ГОСУДАРСТВО И НАУКА. КТО ИМ СДЕЛАЕТ АЙФОН?
Говорят часто, что грядет новое средневековье, новый обскурантизм, когда в загоне наука, в почете священники. Ну, пусть говорят... Однако же, что касаемо родных пенат, то не лишне отметить, что статусное и прочее падение науки связано с изменением статуса государства российского, точнее, его собственников. Солженицын "В круге первом" передавал разговоры ученых, даже в шарашке (на зоне) гордившихся свои статусом: "Пиар им каждый дурак сочинит, а кто им Айфон сделает?" - в переводе на новояз-2013.
Так кто сделает! Из Америки, знамо дело, привезем! Нахрена ж своих содержать? Очень эффективная политика. За дурака и священники сойдут. Разве что, они только прикидываются дураками?

ПАМЯТЬ
Есть люди, которые знают все. Очень редко из этих людей получаются хорошие работники. Иногда поражаешься человеку, как легко оперирует сведениями из разных областей знания. Он тебе про химию расскажет, и про артиллерию, и про космос. Но только он работать не сможет. Может потому, что у него большой объем оперативной и прочей памяти, но хилый процессор? Его энергии только и хватает, чтобы выкидывать информацию по ключевому слову, прозвучавшему в разговоре. Ты скажешь танк, он тебе начнет 10 минут про танки рассказывать. Ты встрянешь: "Но Сталин... " (к примеру) и он быстро переключается на Сталина и начинает гвоздить тебя информацией о Сталине. Ты опять встрянешь, "а с бабами у него.." Он мигом переходит к бабам...
Довлатов описал такого человека в "Заповеднике".
И я много таких встречал. Но в жизни у них ничего не получается. Работать на результат они не могут. Им некогда. Они поглощают огромные массы информации и запоминают ее с легкостью неимоверной.

ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ КРАСОТЫ
Практическую целесообразность красоты еще проще вывести, чем целесообразность совести. Разве не об этом говорит поговорка женская "Не родись счастливой, а родись красивой". Настройка на красивое (во всех его проявлениях: от бархатного голоса до благозвучия оркестра, от линий рисунка до сочетания слов, от чувства ритма до чувства такта) зашита в натуре человека как чувство голода. . Ангкор-Ват строили, кроме прочего, чтобы все видели как это красиво и круто - и боги и люди. Разве избыточно чувство хвоста у павлина? Почему тратят на красоту, а не на войну? Так тоже понятно: красота есть страшная сила. Сила власти это и сила физическая, и сила денег, и сила убеждения, и сила сексуального притяжения. Если не действует остальные средства прибегают к войне - к физическому принуждению. Как там князь Владимир сказал: красиво у православных, пойдем в православие? И никаких крестовых походов не надо. Искусство - есть форма контроля над миром, форма воли к власти. Если вы считаете, что это принижает эстетическое, то я считаю, что нет - это чудо воздействия, без этой воли красота была бы невозможна. Отсылаю к тому же "Заводному апельсину": отнимите у человека волю к власти - ничего не останется, ни совести, ни красоты, ни мира вообще.
Разумеется, владеть этой силой могут не все, и владеющему уже доставляет удовольствие играть, казалось бы, просто так. Как доставляет удовольствие ловкому разминать мышцы и играть в футбол, как доставляет удовольствие умному рассуждать, как доставляет удовольствие красивой на автомате соблазнять без всякой конкретной цели, как в конце концов птице доставляет удовольствие летать

Разница между человеком неидеологическим и человеком идеологическим с этнографической точки зрения проста и очевидна на примере любой войны или конфликта:

— Идеологический человек будет упираться и доказывать, почему права его сторона, подберёт десятки аргументов из философии, литературы, этнологии, религии, жизни, юриспруденции; как будто если ему докажут, что аргументы не сработают, то он перебежит на сторону врага.

— Неидеологический человек всегда убеждён, что МЫ правы не потому, что этому есть какие-то моральные или логические объяснения, а потому что мы — это мы, а они — это они.

Это большой стиль. Так думали коммунисты. Так думали фашисты. Так думали рыцари средневековья и воины Спарты.

УГНЕТЕННЫЕ
В человеческой истории осевое время стало поворотным моментом в отношении к тем, кто находится на дне социальной иерархии. До этого угнетённый — раб, изгой, пария — был фигурой вне нравственного поля. Он не воспринимался как равный, на него не распространялись нормы, регулирующие поведение между гражданами, элитами, хозяевами. Но начиная с осевого времени, особенно в контексте христианства, возникает новая парадигма: угнетённый становится полноправным участником морального мира.

Христианство перевернуло прежнюю систему. Оно заявило, что князь и раб — люди одной природы, что сострадание возможно и должно быть взаимным. Мир продолжал оставаться иерархичным, но иерархия отныне включала в себя идею любви и равенства перед Богом. Раб может быть более нравственным, чем господин. Даже если это не реализовано в полной мере, само требование новой морали стало основополагающим: в христианской общине все равны, падший может быть спасён, а духовное возвышение — доступно каждому.

Эта мысль легла в основу философии Просвещения. Только теперь вместо духовного падения говорили об угнетении социальном. Идея осталась: человек плох не сам по себе, а из-за среды. Измени условия — и он раскроется, поднимется. Бедный, угнетённый, отсталый — в этих фигурах стали видеть носителей подлинной правды, носителей природной нравственности, утратившейся в избалованных верхах. Народническая традиция в России развила эту линию: простой человек, особенно крестьянин, — морально и даже интеллектуально выше представителей привилегированных сословий. Препятствует только одно — условия жизни.

Именно эту идею переняли и развили социалисты. Они видели в народе, особенно в пролетариате, не просто страдающую сторону, а силу, способную построить справедливое общество. Крестьянин для эсеров, рабочий для марксистов — это не просто человек будущего, а человек, который уже носит в себе зародыш нового мира. Нужно только освободить, дать возможности, и он сам построит социализм.

Но когда эти идеи начали реализовываться на практике, в ходе социалистических революций, выяснилось: пролетарий не так уж отличается от своих прежних угнетателей. В нём тоже живут инстинкты господства, зависти, жадности. Ему тоже нужно перевоспитание. Остальные классы, которых можно было просто уничтожить или опустить до уровня пролетариата, оказались даже менее сложными в обращении. А вот рабочих пришлось воспитывать долго и упорно — потому что, получив власть, они начинали действовать как новые господа. Их поведение определялось не происхождением, а новой социальной ролью.

Здесь и проявилась одна из главных слабостей марксизма — его биологическая наивность. Он считал себя научным учением, но игнорировал простую вещь: люди устроены одинаково. Психика, поведенческие механизмы, амбиции — всё это общее для всех. Неважно, кто ты — раб, рабочий, крестьянин или барин. Получив власть, любой будет склонен действовать так же, как действовали прежние угнетатели.

Эта мысль особенно обостряется в контексте нового левого дискурса, начиная с Герберта Маркузе и далее. Он обращается ко всем маргинализованным — сексуальным меньшинствам, этническим меньшинствам, изгнанным — как к носителям «великого отказа», силы, способной противостоять системе. Но и здесь повторяется та же логика. Те, кто вчера был объектом угнетения, становясь доминирующими, принимают повадки прежних угнетателей. Гомосексуальные активисты становятся такими же навязчивыми, как гетеросексуальная норма. Чернокожие радикалы — столь же агрессивными, как и белые расисты. Не существует по-настоящему «хорошей» социальной группы просто по факту её угнетённости.

Моральная чистота угнетённого — это не его суть, а следствие его положения. Он добр не потому, что рожден добрым, а потому, что у него нет возможности быть злым. У него нет власти. Дайте власть — и он будет угнетать не хуже прежних господ. Социальная роль определяет поведение, а не происхождение или идентичность. Поэтому если вы хотите иметь добрых и нравственных людей — держите их угнетёнными.

ЦЕПИ
Мизантропия - вот существо любой т.н. антибуржуазности. Тут порыв нелюбви не к определенному классу, а к человеку вообще. К себе, в частности. (Я такой, потому что люди такие. Вот сволочи). Или к соседям, в частности.
Пока тебе есть что терять, ты не очень-то склонен выказывать свою мизантропию, наоборот, - фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки.
Есть два состояние души, когда отдаешься мизантропии: когда нечего терять и когда все не потеряешь. То есть: у тебя всего так много, что не страшно потерять часть. Даже весело как-то.
Отсюда явная ПЕРВАЯ тактика "профессиональных антибуржуев": найти тех, кому нечего терять. Например, пролетариат по Марксу или разбойники по Бакунину. Или любые "изгои" по Маркузе, Например, гомосексуалисты (хотя, сейчас бы он их в изгои уже не взял).
Отсюда ВТОРАЯ явная тактика "профессиональных антибуржуев": найти спонсора из тех, кто все нге потеряет. Вот и субсидируют революцию, то Саввы Морозовы, то Максимы Горькие с женами своими актрисками.
Есть еще два вида "антибуржуазности": подростковая (ну, это вопрос полового созревания, когда так надеешься на чистую любовь, вопреки рождающемуся в тебе) и бизнес-антибуржуазности.
Ну, последнее, это "бунт на продажу" (профессиональные антибуржуи). Когда ты лаве из этого извлекаешь, когда у тебя главные потребители, т.е. целевые группы:
- подростки
- те, кому нечего терять, кроме своих цепей
- те, у кого цепей и цепочек всяких до хрена и больше
Остальные, разумеется, - это филистеры, мещане, обыватели, жалкий удел которых:
беспросветное вахтерство, чиновная служба
борьба за кусок хлеба и место под солнцем, утомительная и нудная
и только радости которых только : фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки. Ну, можно еще развлечения ради про "буревестников" почитать, погрузиться в сладостный мир "фэнтези".

МИФ КАК УСЛОВНОСТЬ
Миф играет в жизни ту же роль, что и условность в искусстве. Люди на сцене играют пьесу - "как будто" живут в каком-то городе, "как будто" этот верзила - царь, а это у него "как будто" меч. Понарошку, как говорят дети. Но люди сопереживают миру понарошку как явному, он расширяет их сознание, врачует эмоции, делает сильнее или слабее. Есть люди, у которых усечена способность к восприятию условности. Они все время талдычат: " а так не бывает". Ребенок, не верящий в сказки, вызывает опасения. Взрослый, не чувствующий условности в искусстве, вызывает раздражение. А есть люди, которые не верят в мифы, или лишены способности им сопереживать. В конце концов, бог, семья, собственность, родина, власть, - это все мифы, условности. Они только и делают, что восстанавливают и поддерживают чувство базового доверия к миру, которое есть у нас в утробе матери и которое мы теряем с рождением. Миф не обсуждаем. Начинаешь обсуждать - превращаешься в лучшем случае в зануду, как тот мальчик в театре, смеющийся в театре над всеобщей глупостью людей, которые плачут над драмой; в худшем случае превращаешься в убийцу.

#зиновьевские_чтения
Александр Зиновьев видел общество не как результат воли, планов и проектов, а как порождение законов, действующих независимо от человеческих намерений. По его мысли, в социальном мире нет места наивной вере в возможность построения «лучшего будущего» с помощью чётких чертежей. Люди думают, что управляют обществом, строят его — но это иллюзия. На самом деле общество строит само себя по логике, скрытой от глаз. Законы эти работают не хуже законов физики: их нельзя отменить, только принять.

Человеку же в этой системе отведена скромная роль: он живёт, как умеет, но всегда старается показаться лучше, чем он есть. Это тоже социальный закон — маскировка, лицемерие, стремление приукрасить своё положение. Даже знание этих законов не освобождает, а лишь добавляет ещё один уровень игры: если ты понимаешь, что система работает независимо от тебя, ты начинаешь использовать это знание для маневра, а не для освобождения. Всё равно — внутри.

Вот почему, по Зиновьеву, все попытки устроить новый, справедливый мир обречены. Хоть назови это социализмом, хоть многополярным порядком — результат будет тем, каким «должен быть» по логике социальных законов. Политики могут говорить о свободе, равенстве и братстве, но реальность всё равно сведётся к новому центру силы, новому гегемону. БРИКС, например, выглядит как союз «обиженных» против старого центра, но в нём уже зреют внутренние противоречия. Временное единство сменится борьбой за влияние, за контроль, за ресурсы. Это не чья-то злая воля — это так устроено.

Россия, в этом контексте, не способна и не должна претендовать на мировое лидерство. Не потому что ей «не хватает ресурсов» или «не хватит сил», а потому что структура мира не позволяет ей занять эту позицию без превращения в нечто иное. Гораздо прагматичнее и устойчивее закрепиться как мощная региональная держава: опасная, ядерная, неприкасаемая. Это уже похоже на стратегию, укладывающуюся в рамки социальных законов.

Но даже такие прагматичные цели нельзя проговаривать вслух. Простой человек должен верить в идеалы — в свет, правду, в миссию. Иначе он потеряет мотивацию. Информация, по Зиновьеву, не должна открывать глаза на реальность. Она должна повышать производительность — делать людей эффективными, собранными, управляемыми. Информация-откровение бесполезна, потому что парализует. Люди, узнав правду, не освобождаются — они теряют смысл действовать.

Вот в чём горькая суть зиновьевского взгляда: система живёт своей жизнью, люди под ней подстраиваются, играют роли, верят в мифы, потому что иначе невозможно. А попытки что-то изменить, переписать сценарий, чаще всего заканчиваются новым вариантом того же самого. Даже когда кажется, что начинается революция. Даже когда кажется, что начинается новая эпоха.

ТРИ ГЛАВНЫЙ ТИПА ЛЮДЕЙ
Миллионы лет назад у одного из видов приматов возникла мутация. Появился новый тип существа — с мозгом, способным к мышлению в знаках и передаче этих знаков другим. Благодаря этой особенности возникло явление, не встречающееся в дикой природе: культура. В отличие от других животных, которые приспосабливаются к среде, меняя тело, человек адаптировался через создание смыслов, правил и форм поведения. Белый медведь выжил на льдинах благодаря толстому жиру, человек — благодаря толстому свитеру и привычке делиться едой.

Культура позволила нашему виду распространиться по планете, не меняясь как биологический организм. Более того, сама культура постепенно перестроила человека: изменила его мозг, речь, тело. Так возникла цивилизация — города, письменность, религии, организации. Но если взглянуть на всю эту грандиозную конструкцию с высоты времени, станет ясно: её никто не проектировал. Не было Плана, не было Великого Совета приматов. Люди строили цивилизацию на ощупь, отталкиваясь от случайных обстоятельств и внутренних импульсов.

Это кажется парадоксом: величественное здание человеческой истории возводилось вслепую. В нём нет начертания, составленного архитектором заранее. Или всё же был кто-то, кто всё это задумал? Может, не люди, а их мозг? Или даже не мозг, а гены, как предположил британский биолог Ричард Докинз — гены, для которых мы лишь машины воспроизводства?

Если следовать научному подходу, приходится признать: история началась без смысла и без цели. Основы цивилизации были заложены интуитивно. Нельзя переделать фундамент, не разрушив всё здание. А может, можно?

Вопрос о смысле истории стал главным вызовом, когда человек научился мыслить не только образами, но и логически. Это произошло в так называемую Осевую эпоху — период, когда в разных культурах почти одновременно появились философия, религии спасения и представление о конечной цели бытия. Тогда и возникли три главные версии ответа на вопрос о смысле.

Первая — скептическая. История бессмысленна. Она движется, как пыль по ветру. Жизнь — как у тараканов: выжить, размножиться, исчезнуть. Философия, исходящая из этого понимания, не предлагает великих целей. Она учит личному равновесию в мире, полном страданий и случайностей. Это путь стоика и буддиста, способ обрести покой посреди хаоса.

Вторая — религиозная. История имеет замысел, данный свыше. Бог существует и действует, у него есть план, начертанный в начале времён. Всё происходящее — часть этого плана. Смысл истории и жизни — в исполнении воли Бога и в спасении души. Этот взгляд оформился в иудейской, христианской и мусульманской традиции, где Бог не просто присутствует в мире, но руководит его течением, как режиссёр театральной пьесой.

Третья — рациональная. Здесь признаётся: изначально смысла не было. Но человек — существо, способное его создать. Наука, техника, социальные институты становятся инструментами, через которые человек осмысляет историю и направляет её. Разум, рожденный в процессе эволюции, сам становится источником плана. Он может ставить цели, формулировать ценности, воспитывать «новых людей». Это взгляд просветителей, гуманистов и инженеров будущего.

Так складываются три идеальных типа человека. Стоик — живущий без иллюзий, ища покой в неизбежности. Верующий — идущий по пути, начертанному Богом. Технократ — создающий путь сам. За этими тремя типами — тысячелетия попыток понять, зачем человек живёт. Или хотя бы как ему жить, если смысла нет.

#Шпенглер
Людей можно разделить на два рода. Одни живут действием: они принимают решения, движимы инстинктом, реагируют телом. Это люди поступков. Другие — наблюдают, размышляют, описывают. Это мыслители. Первые двигают историю вперёд, вторые оставляют свидетельства. Одни оставляют след в делах, другие — в словах.

История меняется не от идей, а от действий. Даже самые глубокие теории редко становятся причиной перемен. Истинные сдвиги происходят тогда, когда кто-то действует — часто не имея полной ясности, зачем и к чему это приведёт. Мыслители формируют язык, в котором потом рассказывается о мире. Но сам мир изменяют не они.

Когда множество людей начинает действовать сообща, рождается новая сила — коллективная душа. Это может быть толпа, армия, народ — не просто сумма индивидов, а единое живое существо, способное чувствовать, бояться, стремиться. В такие моменты масса превращается в субъект истории. Это и есть настоящая энергия времени.

Культура возникает не по чертежу и не по программе. Она вырастает из потрясений, из столкновений миров и душ. В её основе — не конструкция, а органика: пересечения народов, ломка традиций, внутренние бури. Культура живёт, когда появляется личность, способная объединить и повести. Такой человек — не только лидер, но и символ, фигура, вокруг которой собирается энергия эпохи.

Жизнь и мышление различны по своей природе. Жизнь — это сила, импульс, движение. Мышление — это форма, интерпретация, попытка уложить в слова. Но история движется не формами, а поступками. Всё великое, что оставила человечество в своём прошлом, рождалось не в кабинетах, а в действиях — иногда без слов, без плана, но с подлинной живой мощью.

Историческая наука подаёт прошлое так, будто в нём нет отдельной личности. На её страницах действуют государства, империи, классы и массы, а человек оказывается сведённым к роли винтика в большой машине. А если есть интересы отдельного человека, то это «герой, руководитель, полководжжец великая личность». Все остальные скрыты за туманными переменными «народ, общество» В марксистской или либеральной схеме вся история мира — это история борьбы общественных сил, где личность растворяется в потоке событий. В официальной истории России нашего времени так же: на первый план выводится государство, а русский человек исчезает за его фасадом, превращаясь в функцию — то солдата, то работника, то «строительного материала» для будущего.
В школе человека, который «звучит гордо», учат примирению с ролью песчинки. Потому что платит за образование общество. А обществу нужны исполнители, а не фантазёры. В данном случае в переменную «общество» вставляем значение «правящие элиты», держатели и распорядители общего блага.
Такое видение порождает парадокс: государство представлено как самостоятельный герой, а человек — как безымянная деталь. Историки любых школ, будь то марксисты, националисты или западные авторы, оставляют место лишь для великих фигур и благодарственных упоминаний безликой массы. Но можно ли вообще понять жизнь, если из неё вырезан главный участник — живой человек.
Историю я преполчитаю рассматривать как постоянную борьбу и взаимодействие двух сил: личности и общества. Они связаны так же тесно, как ребёнок и родители. Человек стремится вырваться из-под опеки, расширить пространство свободы. Общество же, напротив, стремится окружить его сетью правил и обязанностей, порой увеличивая перечень прав, но всегда забирая что-то взамен. Можно получить комфорт, но вместе с ним придёт зависимость — от законов, технологий, коммуникаций.
Из книжек по истории не ясно, что большие перемены нередко начинаются с действий одного, конкретного человека — пусть даже незаметного, хитрого, жуликоватого. Но кто знает, может обвал начинается с него, с массы таких, которые и сами считают себя не при делах, а не с царя и «предателей».
Возможно, никогда не будет другой науки истории…

РОДИНА И СКОТНЫЙ ДВОР
Я живу в деревне, и иногда привычный деревенский двор вдруг оборачивается ареной жестокости, и это страшно потому, что происходит без «разумной» причины. С виду куриное царство выглядит идиллическим — перья блестят на солнце, клювы ритмично стучат по зерну, и ничто не предвещает беды. Но вот в этом тихом порядке вдруг появляется трещина: одна из птиц оказывается «не своей». Сначала легкий тычок клювом, потом повтор, потом толпа, уже не видит в ней соседку по насесту, а лишь объект для клевания. Еще вчера они делили кормушку, а сегодня — она кровь на их клювах. И кровь, как всегда, дурно действует на коллектив.

В природе это называют «пек-ордер» — иерархией клюва, законом стаи. В человеческих коллективах он живет под другими именами: дедовщина, буллинг, травля. Механизм один и тот же: стоит кому-то выбиться из общего ритма — стать медлительнее, слабее, «не таким» — и круг сжимается. Я наблдал даже в милой советской школе, про которую такеи добрые фильмы сняты.

Вопрос, «за что», обычно не имеет ответа. В армии говорили так: «Было бы за что, вообще бы убили». Иногда это болезнь или усталость, иногда — просто взгляд не в ту сторону, неловкий жест, задержка у кормушки. У птиц, как и у людей, часто не причина ведёт к травле, а сама травля ищет причину. И тогда любое отличие становится удобным объяснением: не так вела себя, не так клевала, не так смотрела.

В человеческом мире этот сюжет знаком до боли. В школе такое случалось редко, но в замкнутых мужских коллективах, вроде армии, он расцветал в полную силу. Один медлителен, другой физически слаб, третий «пахнет не так» или родом не оттуда. Механизм тот же, только клювы заменены словами, приказами, ударами. И там, чтобы выжить, лучше действовать резко — схватить табуретку и по башке первого подвернувшегося. Могут даже зауважать. Но отойдут точно. Или убьют (что редко). 90-е вышли из такой среды советской армии и тюрьмы

Как она стала «слабой»? Иногда это болезнь или усталость, иногда — просто взгляд не в ту сторону, неловкий жест, задержка у кормушки. У птиц, как и у людей, часто не причина ведёт к травле, а сама травля ищет причину. И тогда любое отличие становится удобным объяснением: не так вела себя, не так клевала, не так смотрела.

В человеческом мире этот сюжет знаком до боли. В школе такое случалось редко, но в замкнутых мужских коллективах, вроде армии, он расцветал в полную силу. Один медлителен, другой физически слаб, третий «пахнет не так» или родом не оттуда. Механизм тот же, только клювы заменены словами, приказами, ударами. И там, чтобы выжить, порой приходилось действовать резко — метафорическая табуретка по голове коллектива могла изменить распределение сил.

Помню одну спасённую курицу. Мы отделили её от стаи, кормили, отпаивали. Но как только появлялась возможность, она стремилась вернуться — хотя за сеткой её ждали те же, кто недавно рвал её на части. Ей было достаточно сидеть рядом, разделённой лишь тонкой рабицей. И в этой странной верности, в этой любви к своим палачам, было что-то до обидного человеческое. …
«Вот это и есть родина, сынок»…

С ЧЕГО НАЧИНАЕТСЯ РОДИНА?

С чего начинается Родина?
С картинки в твоём букваре,
С хороших и верных товарищей,
Живущих в соседнем дворе.
А может она начинается
С той песни, что пела нам мать,
С того, что в любых испытаниях
У нас никому не отнять.

Любая устойчивая социальная система строится на двойной опоре — телесной очевидности и символической вере. Эта связка пронизывает повседневность, институты, культуру и саму ткань исторического существования.

Первый слой — биосоциальное знание. Оно не требует доказательств и не опирается на теории. Оно переживается напрямую: мы знаем, кто наши родители, различаем язык на слух, интуитивно чувствуем, кто из «наших», а кто — чужой. Это знание встроено в тело, в жест, в акцент, в кожное ощущение родной земли. Оно не учится — оно унаследовано. Мы не читаем трактатов, чтобы понять, что такое родство или половая принадлежность. Мы просто в этом живём. Такое знание — как дыхание: присутствует всегда, но не требует формулировки. И оно не нуждается в институтах. Оно работает даже тогда, когда все формальные структуры разрушаются.

Второй слой — социальная вера. Это не знание в строгом смысле, а система представлений, которые мы принимаем, не имея к ним прямого доступа. Мы не видим государство или нацию как вещественные объекты — мы верим в их существование. Эта вера передаётся через медиа, школу, церковь, государственные ритуалы. Мы не можем прикоснуться к справедливости, но верим, что она должна быть, потому что нам это транслируют. Это не слепая вера, а доверие к символическим структурам. Мы доверяем текстам, законам, Конституции, новостям, историям, — через них в нас формируется ощущение общего мира. Такая вера создаёт пространство воображаемого согласия, где миллионы незнакомых людей считают себя частью одного целого.

Эти два уровня — знание и вера — не противоположны, а дополняют друг друга. Биосоциальное знание даёт устойчивость в чувственном, природном, телесном. Оно работает на уровне «я есть» и «мы есть». А социальная вера позволяет выйти за пределы ближайшего круга, вообразить общее, которого мы не видим, но в которое вовлечены. Вместе они создают прочный каркас социальной жизни.

Национальная идентичность, к примеру, строится из этого сплава: с одной стороны, — знание о родстве, языке, территории; с другой — вера в нацию, как символическую общность, существующую поверх и помимо биологических связей. Семья — это одновременно телесная близость и культурная модель, в которую мы верим: институт брака, нормы поведения, ожидания общества. Язык — и телесная привычка, и объект веры в стандарты, литературу, правила. Всё это работает только в связке.

Формула оказывается простой: историческое общество возможно там, где биосоциальное знание соединяется с социальной верой. Если остаётся только вера — общество теряет контакт с телесным и рискует провалиться в абстракции. Если остаётся только знание — возникает популяция, но не культура, не история, не целостное общество. Устойчивость возможна только в их диалектическом соединении.

С чего начинается Родина?
С заветной скамьи у ворот,
С той самой берёзки, что во поле,
Под ветром склоняясь, растёт.
А может она начинается
С весенней запевки скворца
И с этой дороги просёлочной,
Которой не видно конца.

С чего начинается Родина?
С окошек, горящих вдали,
Со старой отцовской будёновки,
Что где-то в шкафу мы нашли.
А может она начинается
Со стука вагонных колёс,
И с клятвы, которую в юности
Ты ей в своём сердце принёс.
С чего начинается Родина....
С чего начинается Родина...

ХОЗЯЕВА И РАБЫ
Трудно поверить, что природа изначально стремилась породить разум и культуру. Куда вероятнее, что они возникли случайно, как побочный продукт усложняющейся нервной системы. Культура могла оказаться просто ошибкой в биологической программе. Но если так, то и мы сегодня, создавая искусственный интеллект, можем невольно повторить этот путь: создать не инструмент, а нечто иное, что выйдет из-под контроля.

Нейросети проектируются как машины-служители, как цифровые рабы, призванные освободить человека от рутины. Но и мы ведь используем животных в роли рабов — добродушно, заботливо, с лаской, но оставаясь при этом хозяевами. Мы не хотим меняться местами с кошками или курами. Человек милосерден до тех пор, пока остаётся у руля. В этот же список добавляются и будущие машины — бездушные, безропотные, предсказуемые. Их цель — сделать возможной гуманность: раз уж мы не эксплуатируем друг друга, давайте эксплуатировать того, кто не страдает.

Но в этих рассуждениях проскальзывает сомнение. А если машина — не просто механизм? А если появится нечто, что, как мы когда-то, неожиданно перешагнёт грань? Писатель Артур Кларк однажды предположил, что человечество — не вершина эволюции, а лишь её временный инструмент. В его воображении мы стали цивилизацией благодаря импульсу извне, вирусу разума, внедрённому инопланетным интеллектом. Развитие шло не к человеку, а к машине, а мы — лишь этап в длинной цепочке. Завершив свою функцию, человечество может быть удалено, как ненужный код, как астронавты в "Космической одиссее", устранённые компьютером ХАЛ-9000.

Идея рабства становится всё более скользкой. Люди возмущаются тем, как ИИ меняет их жизнь, жалуются на зависимость от алгоритмов, но при этом с готовностью живут в подчинении у собственных генов. Гены — это другие хозяева. Они используют тела как временные носители информации, как лаборатории для генетических экспериментов. А чтобы управлять поведением, запустили цепочку культурных вирусов: мифов, религий, идей, ментальных привычек. Сознание человека заражено не мыслями — а мемами, и они задают направление всему, что мы считаем свободой воли.

В этой конструкции нет выхода. Структура, в которой всегда есть кто-то сверху и кто-то снизу, укоренилась слишком глубоко. Это матрица, в которой сознание не может мыслить иначе. Даже попытка представить мир без хозяев и рабов кажется нелепой. Мысль о том, что они на самом деле одно целое, что господство и подчинение — просто роли в общей системе, вызывает внутренний протест. Человеку кажется невозможным, чтобы не было никого, кто управляет. Даже в утопиях обязательно появится тот, кто знает лучше, кто ведёт, кто решает. А следом — тот, кто вынужден подчиняться. Потому каждая утопия рано или поздно становится антиутопией.

История играет с нами в прятки. Мы отрываем книгу великого историка и пытаемся выхватить в чаще фактов и версий спрятанный там смысл сумбурного «исторического процесса», где все постоянно воюют, свергают, конкурируют, взлетают и падают, расшибаясь в пыль.
Рабочий часового завода, в витрине ювелирного магазина случайно видит часы, которые когда-то собирал на конвейере. И хотя доля его труда мала и не представляет мастерство «восьмидесятого уровня», – он всего лишь прикручивал одну деталь, и лента конвейера двигалась дальше, – рабочий испытывает определённую гордость. Ему даже хочется сказать всем в магазине: «А эти часы я делал!»
Подобным образом и мы относимся к истории предков. Потрясая книгой упомянутого великого историка или неся портреты ветеранов на шествии «Бессмертного полка», мы будто восклицаем: «Это мой дедушка победил в войне, это моя бабушка построила индустрию». Тем самым мы, конечно, решаем внутренние проблемы, достраиваем большим смыслом мир и перехватываем частицу смысла для себя. Такова целительная сила истории.
Но между рабочим-часовщиком и участниками «исторического процесса» есть существенная разница. В опыте рабочего процесс и результат даны непосредственно, как сказал бы ученый эмпирически. Но с историей так не бывает. Мы находимся внутри неё и лишены возможности увидеть итог пути. История не выставлена на витрину, она ещё не завершена.
Тем не менее, людям трудно жить без образа финала. Мы придумываем версии будущего. Для одних это коммунизм, для других – мир потребления и изобилия, для третьих – апокалипсис и спасение. Все эти картины выполняют одну и ту же функцию: они позволяют жить условиях неопределённости.
Научные теории выглядят убедительнее мифов, но и они часто превращаются в идеологию – в аккуратно сработанный смысл того, что пока лишено завершённости.
Историки, впрочем, научились резать бессмысленное на кусочки смысла, выделяя завершённые отрезки истории – «циклы» с повторяющимися ритмами и закономерностями.
Если линейная модель видит глобальную историю как путь от начала до конца, которого пока не было, то циклическая модель представляет её как повторение одного и того же от начала до конца, который уже осуществился. На линии – вся история, в циклах – история жизни одного человека, если упростить разницу. Какими бы разными мы ни были, между нами есть и довольно много общего, которому мы все подчиняемся. И жизнь каждого человека можно интерпретировать, опираясь на опыт жизни других. И будущее незавершённого цикла истории можно пророчить, зная происшедшее с другими. Так, по крайней мере, выглядит теория вопроса.

Поэтому, читая исторические книги, стоит помнить: в любой модели есть не только логика событий, но и взгляд самого исследователя. Различить одно от другого — самая трудная задача для тех, кто ищет в истории окончательный ответ.
Если вам показалось, что идеологическим содержанием (внедренным в хаос событий смыслом) обладают только линейные концепции истории, то это не так. Исследователи по-разному выделяют циклы, периоды и этапы в прошлом. И никто не может дать гарантии, что эта работа не оказалась под влиянием заранее заданного смысла, который исследователь невольно или намеренно вложил в материал.
Поэтому важно внимательно следить за тем, как историки строят свои модели, и уметь отличать идеологические допущения от внутренней логики и научной обоснованности. Для любителей истории — тех, кто воспринимает её как готовый продукт науки, — это, пожалуй, самая трудная задача.

ДУША - ТЕМНИЦА ТЕЛА. ПАНИЧЕСКИЕ АТАКИ
Парадоксально, хотя все религии рассматривали тело как темницу духа, души, то с научной точки зрения всё духовное, культурное – темница для тела. Отсюда берут начало все наши депрессии и панические атаки
Объяснение парадокса:
Человек, биологически оставаясь приматом, построил вокруг себя искусственную социальную реальность — цивилизацию, основанную на институтах, законах, медиа и технологиях. Эта система обеспечила порядок, безопасность и развитие, но одновременно превратилась в своего рода «клетку» — структуру, ограничивающую свободу, спонтанность и естественные связи. Мы живём в сложной сети зависимости от созданных нами же механизмов — и всё меньше осознаём границы этой новой несвободы.
Когда люди жили родами и кланами, они были окружены близкими: каждый знал каждого. Отношения строились на памяти, личных контактах, общих традициях. Всё передавалось через быт и живую речь. Это была органическая, телесная социальность.
С возникновением государств, городов и рынков человек оказался среди незнакомцев. Общение, сотрудничество, защита теперь обеспечиваются не родственниками, а безличными структурами — законами, налогами, расписаниями. Это стало новой формой социальности: абстрактной, эффективной, но отчуждённой.
Вместо родственных связей — гражданство. Вместо личной ответственности — контракты. Вместо памяти — цифровой учёт. Человек стал частью массового общества, где взаимодействие происходит не напрямую, а через институты.
Такой тип взаимодействия больше не опирается на природу, инстинкты или родство. Он целиком культурен, искусственен, основан на символах и правилах. И хотя он даёт возможности, он отрывает человека от его телесной основы — от интуитивного чувства принадлежности, родства, защищённости.
Десмонд Моррис предложил сильную метафору: человек — это «голая обезьяна» в клетке, которую он сам построил. Он приручил себя, создав искусственную среду — цивилизацию. Но эта среда не просто помогает, она ограничивает: вокруг больше не племя, а масса незнакомцев, между которыми стоят интерфейсы и коды.
Социолог Майкл Манн развивает идею «клетки» как устойчивой структуры власти. Люди подчиняются не из страха, а потому что инфраструктура и нормы делают подчинение естественным. Даже правители встроены в эту систему: действовать вне её почти невозможно.
Макс Вебер описывает «железную клетку» как продукт рациональности: бюрократия, капитализм, деление труда создают безличную систему, где свобода подменяется эффективностью, а личность — функцией.
Зиммель отмечает, что городской человек эмоционально оцепеневает. Он отгораживается от бесконечных раздражителей и становится психологически закрытым. Это клетка не внешняя, а внутренняя.
Фуко показывает, как современная власть работает не через насилие, а через норму. Мы не замечаем, как контролируемы, потому что контроль встроен в графики, правила, тесты, расписания. Это клетка без стен — она формирует само тело, привычки и мышление.
Фромм говорит: человек сам стремится в клетку. Свобода пугает. Гораздо проще подчиниться правилам, чем нести ответственность. Мы сами выбираем авторитет — чтобы не быть одинокими, чтобы чувствовать защищённость.
Бодрийяр описывает символическую клетку: мы больше не живём в реальности, а в её симуляции — в знаках, брендах, медиаобразах. Мы заключены в систему символов, где истина теряет значение.
Маклюэн говорит о медийной клетке — экранах, потоках информации, которые мы считаем «нейтральными». Но именно они формируют наши реакции, внимание, даже мировоззрение. Мы не замечаем, как инструменты формируют нас.
Бауман описывает мир, где клетка стала жидкой. Человек постоянно скользит из одной зависимости в другую. Внешне свободен — на деле так же ограничен, как и раньше. Только теперь зависимость не фиксирована, а текуча.
Маркузе называет это «одномерностью» — человек встроен в систему комфорта и потребления. Он не осознаёт своей несвободы, потому что она приятна: всё удобно, всё устроено, всё под контролем.

Так возникает парадокс: примат построил цивилизацию, чтобы освободиться от страха и нужды, но оказался в социальной, когнитивной и культурной клетке, где его поведение программируется, регулируется, направляется.
И, как подчёркивают все эти мыслители, проблема не в злом заговоре, а в самой логике развития цивилизации. Человек стремился к порядку — и получил систему, в которой порядок подавляет спонтанность. Мы заключены в клетку, которую строили как дом, а она стала тюрьмой для тела. Парадоксально, хотя все религии рассматривали тело как темницу для духа, души, то с научной точки зрения духовное, культурное – темница для тела

Антрополог Ричард Ли записал слова охотника народа !Kung в пустыне Калахари:

«Когда молодой человек добывает много мяса, он начинает воображать себя вождём. Мы этого не принимаем. Мы говорим, что его мясо — дрянь. Так мы остужаем его сердце и делаем его мягче».

🚀 Наука и программирование. Вот как научные процедуры «переводятся» на язык кода:

🔹 Классификация
В науке: деление организмов по видам, событий по типам, данных по категориям
В коде: if ... else, switch, тернарный оператор

🔹 Фильтрация
В науке: выборка по условию (например, мужчины старше 30 лет или образцы с pH < 5)
В коде: filter(), логические выражения (&&, and), списковые включения в Python

🔹 Сортировка
В науке: упорядочивание данных (ранжирование стран по ВВП, минералов по твёрдости)
В коде: sort(), sorted(), алгоритмы quicksort, mergesort

🔹 Измерение и подсчёт
В науке: подсчёт случаев, частот, вычисление средних значений
В коде: len(), count(), циклы for, while

🔹 Моделирование процессов
В науке: повторяемый эксперимент, симуляция роста популяции
В коде: циклы for, while, рекурсия

🔹 Верификация гипотезы
В науке: «Если гипотеза верна, то должны наблюдаться такие данные»
В коде: if (условие) { ... } else { ... }

🔹 Статистика и сводка
В науке: среднее, медиана, дисперсия
В коде: встроенные функции, библиотеки NumPy, Pandas

🔹 Систематизация знаний
В науке: таблицы, классификаторы, словари (например, Периодическая система)
В коде: массивы, списки, словари, объекты

🔹 Многоуровневая классификация
В науке: таксономия «род → вид → подвид»
В коде: вложенные if, деревья решений, иерархические структуры

Таким образом, любой алгоритм программирования можно рассматривать как модель научного метода в действии: постановка условий, проверка, классификация, вывод.