История играет с нами в прятки. Мы отрываем книгу великого историка и пытаемся выхватить в чаще фактов и версий спрятанный там смысл сумбурного «исторического процесса», где все постоянно воюют, свергают, конкурируют, взлетают и падают, расшибаясь в пыль.
Рабочий часового завода, в витрине ювелирного магазина случайно видит часы, которые когда-то собирал на конвейере. И хотя доля его труда мала и не представляет мастерство «восьмидесятого уровня», – он всего лишь прикручивал одну деталь, и лента конвейера двигалась дальше, – рабочий испытывает определённую гордость. Ему даже хочется сказать всем в магазине: «А эти часы я делал!»
Подобным образом и мы относимся к истории предков. Потрясая книгой упомянутого великого историка или неся портреты ветеранов на шествии «Бессмертного полка», мы будто восклицаем: «Это мой дедушка победил в войне, это моя бабушка построила индустрию». Тем самым мы, конечно, решаем внутренние проблемы, достраиваем большим смыслом мир и перехватываем частицу смысла для себя. Такова целительная сила истории.
Но между рабочим-часовщиком и участниками «исторического процесса» есть существенная разница. В опыте рабочего процесс и результат даны непосредственно, как сказал бы ученый эмпирически. Но с историей так не бывает. Мы находимся внутри неё и лишены возможности увидеть итог пути. История не выставлена на витрину, она ещё не завершена.
Тем не менее, людям трудно жить без образа финала. Мы придумываем версии будущего. Для одних это коммунизм, для других – мир потребления и изобилия, для третьих – апокалипсис и спасение. Все эти картины выполняют одну и ту же функцию: они позволяют жить условиях неопределённости.
Научные теории выглядят убедительнее мифов, но и они часто превращаются в идеологию – в аккуратно сработанный смысл того, что пока лишено завершённости.
Историки, впрочем, научились резать бессмысленное на кусочки смысла, выделяя завершённые отрезки истории – «циклы» с повторяющимися ритмами и закономерностями.
Если линейная модель видит глобальную историю как путь от начала до конца, которого пока не было, то циклическая модель представляет её как повторение одного и того же от начала до конца, который уже осуществился. На линии – вся история, в циклах – история жизни одного человека, если упростить разницу. Какими бы разными мы ни были, между нами есть и довольно много общего, которому мы все подчиняемся. И жизнь каждого человека можно интерпретировать, опираясь на опыт жизни других. И будущее незавершённого цикла истории можно пророчить, зная происшедшее с другими. Так, по крайней мере, выглядит теория вопроса.

Поэтому, читая исторические книги, стоит помнить: в любой модели есть не только логика событий, но и взгляд самого исследователя. Различить одно от другого — самая трудная задача для тех, кто ищет в истории окончательный ответ.
Если вам показалось, что идеологическим содержанием (внедренным в хаос событий смыслом) обладают только линейные концепции истории, то это не так. Исследователи по-разному выделяют циклы, периоды и этапы в прошлом. И никто не может дать гарантии, что эта работа не оказалась под влиянием заранее заданного смысла, который исследователь невольно или намеренно вложил в материал.
Поэтому важно внимательно следить за тем, как историки строят свои модели, и уметь отличать идеологические допущения от внутренней логики и научной обоснованности. Для любителей истории — тех, кто воспринимает её как готовый продукт науки, — это, пожалуй, самая трудная задача.

ДУША - ТЕМНИЦА ТЕЛА. ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ
Парадоксально, хотя все религии рассматривали тело как темницу духа, души, то с научной точки зрения всё духовное, культурное – темница для тела. Отсюда берут начало все наши депрессии и панические атаки
Объяснение парадокса:
Человек, биологически оставаясь приматом, построил вокруг себя искусственную социальную реальность — цивилизацию, основанную на институтах, законах, медиа и технологиях. Эта система обеспечила порядок, безопасность и развитие, но одновременно превратилась в своего рода «клетку» — структуру, ограничивающую свободу, спонтанность и естественные связи. Мы живём в сложной сети зависимости от созданных нами же механизмов — и всё меньше осознаём границы этой новой несвободы.
Когда люди жили родами и кланами, они были окружены близкими: каждый знал каждого. Отношения строились на памяти, личных контактах, общих традициях. Всё передавалось через быт и живую речь. Это была органическая, телесная социальность.
С возникновением государств, городов и рынков человек оказался среди незнакомцев. Общение, сотрудничество, защита теперь обеспечиваются не родственниками, а безличными структурами — законами, налогами, расписаниями. Это стало новой формой социальности: абстрактной, эффективной, но отчуждённой.
Вместо родственных связей — гражданство. Вместо личной ответственности — контракты. Вместо памяти — цифровой учёт. Человек стал частью массового общества, где взаимодействие происходит не напрямую, а через институты.
Такой тип взаимодействия больше не опирается на природу, инстинкты или родство. Он целиком культурен, искусственен, основан на символах и правилах. И хотя он даёт возможности, он отрывает человека от его телесной основы — от интуитивного чувства принадлежности, родства, защищённости.
Десмонд Моррис предложил сильную метафору: человек — это «голая обезьяна» в клетке, которую он сам построил. Он приручил себя, создав искусственную среду — цивилизацию. Но эта среда не просто помогает, она ограничивает: вокруг больше не племя, а масса незнакомцев, между которыми стоят интерфейсы и коды.
Социолог Майкл Манн развивает идею «клетки» как устойчивой структуры власти. Люди подчиняются не из страха, а потому что инфраструктура и нормы делают подчинение естественным. Даже правители встроены в эту систему: действовать вне её почти невозможно.
Макс Вебер описывает «железную клетку» как продукт рациональности: бюрократия, капитализм, деление труда создают безличную систему, где свобода подменяется эффективностью, а личность — функцией.
Зиммель отмечает, что городской человек эмоционально оцепеневает. Он отгораживается от бесконечных раздражителей и становится психологически закрытым. Это клетка не внешняя, а внутренняя.
Фуко показывает, как современная власть работает не через насилие, а через норму. Мы не замечаем, как контролируемы, потому что контроль встроен в графики, правила, тесты, расписания. Это клетка без стен — она формирует само тело, привычки и мышление.
Фромм говорит: человек сам стремится в клетку. Свобода пугает. Гораздо проще подчиниться правилам, чем нести ответственность. Мы сами выбираем авторитет — чтобы не быть одинокими, чтобы чувствовать защищённость.
Бодрийяр описывает символическую клетку: мы больше не живём в реальности, а в её симуляции — в знаках, брендах, медиаобразах. Мы заключены в систему символов, где истина теряет значение.
Маклюэн говорит о медийной клетке — экранах, потоках информации, которые мы считаем «нейтральными». Но именно они формируют наши реакции, внимание, даже мировоззрение. Мы не замечаем, как инструменты формируют нас.
Бауман описывает мир, где клетка стала жидкой. Человек постоянно скользит из одной зависимости в другую. Внешне свободен — на деле так же ограничен, как и раньше. Только теперь зависимость не фиксирована, а текуча.
Маркузе называет это «одномерностью» — человек встроен в систему комфорта и потребления. Он не осознаёт своей несвободы, потому что она приятна: всё удобно, всё устроено, всё под контролем.

Так возникает парадокс: примат построил цивилизацию, чтобы освободиться от страха и нужды, но оказался в социальной, когнитивной и культурной клетке, где его поведение программируется, регулируется, направляется.
И, как подчёркивают все эти мыслители, проблема не в злом заговоре, а в самой логике развития цивилизации. Человек стремился к порядку — и получил систему, в которой порядок подавляет спонтанность. Мы заключены в клетку, которую строили как дом, а она стала тюрьмой для тела. Парадоксально, хотя все религии рассматривали тело как темницу для духа, души, то с научной точки зрения духовное, культурное – темница для тела

Антрополог Ричард Ли записал слова охотника народа !Kung в пустыне Калахари:

«Когда молодой человек добывает много мяса, он начинает воображать себя вождём. Мы этого не принимаем. Мы говорим, что его мясо — дрянь. Так мы остужаем его сердце и делаем его мягче».

🚀 Наука и программирование. Вот как научные процедуры «переводятся» на язык кода:

🔹 Классификация
В науке: деление организмов по видам, событий по типам, данных по категориям
В коде: if ... else, switch, тернарный оператор

🔹 Фильтрация
В науке: выборка по условию (например, мужчины старше 30 лет или образцы с pH < 5)
В коде: filter(), логические выражения (&&, and), списковые включения в Python

🔹 Сортировка
В науке: упорядочивание данных (ранжирование стран по ВВП, минералов по твёрдости)
В коде: sort(), sorted(), алгоритмы quicksort, mergesort

🔹 Измерение и подсчёт
В науке: подсчёт случаев, частот, вычисление средних значений
В коде: len(), count(), циклы for, while

🔹 Моделирование процессов
В науке: повторяемый эксперимент, симуляция роста популяции
В коде: циклы for, while, рекурсия

🔹 Верификация гипотезы
В науке: «Если гипотеза верна, то должны наблюдаться такие данные»
В коде: if (условие) { ... } else { ... }

🔹 Статистика и сводка
В науке: среднее, медиана, дисперсия
В коде: встроенные функции, библиотеки NumPy, Pandas

🔹 Систематизация знаний
В науке: таблицы, классификаторы, словари (например, Периодическая система)
В коде: массивы, списки, словари, объекты

🔹 Многоуровневая классификация
В науке: таксономия «род → вид → подвид»
В коде: вложенные if, деревья решений, иерархические структуры

Таким образом, любой алгоритм программирования можно рассматривать как модель научного метода в действии: постановка условий, проверка, классификация, вывод.

Я человек невероятно арогантный, люблю присваивать себе право представлять кого-то. Но борюсь с этим.

Французский глагол arroger — «присваивать себе». Им обозначается особая манера поведения: когда человек самовольно наделяет себя правом говорить от имени кого-то или чего-то большего, чем он сам. От имени Отечества. От имени народа. От имени общества, науки, литературы. Формулы этого рода всем знакомы: это — наука, а это — не наука; это — литература, а то — всего лишь подделка. За подобными суждениями почти всегда стоит жест присвоения, попытка поставить собственное мнение на место голоса целой традиции или институции.

В русском языке это передаётся словом «арогантность». Так называют поведение того, кто возвышает себя до уровня арбитра, самовольно примеряющего мантии судьи истории, культуры или разума.

Но возникает вопрос: может ли вообще кто-либо по-настоящему обладать правом говорить от имени этих великих сущностей — от имени народа, науки или литературы? Или всякий, кто произносит подобные формулы, лишь примеряет на себя чужую власть, выдавая собственный голос за хор, к которому он никогда не принадлежал?

Почтенный Владимир Новиков считал, у аррогантности нет адекватного русского аналога.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НЕЙРОНАУКИ
Если говорить на языке нейробиологии, то бессознательное — это нейросети мозга, которые не входят прямо в поле нашего внимания, но продолжают работать в фоне и влияют на поведение, решения и восприятие. бессознательное — это не «тайное хранилище», а постоянная работа огромного количества сетей, которые активируются без «освещения» прожектором внимания. Сознание — это только вершина айсберга, а под ним — мощный фундамент фоновой активности.

Напомню, что все, что мы запоминаем - от слов, до смыслов, от эмоций до навыков, складируется в мозгу как связки нейронов - сети. Есть сети сетей, гиперсети, суперсеть. Это связки электрических зарядов, которые включаются по сигналу нервной системы. Вжик - и загорелось. Вжик- потухло. Простите меня за детскую метафору.

Сегодня нейробиологи изучают фоновую активность мозга и связывают её с так называемой default mode network (DMN) — «сеть пассивного режима» или «сеть по умолчанию». Её открыли, когда исследовали мозг в состоянии покоя: человек лежит в томографе, ему не дают никаких задач, а мозг всё равно активно работает. И оказалось, что в такие моменты активируется особая сеть областей.
Эта сеть включает:
— медиальную префронтальную кору (саморефлексия, мысли о себе),
— заднюю поясную кору (ориентация в собственной истории),
— гиппокамп (память),
— нижнюю теменную кору (связи между опытом и образами).
То есть в «пассивном» режиме мозг:
— прокручивает прошлые события,
— моделирует будущие ситуации,
— обрабатывает незавершённые переживания,
— строит «сценарии» для возможных действий.
Именно поэтому у нас есть поток мыслей, который идёт сам по себе: «а что если…», «надо бы сделать…», «почему он так сказал…». Это — результат работы сетей по умолчанию.
Можно сказать, что DMN — это «фоновая сцена» бессознательного, где сети связывают прошлое, настоящее и будущее без прямого контроля сознания.
Интересно, что при сильной концентрации (например, решении математической задачи) DMN подавляется. Но стоит отвлечься — она снова оживает.

Теперь представим компьютер. Когда вы работаете в программе, на экране видно активное окно — это как сознание: то, на чём сосредоточено внимание прямо сейчас.
Но параллельно «в фоне» работают процессы: антивирус сканирует файлы, система подгружает обновления, почтовый клиент проверяет письма. Вы их не видите, но они влияют на работу компьютера.

Так же и в мозге:
— Сознание — это активное окно (то, что вы осознаёте в данный момент).
— Бессознательное — это фоновые процессы (сети, которые продолжают обрабатывать информацию, связывать воспоминания, моделировать будущее).
Default Mode Network можно сравнить с операционной системой, которая в фоне управляет:
— архивированием (воспоминания и память),
— планировщиком задач (что сделать завтра, что опасно),
— менеджером связей (ассоциации, образы).

Когда вы переключаетесь на «осознанную задачу», эта «фоновая ОС» немного приглушается, как компьютер снижает активность фоновых задач при запуске игры. Но полностью она никогда не выключается.
Именно из-за этого мы можем вдруг «вспомнить» нужную идею в душе или в автобусе — в фоновом режиме мозг продолжал её обрабатывать, пока сознание занималось другим.

Вопрос, ведь, не в том, хороша или нет была Российская империя а вопрос в том, смогла она решить весьма важные проблемы общества или нет. Говорят, что хороший человек не профессия. Если хорошему человеку, но плохому врачу, доверить лечение, что будет? Ужасные большевики были хуже Романовых на личину и слова, дикие горцы какие-то, но проблемы, доставшиеся по наследству и вновь рожденные, они решали, хотя бы и ценой ликвидации носителей проблем. Это для истории просто вариант решения. Хороший Николай Романов оказался не в том месте и не в то время, и вопрос не стоит в том, был он хороший или плохой, а в том, решал он проблемы или нет, как "смотрящий" за Россией?
Вопрос, ведь, не в том, хороша или нет была советская жизнь в золотую осень 60-х-70-х, а вопрос в том, смогла советская власть решить весьма важные проблемы своего общества или нет...
"Не шмогли-с".... Хотя люди были хорошие и купола были золотые, гимназистки румяные, литература блестящая, образование - лучшее в мире...
Я верю "булкохрустам". Империя была красива и величава. Я верю "совкодрочерам". В Совке было здорово, на себе испытал.
Но я знаю, чем это закончилось.... А они знать не хотят. Они желают оставаться в вере во все хорошее. Это анестезия. Грешно лишать больного права на анестезию. Метафизический экстрим или погружение в науку - не для каждого. Только для здоровых. Хотя может быть и лекарством. если выхода нет и вера не помогает

ЧУДО - ЭТО НЕВЕЖЕСТВО, ОШИБКА ИЛИ ЗНАНИЕ
Научное и религиозное мировоззрение, несмотря на внешнее стремление к истине, говорят на разных языках и обращаются к разным аспектам человеческого опыта. Между ними не просто разрыв — почти невозможность взаимопонимания. Для тех, кто доверяет научному знанию и его методам, картина мира складывается из чётких закономерностей, воспроизводимых причин и измеримых величин. Всё объясняется, всё можно предсказать, рассчитать, встроить в логическую схему. Это мир, в котором нет места неожиданности, в котором не остается «белых пятен» — даже если пока мы о них не знаем, принципиально они могут быть открыты.
Для человека, который смотрит на мир сквозь религиозную призму, такая картина производит удушающее впечатление. Она замыкает пространство возможного, словно железная клетка. Здесь некуда спрятаться от необходимости, не на что надеяться, кроме повторения уже предопределённых сценариев. В этом мире нет места чуду. А значит — нет пространства для подлинной надежды, для вмешательства иного порядка, сверхрационального. Религиозное сознание ищет не просто объяснения, но выхода за пределы объяснимого.
Наука же, напротив, говорит: чудо — это недоразумение. Это то, что кажется чудом лишь до тех пор, пока не понято. Автомобиль едет - для крестьянина было чудо, работающее по неведомому принципу. Но стоит разобраться — и изумление исчезает. Чудо оказывается просто пробелом в знаниях. Таков научный подход: всё чудесное — иллюзия, порождённая незнанием. Чудо плод невежества
Однако граница между объяснённым и непостижимым оказывается не такой уж надёжной. Современная наука сама же и демонстрирует: не все механизмы поддаются исчерпывающему анализу. Некоторые процессы — настолько сложны, что допускают множество исходов. Программы жизни, закодированные в ДНК, дают не одну прямую дорогу, а разветвлённый лабиринт возможного. В этом лабиринте случаются сбои, отклонения, ошибки — и не все они разрушительны. Иногда именно ошибка становится началом нового.
Ошибка программы - чудо необъяснимое.
Мутация — пример того, как непредсказуемое может стать источником жизни. Мы можем установить факт её появления, проследить последствия, но не можем точно ответить на главный вопрос: почему именно в этот момент, именно в этом месте произошла мутация? Почему изменился один фрагмент, а не другой? Почему вдруг появилась возможность для нового вида?
Такое «почему» и есть пространство чуда — не как вмешательства извне, но как внутренней тайны самого мира. Знание о том, как устроен мир, оставляет место для изумления

КТО ПЕРВЫМ НАЗВАЛ СТАЛИНА ЭФФЕКТИВНЫМ МЕНЕДЖЕРОМ?
Почему-то думал, что эффективным менеджером назвал Сталина Путин. А тут наткнулся на статейку, в которой автором назвали некую девочку из Сибири, которая в 2006 году на конкурсе сочинений, который проводил "Мемориал" так охарактеризовала вождя.
Заинтересовался.
Гуглил-гуглил и выгуглил: 15 октября 2002 года. Интервью Глеба Павловского "Независимой газете":
"Торговые люди, промышленники, образованная молодежь и так далее, пестрая компания миллионов этак в 15, я их всех собирательно называю "группой роста". Они восстановят памятник Дзержинскому на Лубянской площади и будут правы. Как руководитель ВСНХ и соавтор нэпа Дзержинский был для малого бизнеса патроном надежней Чубайса и для своего времени более эффективным управленцем.

- А какими эффективными управленцами были Каганович и Берия!..

- Вы думаете, кого-то в России еще пугают эти фамилии? Каганович ассоциируется с московским метро, а Берия вообще автор десталинизации. Хватит себя пугать. Забудем время, когда у входа в русскую историю стояли кадровики от Демроссии. Реакция возвращает стране ценность ее прошлого, так бывает всегда после революций. Теперь у граждан разных убеждений одна общая история, и наиболее актуальна именно история СССР. Советский Союз - такая же наша политическая и культурная классика, как время царя Александра и Карамзина, и мы ее наследники. Что было, то было. Реакция возвращает к реальности."
www.ng.ru/ideas/2002...

15 сентября 2003 года некто А. Храмчихин в "Профиле" " Еще совсем недавно Глеб Олегович говорил совершенно потрясающие вещи: например, что Сталин и Дзержинский были эффективными менеджерами и они очень хорошо защитили бы нынешних предпринимателей. Поскольку заподозрить Павловского в клиническом идиотизме невозможно, он очень умный человек, то данная мысль свидетельствует лишь о высоких моральных качествах политтехнолога. Теперь он увидел перед собой жалкие, бледные тени Иосифа Виссарионовича и Феликса Эдмундовича — и страшно испугался. Неужели вспомнил, как действовали эти "эффективные менеджеры" на самом деле и что они делали с такими, как он?"
profile.ru/archive/po...

Получается так.

ЗА ЧТО МЫ МОЖЕМ ЛЮБИТЬ КОНСЕРВАТОРОВ?
Консервативная реакция на перемены — это стремление сохранить устойчивость и порядок в обществе, минимизируя риски, которые влечёт за собой слишком быстрый или радикальный переход к новому. В её основе лежит идея, что стабильность — это не просто удобное условие жизни, а основа нормального человеческого существования.

Сторонники такого взгляда убеждены: чем меньше изменений — тем лучше. Когда человек живёт в устойчивом мире, где завтра не опровергает вчера, он может планировать будущее без страха, что его усилия окажутся напрасными. Сбережения не обесценятся, профессия не исчезнет, язык не изменится, стиль общения и манеры останутся знакомыми, а общественные роли — понятными. Такая предсказуемость воспринимается как ценность: жизнь становится не только безопасной, но и понятной. Она словно книга, которую читают не впопыхах, а вдумчиво, зная, что каждая глава логично продолжает предыдущую.

Чтобы сохранить это спокойствие, нужно признать: интересы больших социальных форм — семьи, предприятия, государства — важнее интересов отдельных людей. Это не значит, что личность не ценится, но предполагается, что её благополучие возможно лишь внутри устойчивого порядка. Общество мыслится как система ролей, где каждый должен знать своё место и не стремиться к резким переменам без веской причины. Как актёр в пьесе, человек должен сыграть отведённую ему роль, не разрушая сцену.

Ключевую роль в поддержании порядка играют вовсе не органы власти, а те формы жизни, которые сложно измерить или рационально объяснить: семья, соседи, сословия, ремесленные цехи, религиозные общины. Они опираются не на законы, а на традиции, ритуалы, веру. Люди доверяют этим формам не потому, что их кто-то убедил, а потому что они работают — скрепляют общество и придают ему смысл. Эти иррациональные силы — как корни дерева, невидимые, но питающие всё остальное. Их можно сколько угодно критиковать, но без них дерево засохнет.

Такое общество неизбежно иерархично. Равенство воспринимается не как цель, а как недоразумение. Иерархия — естественна, как отношения между родителями и детьми. Тот, кто благороднее, умнее, более опытен, должен управлять, а остальные — следовать. Главное, чтобы это распределение воспринималось как правильное и справедливое, чтобы оно не вызывало зависти или возмущения, а принималось как порядок вещей.

Любые перемены в таком обществе вызывают тревогу. Потому что общество — не машина, в которой можно легко заменить одну деталь на другую. Это живой организм, и вмешательство в одну его часть может повлиять на всё тело. Резкие изменения, особенно если они происходят сразу в нескольких сферах — в экономике, культуре, морали — воспринимаются как угроза самому существованию. Поэтому реакционный консерватизм всегда с настороженностью относится к тем процессам, которые разрушают привычный уклад: индустриализация, урбанизация, технологические революции. Они создают мир, где всё непрерывно меняется, где нет ни святынь, ни традиций, ни даже долговременной моды — всё устаревает, едва успев родиться.

Консервативная мысль говорит: общество не должно быть вечной стройкой. Ему нужна почва, а не вечные подмостки. Иначе человек рискует навсегда остаться чужим в собственной жизни.

"БОЛЬШОЙ БРАТ" ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Многие богословы и священники в наше время с подозрением относятся к цифровизации. Им не нравятся видеокамеры, системы слежки, ИНН, паспорта, электронные базы данных. В их глазах это инструменты контроля, угрожающие свободе человека, почти как в антиутопиях — невидимый Большой брат, наблюдающий за каждым шагом.
А они точно верят в Бога?
Ведь Бог в религиозном представлении — это и есть тот самый всевидящий и всеслышащий наблюдатель. Он не просто следит за телом и поступками — как это делает камера на улице. Бог знает даже то, что человек только собирается сделать. Он видит мысли, намерения, внутренние колебания. Если уж говорить о тотальности слежки, то никакая цифровая система с этим не сравнится.

Почему же тогда техно-контроль вызывает у верующих такой страх, а присутствие Бога — нет? Почему один Большой брат воспринимается как угроза, а другой — как утешение и опора?

Здесь, возможно, дело не в самом факте наблюдения, а в его источнике и смысле. Камера фиксирует — безлично, автоматически. За цифровыми регистрами стоит не Бог, а человек или система, часто непонятная и недоверенная. А за Божьим всевидением, по идее, стоит любовь, забота, моральная поддержка. Но не получается ли так, что этот страх перед технологиями — не столько про свободу, сколько про утрату привычной формы власти? Той, которую можно понять, принять, встроить в традиционную картину мира.

Консерваторы, выступающие против цифрового контроля, одновременно защищают традиции. А традиционное общество — это как раз то место, где контроль был тотальным. Семья, деревенская община, религиозная община — это структуры, где каждый знал про каждого всё, где частная жизнь почти отсутствовала, где шаг в сторону сразу становился предметом обсуждения и осуждения. В этих структурах человек жил на виду, под пристальным вниманием соседей, родственников, духовника, старейшин. Никакой свободы там не было — по крайней мере, в современном понимании.

Тем более получается, что нынешняя критика цифрового контроля не столько о реальной защите свободы, сколько о дискомфорте перед новым типом власти, который не укладывается в старые рамки. Раньше следили «свои» — семья, община, Бог. Теперь — «чужие»: анонимные алгоритмы, государственные системы, корпорации. Возможно, дело не в том, что нас видят, а в том, кто именно смотрит и зачем.

Современные технологии вызвали кризис старого мира, где контроль был личным и понятным. Теперь он стал безличным и абстрактным.

Решил я собрать в кучу и систематизировать все мои заметки, статьи, посты, черновики по исторической социологии в одну книгу "Повелители хаоса" Вот одна из вводных глав

Соплеменники активно судачат о Нобелевке (традиционное осеннее развлечение), фильме Кончаловского и тревогах Павла Дурова за судьбу свободы в Сети... Дескать, тоталитаризма наступает даже в Англии. Там тысячи наказанных в года за посты. Поинтересовался законами по которым там наказывают. По мне так это хорошие законы и никакого тоталитаризма:
Статья 127 Закона о коммуникациях 2003 года
(«Неправомерное использование публичной сети электронных коммуникаций»)
Основные положения:
Лицо совершает правонарушение, если оно по публичной сети электронных коммуникаций (интернет, мобильные сети и др.) отправляет сообщение или другой материал, который является крайне оскорбительным (grossly offensive) или непристойным, порнографическим или угрожающим (menacing), либо способствует тому, чтобы такое сообщение было отправлено.
Кроме того если цель отправителя — вызвать раздражение, неудобство или ненужную тревогу, то правонарушением будет отправка (или организация отправки) ложного сообщения, или многократное использование сети с такой целью (persistent use).
Этот состав считается summary offence — т. е. дело рассматривается в магистратском суде.
Максимальное наказание: лишение свободы (до 6 месяцев), штраф или и то, и другое.

Предлагается (или предложена поправка) к изменению срока, в течение которого можно возбудить дело, — чтобы продлить его с 6 месяцев до 3 лет после даты совершения, при условии что дело инициировано в течение шести месяцев с момента, когда прокурор получил достаточные доказательства.


Статья 1 Закона о злонамеренных коммуникациях 1988 года
(«Отправка писем и других сообщений с намерением вызвать тревогу или беспокойство»)
Лицо, отправляющее другому лицу письмо, электронное сообщение или другой объект (article of any description), которое передаёт:
a) сообщение, которое является непристойным или крайне оскорбительным;
b) сообщение, угрожающее (threat);
c) либо сообщение другого характера (в зависимости от поправок)
Либо отправка такого электронного сообщения (или объекта), который полностью или частично носит непристойный или крайне оскорбительный характер.
Преступление наступает если целью отправки (или одной из целей) было вызвать тревогу или беспокойство у получателя или у лица, которому намеревались донести содержание сообщения.
В завсимости от того, где рассматривается дело — Crown court (jury trial) или magistrates’ court (summary conviction) — наказания варьируются: в тяжкой форме — до 2 лет лишения свободы; в упрощённом порядке — более мягкое наказание.
Некоторые части (например, подпункт о ложных сообщениях) были отменены или изменены с вступлением в силу Online Safety Act 2023 (с 31 января 2024 года) — поэтому при анализе дел после этой даты нужно смотреть, какие нормы применимы.

РЕЛИГИОЗНОСТЬ 99 УРОВНЯ
Есть человек, который очень набожен и воцерковлён. Но это совсем не то, о чем вы подумали. Он не ходит ни в одну из церквей, у него своя церковь. Её правилам он подчиняется беспрекословно. заветы свои с Богом он выполняет безукоризненно. Более того, он считает вредным и опасным для своей религии поддаваться на уловки и заманушки любой внешней религии, которая ему что-то обещает.

У него свой Бог, и с ним у него свои отношения. Это его Бог — его и его семьи, его близких, его знакомых. Он с ним беседует, он у него просит для них что-то сделать или для себя, молится ему.

Он воцерковлён в свою религию, а все эти православия, исламы — это религии других народов, других людей, с помощью которых они хотят поработить его и затмить его личного Бога.

Вот такая религиозность.

Кто уже признан, тот получает больше учеников, больше цитирований, больше внимания — что ещё сильнее укрепляет его позицию. Кто остался за бортом, того не спасёт даже гениальность. У него просто нет канала донесения идей до масс. Современная академия работает так же. Статья из MIT цитируется чаще, чем идентичная статья из регионального вуза — не из-за качества, а из-за бренда. Бренд — это концентрированное внимание.

Интеллектуальные поля структурированы как арены власти. Школы мысли не просто сосуществуют, они конкурируют за доминирование. Победителем становится не тот, кто придумал лучшую идею, а тот, кто выстроил сильнейшую сеть поддержки: учеников, меценатов, институциональных якорей. Идея, не подкреплённая сетью, умирает вместе с автором.

Непреднамеренные последствия — сквозная тема истории. Конфуцианство победило не потому, что Конфуций был умнее Мо-цзы или Чжуан-цзы. Оно победило потому, что его идеи оказались удобны власти, а власть создала институты, которые закрепили гегемонию. Династия Хань выбрала конфуцианство как идеологию легитимации, ввела экзамены на знание канона, финансировала академии. Это было рациональное решение с точки зрения государства — нужна была единая доктрина для контроля над огромной империей.Но никто не планировал убить философию. Создатели экзаменационной системы хотели отбирать талантливых чиновников. Хотели меритократию — пусть способные поднимаются независимо от происхождения. Благородная цель. Результат через столетия — система, штампующая конформистов, неспособных мыслить критически. Потому что экзамены проверяли не способность думать, а способность воспроизводить правильные ответы. Отбор шёл не по креативности, а по лояльности и усидчивости. Экзаменационная система стала ловушкой. Молодые люди тратили лучшие годы на зубрёжку канона, чтобы пройти. Те, кто проходил, становились чиновниками и транслировали те же ценности следующему поколению. Цикл самовоспроизводства. Через несколько поколений альтернатива исчезла из воображения. Казалось естественным, что образование — это заучивание классиков, а мышление — это комментирование авторитетов. Система оптимизировалась на стабильность, а не на инновацию.Это классический пример непреднамеренного последствия институционального дизайна.

#подслушано
Собственно, демократия есть технология управления в условиях, когда государствам требуется армия, составленная из мобилизованных граждан, жёны и дети которых трудятся на заводах и пашнях. Мировые войны демократизировали Европу. Даже Советский Союз после Великой войны перешёл от высасывания соков народа к «всемерному удовлетворению возрастающих потребностей советских граждан»...

Авторитарная Россия есть естественный, законный плод самоорганизации общества в условиях войны «всех против всех» 90-х.

СВО могла стать шансом на скорую либерализацию, если бы была всеобщая мобилизация. Плюшки ждали бы «народ», даже грамотный, за участие в судьбе государства.

Но теперь масса российского плебса не имеет никакого отношения к СВО. Она сидит дома, смотрит сериалы, ходит на стадионы и «переживает за наших», грозя порвать пасть другим таким же, но которые не так хорошо «болеют за наших»... Если они думают, что этого достаточно, чтобы быть акционером государства — они наивные дети. Как говорил один футболист своим болельщикам: «Если вы чего-то ждали от нас — это ваши проблемы». Болельщики только платят за смотрение игры. Вот они и смотрят СВО с криками «Ура! Гол!»

Но воюет не «народ». Воюет наёмная профессиональная армия контрактников — армия образца янычар Османской империи и прусских королей. За хорошее жалование и плюшки имперским солдатам. Они — кадровый резерв и опора. Им постараются хорошо платить и впредь...

Остальные — на стадионы.

Конфуцианские ритуалы в Китае были технологией производства дисциплинированных подданных. Сложнейшие правила поведения для каждой ситуации, строгая иерархия жестов и обращений, регламентированные праздники. Всё это тренировало способность подчиняться правилам, сдерживать эмоции, ставить коллектив выше личности.
Японская чайная церемония — на первый взгляд бессмысленное действо, где время тратится на приготовление чашки чая по строгим правилам. Но это тренировка самоконтроля, концентрации, уважения к ритуалу. Общество, где миллионы людей способны часами выполнять формализованные действия без эмоциональных срывов, — это общество с колоссальным потенциалом для координации и дисциплины.
Современные примеры символической кооперации — военные парады, массовые митинги, спортивные мероприятия.

Левые и правые идеологические проекты — варианты одной и той же базовой схемы. Они построены на идентичной логике, пользуются одинаковыми инструментами и приходят к поразительно схожим выводам.
Возьмем центральный тезис, вокруг которого крутится вся конструкция. Левые утверждают: общество — это машина подавления. Каждый социальный институт — семья, школа, государство, корпорация — существует для того, чтобы превратить живого, многомерного человека в функциональный элемент системы. Человек рождается свободным, а общество сковывает его цепями долга, морали, иерархии и экономической необходимости. Школа учит подчинению. Работа эксплуатирует. Государство контролирует. Всё направлено на выжимание из индивида максимальной пользы при минимальной свободе.
Звучит как жесткая критика? А теперь послушайте правых. Они говорят ровно то же самое — но с восторгом. Да, общество дисциплинирует человека. Да, оно сдерживает его животные инстинкты. Да, оно заставляет отказываться от сиюминутных желаний ради чего-то большего. И это прекрасно! Потому что без этого насилия над природой человека не было бы ничего: ни Парфенона, ни симфоний Бетховена, ни квантовой физики. Обезьяна, предоставленная сама себе, так и останется обезьяной. Культура — это результат принуждения, цивилизация — продукт дисциплины.
Посмотрите внимательно: и те, и другие описывают одно и то же явление. Социальный институт как механизм формования человека. Расхождение начинается не в анализе, а в оценке. Левые добавляют: "Это плохо, надо разрушить". Правые отвечают: "Это хорошо, надо укрепить". Но фундаментальная модель одна: человек versus общество, где общество неизбежно побеждает.
Почему это важно? Потому что такая структура мышления неизбежно ведет к одному и тому же политическому результату. Если вы убеждены, что социальные институты — это машины переработки человеческого материала, то рано или поздно вы придете к мысли: а почему бы не использовать эту машину сознательно? Зачем притворяться, что институты могут быть нейтральными или служить свободе, если их природа — подавлять?
Именно здесь левая мысль делает свой исторический кульбит. Она начинает с протеста против дисциплины, а заканчивает созданием самых дисциплинирующих режимов в истории. Советский Союз не был предательством марксизма — он был его логическим завершением. Если старые институты подавляют человека, значит, нужно создать новые, которые будут подавлять правильно, во имя светлого будущего. Если буржуазная семья калечит личность, значит, нужны детские коллективы под контролем государства. Если капиталистическая фабрика эксплуатирует рабочего, значит, нужен ГУЛАГ, где эксплуатация служит высшим целям.
Здесь исчезает даже намек на утопию. Ранние социалисты еще могли мечтать о мире без принуждения, где человек наконец расцветет. Но зрелая левая мысль отбрасывает эти иллюзии. Она смотрит в лицо своей же модели общества и говорит: хорошо, пусть институты — это машины насилия. Тогда мы построим идеальную машину насилия. Со всей звериной жестокостью, потому что цель оправдывает средства, а средства, как мы уже поняли, могут быть только насильственными.
Переход из лагеря в лагерь не требует смены оптики. Та же самая картина мира, только перевернутая оценка. Вчерашний революционер, который презирал буржуазную семью за её репрессивность, сегодня превозносит традиционные ценности за их дисциплинирующую силу. Логика осталась прежней: общество должно ломать человека. Изменилось лишь отношение к самому факту ломки.
История полна таких превращений. Муссолини начинал как социалист. Многие идеологи фашизма прошли через марксистские кружки. Они не отреклись от своих взглядов — они довели их до конца, сменив только символы. Вместо диктатуры пролетариата — диктатура нации. Вместо классовой борьбы — расовая. Но суть неизменна: тотальная мобилизация общества, где каждый человек — винтик в великой машине преобразования мира.