуация становится слишком опасной. Однако значительная часть конфликтов между детьми — особенно буллинг — происходит вне поля зрения взрослых. Это напоминает и поведение в закрытых социальных институтах, таких как школы-интернаты или тюрьмы, где насилие может использоваться как способ закрепления иерархии, но при этом его частота и продолжительность зависят от вероятности вмешательства.
Затяжные акты насилия чаще происходят тогда, когда одна из сторон значительно сильнее и не боится последствий. В таких случаях первоначальное напряжение исчезает, и насилие превращается в затяжную расправу, не сопровождаемую сопротивлением.
Наконец, стереотип о «весёлом злодее» — образе, активно используемом в фильмах и комиксах, — имеет мало общего с реальностью. В реальных актах насилия участники чаще испытывают напряжение, страх, агрессию или стресс. Хотя в отдельных случаях может наблюдаться возбуждённое или даже весёлое поведение (особенно при эффекте толпы или у людей с определёнными личностными чертами), это, как правило, не признак уверенности, а результат потери контроля или попытка психологически доминировать. Кинематографический злодей, смеющийся во время драки, — это не описание действительности, а приём, подчеркивающий условность происходящего.
(Рэндалл Коллинз. Насилие. Реферат)
👍1
МАЛЕНЬКАЯ ЛЕКЦИЯ О БОЛЬШОМ ГОСУДАРСТВЕ
Государство — организация, монополизирующая насилие на чётко очерченной территории — вовсе не вечная форма власти. Оно возникло постепенно, между XVII и XIX веками. До этого политическая власть выглядела иначе.
Ранние государства часто представляли собой тонкий слой военной аристократии, кочевавшей с места на место. Связи между властителями поддерживались не через бюрократию, а через феодальные клятвы и династические браки. Даже более централизованные образования — поздняя Римская империя, некоторые китайские династии — имели лишь тонкую прослойку чиновников, почти не вмешивавшихся в местные порядки. Границы оставались размытыми, зоны юрисдикции — неопределёнными.
Если углубиться ещё дальше, в доисторические эпохи, мы увидим протогосударства как церемониальные центры, время от времени накапливавшие военную и идеологическую власть. Но люди легко избегали этих зародышей господства — просто уходили от них, как евреи из Египта. Миграция была ответом на притязания власти. Государства с твёрдыми границами и подданные с чувством принадлежности к конкретному государству — продукт особых исторических условий, а не естественное состояние человечества.
Современные государства сформировались как организации, мобилизующие всё большие военные ресурсы. Чтобы это сделать, они должны были глубоко проникнуть в местные сообщества — через налоги, призыв, образование, инфраструктуру. Это привело к мобилизации культурных и политических сетей, которые усиливали фокус внимания на государстве как на замкнутой единице..
Почему? Потому что политическая мобилизация — наиболее практичный способ добиться желаемого. Она порождает высокий уровень эмоциональной вовлечённости, формируя коллективные антагонизмы — против внутренних соперников или внешних врагов. Эти мобилизации заставляют людей идентифицировать себя как культурные сообщества, что противодействует тенденциям мировой культурной экономики. Глобализация размывает границы, но политика их восстанавливает.
Государство — не источник власти, а организационная техника, которая сама становится объектом борьбы.
Манн, собственно, к этому и ведёт, хотя не формулирует столь заострённо. Государство — это специфический способ территориальной централизации, возникший в определённых исторических условиях. Оно не порождает власть из себя — оно концентрирует и канализирует власть, текущую из других источников.
Идеологические сети стремятся захватить государство, чтобы использовать его инфраструктуру для распространения своих смыслов — через образование, пропаганду, официальную религию или светскую идеологию. Экономические сети стремятся захватить государство, чтобы формировать правила игры в свою пользу — законы о собственности, налоговые режимы, торговые барьеры или их отсутствие. Военно-криминальные сети стремятся захватить государство, чтобы легализовать своё насилие, превратить рэкет в налогообложение, а принуждение — в «поддержание порядка».
Отсюда следует важный вывод: государство не имеет собственной субстанции. Оно — приз, арена, инструмент. Его содержание определяется тем, какая конфигурация сетей в данный момент его контролирует. Теократия — это государство, захваченное идеологической сетью. Олигархия — государство, захваченное экономической сетью. Военная диктатура — государство, где военная сеть не скрывает своего доминирования. «Мафиозное государство» — где криминальная сеть срослась с официальными структурами.
Демократия в этой оптике — попытка институционализировать конкуренцию сетей, не давая ни одной из них полностью захватить государственный аппарат. Насколько эта попытка успешна — эмпирический вопрос, и ответ на него варьируется от случая к случаю.
Государство — организация, монополизирующая насилие на чётко очерченной территории — вовсе не вечная форма власти. Оно возникло постепенно, между XVII и XIX веками. До этого политическая власть выглядела иначе.
Ранние государства часто представляли собой тонкий слой военной аристократии, кочевавшей с места на место. Связи между властителями поддерживались не через бюрократию, а через феодальные клятвы и династические браки. Даже более централизованные образования — поздняя Римская империя, некоторые китайские династии — имели лишь тонкую прослойку чиновников, почти не вмешивавшихся в местные порядки. Границы оставались размытыми, зоны юрисдикции — неопределёнными.
Если углубиться ещё дальше, в доисторические эпохи, мы увидим протогосударства как церемониальные центры, время от времени накапливавшие военную и идеологическую власть. Но люди легко избегали этих зародышей господства — просто уходили от них, как евреи из Египта. Миграция была ответом на притязания власти. Государства с твёрдыми границами и подданные с чувством принадлежности к конкретному государству — продукт особых исторических условий, а не естественное состояние человечества.
Современные государства сформировались как организации, мобилизующие всё большие военные ресурсы. Чтобы это сделать, они должны были глубоко проникнуть в местные сообщества — через налоги, призыв, образование, инфраструктуру. Это привело к мобилизации культурных и политических сетей, которые усиливали фокус внимания на государстве как на замкнутой единице..
Почему? Потому что политическая мобилизация — наиболее практичный способ добиться желаемого. Она порождает высокий уровень эмоциональной вовлечённости, формируя коллективные антагонизмы — против внутренних соперников или внешних врагов. Эти мобилизации заставляют людей идентифицировать себя как культурные сообщества, что противодействует тенденциям мировой культурной экономики. Глобализация размывает границы, но политика их восстанавливает.
Государство — не источник власти, а организационная техника, которая сама становится объектом борьбы.
Манн, собственно, к этому и ведёт, хотя не формулирует столь заострённо. Государство — это специфический способ территориальной централизации, возникший в определённых исторических условиях. Оно не порождает власть из себя — оно концентрирует и канализирует власть, текущую из других источников.
Идеологические сети стремятся захватить государство, чтобы использовать его инфраструктуру для распространения своих смыслов — через образование, пропаганду, официальную религию или светскую идеологию. Экономические сети стремятся захватить государство, чтобы формировать правила игры в свою пользу — законы о собственности, налоговые режимы, торговые барьеры или их отсутствие. Военно-криминальные сети стремятся захватить государство, чтобы легализовать своё насилие, превратить рэкет в налогообложение, а принуждение — в «поддержание порядка».
Отсюда следует важный вывод: государство не имеет собственной субстанции. Оно — приз, арена, инструмент. Его содержание определяется тем, какая конфигурация сетей в данный момент его контролирует. Теократия — это государство, захваченное идеологической сетью. Олигархия — государство, захваченное экономической сетью. Военная диктатура — государство, где военная сеть не скрывает своего доминирования. «Мафиозное государство» — где криминальная сеть срослась с официальными структурами.
Демократия в этой оптике — попытка институционализировать конкуренцию сетей, не давая ни одной из них полностью захватить государственный аппарат. Насколько эта попытка успешна — эмпирический вопрос, и ответ на него варьируется от случая к случаю.
👍1
#маленькие_лекции_на_большие_темы
О СВОБОДЕ ВОЛИ
Любят у нас среди интеллектуалов и романтических умов рассуждать о свободе воли. Утверждают, что она способна переломить и врождённые биологические программы, и социальные сценарии, вписанные воспитанием и культурой; будто человек в каждый момент способен осуществить нравственный и стратегический выбор, не говоря уже о тактических шагах повседневности.
Но прежде чем рассуждать о свободе, давайте хотя бы условимся, что именно мы под ней понимаем и где проходят её границы.
Возьмём нарочито утрированный, но наглядный пример. Младенцу — несколько месяцев. Что он умеет? Лишь подавать сигналы голода, холода или дискомфорта, требовать тепла, прикосновения, заботы. И всё. Мысль о том, что такое существо способно избрать жизненный путь — стать христианином или сатанистом, лётчиком или налётчиком, выбирать режим дня или предпочтения в литературе, — выглядит абсурдом. Чтобы сделать выбор, нужно хотя бы иметь из чего выбирать: некоторый опыт, набор сформированных навыков и привычек, определённые культурные и природные основания.
Способности и есть тот первичный контур, внутри которого возможна любая свобода. Если человеку не дано прыгнуть на два с половиной метра, он, вероятно, не покорит и двух. Мы ограничены — анатомией, темпераментом, условиями среды, историей собственного формирования. Мир очерчивает пределы, а внутри этих пределов действует воля: она не рушит законы природы, но умеет работать с их зазорами.
Потому утверждать, будто человек свободен выбирать вопреки своим возможностям и поверх тех условий, которые предоставляет реальность, — значит отказываться от здравого смысла. Такая свобода, вознесённая до всемогущества, превращается в иллюзию, граничащую с интеллектуальной несостоятельностью. То есть с идиотизмом.
О СВОБОДЕ ВОЛИ
Любят у нас среди интеллектуалов и романтических умов рассуждать о свободе воли. Утверждают, что она способна переломить и врождённые биологические программы, и социальные сценарии, вписанные воспитанием и культурой; будто человек в каждый момент способен осуществить нравственный и стратегический выбор, не говоря уже о тактических шагах повседневности.
Но прежде чем рассуждать о свободе, давайте хотя бы условимся, что именно мы под ней понимаем и где проходят её границы.
Возьмём нарочито утрированный, но наглядный пример. Младенцу — несколько месяцев. Что он умеет? Лишь подавать сигналы голода, холода или дискомфорта, требовать тепла, прикосновения, заботы. И всё. Мысль о том, что такое существо способно избрать жизненный путь — стать христианином или сатанистом, лётчиком или налётчиком, выбирать режим дня или предпочтения в литературе, — выглядит абсурдом. Чтобы сделать выбор, нужно хотя бы иметь из чего выбирать: некоторый опыт, набор сформированных навыков и привычек, определённые культурные и природные основания.
Способности и есть тот первичный контур, внутри которого возможна любая свобода. Если человеку не дано прыгнуть на два с половиной метра, он, вероятно, не покорит и двух. Мы ограничены — анатомией, темпераментом, условиями среды, историей собственного формирования. Мир очерчивает пределы, а внутри этих пределов действует воля: она не рушит законы природы, но умеет работать с их зазорами.
Потому утверждать, будто человек свободен выбирать вопреки своим возможностям и поверх тех условий, которые предоставляет реальность, — значит отказываться от здравого смысла. Такая свобода, вознесённая до всемогущества, превращается в иллюзию, граничащую с интеллектуальной несостоятельностью. То есть с идиотизмом.
👍1
Как говорил Леонид Ильич Брежнев, экономика должна быть экономной. Понятно, что он имел в виду. Он имел в виду оптимальность, эффективность в смысле минимизации затрат на единицу продукции — это инженерная логика оптимизации. И по этому критерию советская экономика была неэффективна по сравнению с американской. Мы говорили, что у нас гораздо больше энергии уходит на единицу продукции, чем в Америке, это плохо.
Историки и экономисты подсчитали. Суточное потребление на человека (ккал экв.) в палеолит - 3 000. Аграрные общества - 15 000. Раннее индустриальное - 50 000. Современность- до 250 000
Современный человек потребляет в 80–100 раз больше энергии, чем палеолитический. При этом современные технологии несравнимо эффективнее древних. Парадокс?
Это логика симбиоза. Эффективность не сокращает потребление — она расширяет возможности. Более эффективный двигатель не экономит топливо — он делает рентабельными новые применения, новые маршруты, новые производства. Экономия на единицу оборачивается ростом числа единиц.
И, вообще, привезти вам мясо из Австралии требует больше энергии, чем у охотника в лесу.
Известен парадокс Джевонса (1865): повышение эффективности использования ресурса ведёт не к его экономии, а к росту потребления.
Освещение: Свеча требовала часа работы, чтобы оплатить час света. Керосиновая лампа — минуты работы. Электрическая лампочка — секунды. Светодиод — ещё меньше. Результат? Мы не сократили расходы на освещение — мы залили светом ночь. Современный город потребляет на освещение в тысячи раз больше энергии, чем город со свечами, — при том что каждый люмен стал в миллионы раз дешевле.
Транспорт: Автомобиль стал экономичнее — расход топлива на километр снизился. Но люди стали жить дальше от работы, ездить чаще, владеть несколькими машинами. Общее потребление топлива выросло.
Вычисления: Стоимость одной операции упала в миллиарды раз от первых компьютеров до смартфона. Результат — не экономия электричества, а дата-центры, потребляющие энергию небольших государств.
Охлаждение: Кондиционер стал эффективнее. Но именно поэтому он стал доступен миллиардам людей в тропиках. Общее потребление энергии на охлаждение растёт быстрее, чем на отопление.
Металлургия: Выплавка стали требует меньше угля на тонну, чем в XIX веке. Но мы производим сталь в таких количествах, которые и не снились викторианской эпохе. Эффективность сделала сталь дешёвой — а дешевизна сделала её вездесущей.
Сельское хозяйство: Урожайность на гектар выросла многократно. Но мы не сократили посевные площади — мы кормим восемь миллиардов человек и выбрасываем треть еды. Эффективность не уменьшила нагрузку на землю — она позволила её увеличить.
Интернет-трафик: Передача данных подешевела экспоненциально. Результат — видео в 4K, стриминг, бесконечные созвоны. Объём трафика удваивается каждые два-три года.
Авиация: Реактивный двигатель стал экономичнее. Билеты подешевели. Люди стали летать на выходные в другие страны. Авиация — один из самых быстрорастущих источников выбросов.
Общая логика: эффективность снижает порог доступа. То, что было роскошью, становится нормой. То, что было нормой, становится необходимостью. Расширение возможностей создаёт новые потребности — точнее, новые желания, которые быстро переживаются как потребности.
В этом — связь с моим любимым тезисом о желании, превышающем потребность. Потребность насыщаема: поел — сыт. Желание ненасыщаемо: есть свет — хочу больше света, ярче, дольше, везде. Парадокс Джевонса — это экономическое выражение ненасыщаемости желания. Как говорил Сталин (персонаж "Пирамиды" Леонова") - человека надо укоротить, иначе он все сожрет.
Историки и экономисты подсчитали. Суточное потребление на человека (ккал экв.) в палеолит - 3 000. Аграрные общества - 15 000. Раннее индустриальное - 50 000. Современность- до 250 000
Современный человек потребляет в 80–100 раз больше энергии, чем палеолитический. При этом современные технологии несравнимо эффективнее древних. Парадокс?
Это логика симбиоза. Эффективность не сокращает потребление — она расширяет возможности. Более эффективный двигатель не экономит топливо — он делает рентабельными новые применения, новые маршруты, новые производства. Экономия на единицу оборачивается ростом числа единиц.
И, вообще, привезти вам мясо из Австралии требует больше энергии, чем у охотника в лесу.
Известен парадокс Джевонса (1865): повышение эффективности использования ресурса ведёт не к его экономии, а к росту потребления.
Освещение: Свеча требовала часа работы, чтобы оплатить час света. Керосиновая лампа — минуты работы. Электрическая лампочка — секунды. Светодиод — ещё меньше. Результат? Мы не сократили расходы на освещение — мы залили светом ночь. Современный город потребляет на освещение в тысячи раз больше энергии, чем город со свечами, — при том что каждый люмен стал в миллионы раз дешевле.
Транспорт: Автомобиль стал экономичнее — расход топлива на километр снизился. Но люди стали жить дальше от работы, ездить чаще, владеть несколькими машинами. Общее потребление топлива выросло.
Вычисления: Стоимость одной операции упала в миллиарды раз от первых компьютеров до смартфона. Результат — не экономия электричества, а дата-центры, потребляющие энергию небольших государств.
Охлаждение: Кондиционер стал эффективнее. Но именно поэтому он стал доступен миллиардам людей в тропиках. Общее потребление энергии на охлаждение растёт быстрее, чем на отопление.
Металлургия: Выплавка стали требует меньше угля на тонну, чем в XIX веке. Но мы производим сталь в таких количествах, которые и не снились викторианской эпохе. Эффективность сделала сталь дешёвой — а дешевизна сделала её вездесущей.
Сельское хозяйство: Урожайность на гектар выросла многократно. Но мы не сократили посевные площади — мы кормим восемь миллиардов человек и выбрасываем треть еды. Эффективность не уменьшила нагрузку на землю — она позволила её увеличить.
Интернет-трафик: Передача данных подешевела экспоненциально. Результат — видео в 4K, стриминг, бесконечные созвоны. Объём трафика удваивается каждые два-три года.
Авиация: Реактивный двигатель стал экономичнее. Билеты подешевели. Люди стали летать на выходные в другие страны. Авиация — один из самых быстрорастущих источников выбросов.
Общая логика: эффективность снижает порог доступа. То, что было роскошью, становится нормой. То, что было нормой, становится необходимостью. Расширение возможностей создаёт новые потребности — точнее, новые желания, которые быстро переживаются как потребности.
В этом — связь с моим любимым тезисом о желании, превышающем потребность. Потребность насыщаема: поел — сыт. Желание ненасыщаемо: есть свет — хочу больше света, ярче, дольше, везде. Парадокс Джевонса — это экономическое выражение ненасыщаемости желания. Как говорил Сталин (персонаж "Пирамиды" Леонова") - человека надо укоротить, иначе он все сожрет.