ПРАВИЛО ШАМАНА
Чтобы пять минут поколдовать, двадцать лет учиться нужно
Чтобы пять минут поколдовать, двадцать лет учиться нужно
В детстве, года до 1970-го - помню - было заметно много инвалидов, безруких, безногих, на костылях, на каталках-досках... Война почти недавно была.
И самое интересное: о необходимости облегчить жизнь инвалидов в условиях города не заикалась ни одна советская газета, да и сами инвалиды как-то об этом не говорили. Или мне кажется?
Фронтовики были молоды: 40-50 лет. Каждый третйи мужик был фронтовик. И опять же: такого понятия как "поствоенный синдром" не было даже в книгах.
И самое интересное: о необходимости облегчить жизнь инвалидов в условиях города не заикалась ни одна советская газета, да и сами инвалиды как-то об этом не говорили. Или мне кажется?
Фронтовики были молоды: 40-50 лет. Каждый третйи мужик был фронтовик. И опять же: такого понятия как "поствоенный синдром" не было даже в книгах.
Что у еврея на уме, то у русского на языке... Нет, в самом деле, мужчины-евреи - я их никогда не мог расшифровать, расчувствовать, они всегда скрыты. А вот женщины- еврейки - другое дело. Мне всегда было трудно с русскими женщинами, а еврейки меня любили и понимали. Может, я еврей? Нерасшифрованный
Нормальный человек — это носитель стабильности, поддержания, повторения. Ненормальный человек — это прорыв, сбой, ноу-хау, риск. Без первого — нет устойчивости. Без второго — нет развития. Человечество живёт благодаря первым — и меняется благодаря вторым. Норма сохраняет форму. Девиация создаёт будущее.
Проще говоря, ненормальные — это те, кто не могут и не хотят вписаться. Это гении, бунтари, пророки, пассионарии. Они ломают порядок, потому что не могут дышать в его рамках. Их внутренняя энергия, непримиримость к фальши, нетерпимость к компромиссам — двигатель перемен. Без них культура закостенела бы, общество остановилось, человек не смог бы приспособиться к новым вызовам — климатическим, технологическим, социальным.
Нормальные — сохраняют. Ненормальные — взрывают. И в этом — странное равновесие истории: устойчивость рождается на фоне периодических сдвигов. Сначала кто-то сходит с ума от несовпадения мира с собой — а потом общество меняется под давлением его «безумия».
Ракета летает не только благодаря двигателю, но и благодаря стабилизаторам её курса.
https://postmo.ru/article.php?id=476
Проще говоря, ненормальные — это те, кто не могут и не хотят вписаться. Это гении, бунтари, пророки, пассионарии. Они ломают порядок, потому что не могут дышать в его рамках. Их внутренняя энергия, непримиримость к фальши, нетерпимость к компромиссам — двигатель перемен. Без них культура закостенела бы, общество остановилось, человек не смог бы приспособиться к новым вызовам — климатическим, технологическим, социальным.
Нормальные — сохраняют. Ненормальные — взрывают. И в этом — странное равновесие истории: устойчивость рождается на фоне периодических сдвигов. Сначала кто-то сходит с ума от несовпадения мира с собой — а потом общество меняется под давлением его «безумия».
Ракета летает не только благодаря двигателю, но и благодаря стабилизаторам её курса.
https://postmo.ru/article.php?id=476
Энциклопедия постмодерна
Нормальный человек. Достаточно хороший мир
Эссе
АКАДЕМИК И МУЖИК
Почему я считаю, что академиком проще манипулировать, чем темным мужиком. Потому что, слишком умный академик. Он включает в процесс рефлексии слишком много переменных и влиять на которые он не в силах и даже осознать которые не может и понять, ибо эта не его специальность. Он доверяется специалисту и вокруг него слишком много специалистов, которым он доверяется, а даже проверит их квалифицированно он не может и вынужден опираться на консенсус. моду, решения институтов. Любой грамотный человек знает слишком много, его можно взрывами в Лондоне напугать, замученными младенцами в Америке, о которых мужик ничего не знает, знать не желает и поэтому оценивает пришлого только с позиции: чего он от меня хочет, нас на мякине не проведешь. Тоталитаризм, пропаганда и всеобщая грамотность недаром зародились в одно время
Почему я считаю, что академиком проще манипулировать, чем темным мужиком. Потому что, слишком умный академик. Он включает в процесс рефлексии слишком много переменных и влиять на которые он не в силах и даже осознать которые не может и понять, ибо эта не его специальность. Он доверяется специалисту и вокруг него слишком много специалистов, которым он доверяется, а даже проверит их квалифицированно он не может и вынужден опираться на консенсус. моду, решения институтов. Любой грамотный человек знает слишком много, его можно взрывами в Лондоне напугать, замученными младенцами в Америке, о которых мужик ничего не знает, знать не желает и поэтому оценивает пришлого только с позиции: чего он от меня хочет, нас на мякине не проведешь. Тоталитаризм, пропаганда и всеобщая грамотность недаром зародились в одно время
СОВЕТСКИЙ РАБОЧИЙ
Одна из самых жутких культурных потерь нашего времени: исчезновение советского рабочего. Есть такой фильм "Дело Румянцева". Вот этот рабочий в исполнении Баталова. Я вырос среди водителей :) И свидетельствую: они были и среди них было мне комфортно, тепло, достойно.
Одна из самых жутких культурных потерь нашего времени: исчезновение советского рабочего. Есть такой фильм "Дело Румянцева". Вот этот рабочий в исполнении Баталова. Я вырос среди водителей :) И свидетельствую: они были и среди них было мне комфортно, тепло, достойно.
"Что делать?" - спросил нетерпеливый петербургский юноша у Розанова.
- Как что делать: если это лето - чистить ягоды и варить варенье; если зима - пить с этим вареньем чай".
***
Некрасов в письме сотруднику своего журнала (ценно указание):
"...у вас добродушно все выходит. А вы, батенька, злобы, злобы побольше... Теперь время такое. Злобы побольше..."
- Как что делать: если это лето - чистить ягоды и варить варенье; если зима - пить с этим вареньем чай".
***
Некрасов в письме сотруднику своего журнала (ценно указание):
"...у вас добродушно все выходит. А вы, батенька, злобы, злобы побольше... Теперь время такое. Злобы побольше..."
В знаменитом вавилонском кодексе Хаммурапи, было заявлено, что "целью правителя являются обеспечение в стране права, уничтожение дурного и злого, дабы сильный не вредил слабому" . В существеннейших чертах эти идиллические благоглупости с серьезнейшим видом преподносятся и теперь. Сия "истина" совершенно аналогична утверждению, что целью предпринимательских союзов является повышение заработной платы рабочих.
НИКОЛАЙ БУХАРИН
НИКОЛАЙ БУХАРИН
ГОСУДАРСТВО И НАУКА. КТО ИМ СДЕЛАЕТ АЙФОН?
Говорят часто, что грядет новое средневековье, новый обскурантизм, когда в загоне наука, в почете священники. Ну, пусть говорят... Однако же, что касаемо родных пенат, то не лишне отметить, что статусное и прочее падение науки связано с изменением статуса государства российского, точнее, его собственников. Солженицын "В круге первом" передавал разговоры ученых, даже в шарашке (на зоне) гордившихся свои статусом: "Пиар им каждый дурак сочинит, а кто им Айфон сделает?" - в переводе на новояз-2013.
Так кто сделает! Из Америки, знамо дело, привезем! Нахрена ж своих содержать? Очень эффективная политика. За дурака и священники сойдут. Разве что, они только прикидываются дураками?
Говорят часто, что грядет новое средневековье, новый обскурантизм, когда в загоне наука, в почете священники. Ну, пусть говорят... Однако же, что касаемо родных пенат, то не лишне отметить, что статусное и прочее падение науки связано с изменением статуса государства российского, точнее, его собственников. Солженицын "В круге первом" передавал разговоры ученых, даже в шарашке (на зоне) гордившихся свои статусом: "Пиар им каждый дурак сочинит, а кто им Айфон сделает?" - в переводе на новояз-2013.
Так кто сделает! Из Америки, знамо дело, привезем! Нахрена ж своих содержать? Очень эффективная политика. За дурака и священники сойдут. Разве что, они только прикидываются дураками?
ПАМЯТЬ
Есть люди, которые знают все. Очень редко из этих людей получаются хорошие работники. Иногда поражаешься человеку, как легко оперирует сведениями из разных областей знания. Он тебе про химию расскажет, и про артиллерию, и про космос. Но только он работать не сможет. Может потому, что у него большой объем оперативной и прочей памяти, но хилый процессор? Его энергии только и хватает, чтобы выкидывать информацию по ключевому слову, прозвучавшему в разговоре. Ты скажешь танк, он тебе начнет 10 минут про танки рассказывать. Ты встрянешь: "Но Сталин... " (к примеру) и он быстро переключается на Сталина и начинает гвоздить тебя информацией о Сталине. Ты опять встрянешь, "а с бабами у него.." Он мигом переходит к бабам...
Довлатов описал такого человека в "Заповеднике".
И я много таких встречал. Но в жизни у них ничего не получается. Работать на результат они не могут. Им некогда. Они поглощают огромные массы информации и запоминают ее с легкостью неимоверной.
Есть люди, которые знают все. Очень редко из этих людей получаются хорошие работники. Иногда поражаешься человеку, как легко оперирует сведениями из разных областей знания. Он тебе про химию расскажет, и про артиллерию, и про космос. Но только он работать не сможет. Может потому, что у него большой объем оперативной и прочей памяти, но хилый процессор? Его энергии только и хватает, чтобы выкидывать информацию по ключевому слову, прозвучавшему в разговоре. Ты скажешь танк, он тебе начнет 10 минут про танки рассказывать. Ты встрянешь: "Но Сталин... " (к примеру) и он быстро переключается на Сталина и начинает гвоздить тебя информацией о Сталине. Ты опять встрянешь, "а с бабами у него.." Он мигом переходит к бабам...
Довлатов описал такого человека в "Заповеднике".
И я много таких встречал. Но в жизни у них ничего не получается. Работать на результат они не могут. Им некогда. Они поглощают огромные массы информации и запоминают ее с легкостью неимоверной.
ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ КРАСОТЫ
Практическую целесообразность красоты еще проще вывести, чем целесообразность совести. Разве не об этом говорит поговорка женская "Не родись счастливой, а родись красивой". Настройка на красивое (во всех его проявлениях: от бархатного голоса до благозвучия оркестра, от линий рисунка до сочетания слов, от чувства ритма до чувства такта) зашита в натуре человека как чувство голода. . Ангкор-Ват строили, кроме прочего, чтобы все видели как это красиво и круто - и боги и люди. Разве избыточно чувство хвоста у павлина? Почему тратят на красоту, а не на войну? Так тоже понятно: красота есть страшная сила. Сила власти это и сила физическая, и сила денег, и сила убеждения, и сила сексуального притяжения. Если не действует остальные средства прибегают к войне - к физическому принуждению. Как там князь Владимир сказал: красиво у православных, пойдем в православие? И никаких крестовых походов не надо. Искусство - есть форма контроля над миром, форма воли к власти. Если вы считаете, что это принижает эстетическое, то я считаю, что нет - это чудо воздействия, без этой воли красота была бы невозможна. Отсылаю к тому же "Заводному апельсину": отнимите у человека волю к власти - ничего не останется, ни совести, ни красоты, ни мира вообще.
Разумеется, владеть этой силой могут не все, и владеющему уже доставляет удовольствие играть, казалось бы, просто так. Как доставляет удовольствие ловкому разминать мышцы и играть в футбол, как доставляет удовольствие умному рассуждать, как доставляет удовольствие красивой на автомате соблазнять без всякой конкретной цели, как в конце концов птице доставляет удовольствие летать
Практическую целесообразность красоты еще проще вывести, чем целесообразность совести. Разве не об этом говорит поговорка женская "Не родись счастливой, а родись красивой". Настройка на красивое (во всех его проявлениях: от бархатного голоса до благозвучия оркестра, от линий рисунка до сочетания слов, от чувства ритма до чувства такта) зашита в натуре человека как чувство голода. . Ангкор-Ват строили, кроме прочего, чтобы все видели как это красиво и круто - и боги и люди. Разве избыточно чувство хвоста у павлина? Почему тратят на красоту, а не на войну? Так тоже понятно: красота есть страшная сила. Сила власти это и сила физическая, и сила денег, и сила убеждения, и сила сексуального притяжения. Если не действует остальные средства прибегают к войне - к физическому принуждению. Как там князь Владимир сказал: красиво у православных, пойдем в православие? И никаких крестовых походов не надо. Искусство - есть форма контроля над миром, форма воли к власти. Если вы считаете, что это принижает эстетическое, то я считаю, что нет - это чудо воздействия, без этой воли красота была бы невозможна. Отсылаю к тому же "Заводному апельсину": отнимите у человека волю к власти - ничего не останется, ни совести, ни красоты, ни мира вообще.
Разумеется, владеть этой силой могут не все, и владеющему уже доставляет удовольствие играть, казалось бы, просто так. Как доставляет удовольствие ловкому разминать мышцы и играть в футбол, как доставляет удовольствие умному рассуждать, как доставляет удовольствие красивой на автомате соблазнять без всякой конкретной цели, как в конце концов птице доставляет удовольствие летать
Разница между человеком неидеологическим и человеком идеологическим с этнографической точки зрения проста и очевидна на примере любой войны или конфликта:
— Идеологический человек будет упираться и доказывать, почему права его сторона, подберёт десятки аргументов из философии, литературы, этнологии, религии, жизни, юриспруденции; как будто если ему докажут, что аргументы не сработают, то он перебежит на сторону врага.
— Неидеологический человек всегда убеждён, что МЫ правы не потому, что этому есть какие-то моральные или логические объяснения, а потому что мы — это мы, а они — это они.
Это большой стиль. Так думали коммунисты. Так думали фашисты. Так думали рыцари средневековья и воины Спарты.
— Идеологический человек будет упираться и доказывать, почему права его сторона, подберёт десятки аргументов из философии, литературы, этнологии, религии, жизни, юриспруденции; как будто если ему докажут, что аргументы не сработают, то он перебежит на сторону врага.
— Неидеологический человек всегда убеждён, что МЫ правы не потому, что этому есть какие-то моральные или логические объяснения, а потому что мы — это мы, а они — это они.
Это большой стиль. Так думали коммунисты. Так думали фашисты. Так думали рыцари средневековья и воины Спарты.
УГНЕТЕННЫЕ
В человеческой истории осевое время стало поворотным моментом в отношении к тем, кто находится на дне социальной иерархии. До этого угнетённый — раб, изгой, пария — был фигурой вне нравственного поля. Он не воспринимался как равный, на него не распространялись нормы, регулирующие поведение между гражданами, элитами, хозяевами. Но начиная с осевого времени, особенно в контексте христианства, возникает новая парадигма: угнетённый становится полноправным участником морального мира.
Христианство перевернуло прежнюю систему. Оно заявило, что князь и раб — люди одной природы, что сострадание возможно и должно быть взаимным. Мир продолжал оставаться иерархичным, но иерархия отныне включала в себя идею любви и равенства перед Богом. Раб может быть более нравственным, чем господин. Даже если это не реализовано в полной мере, само требование новой морали стало основополагающим: в христианской общине все равны, падший может быть спасён, а духовное возвышение — доступно каждому.
Эта мысль легла в основу философии Просвещения. Только теперь вместо духовного падения говорили об угнетении социальном. Идея осталась: человек плох не сам по себе, а из-за среды. Измени условия — и он раскроется, поднимется. Бедный, угнетённый, отсталый — в этих фигурах стали видеть носителей подлинной правды, носителей природной нравственности, утратившейся в избалованных верхах. Народническая традиция в России развила эту линию: простой человек, особенно крестьянин, — морально и даже интеллектуально выше представителей привилегированных сословий. Препятствует только одно — условия жизни.
Именно эту идею переняли и развили социалисты. Они видели в народе, особенно в пролетариате, не просто страдающую сторону, а силу, способную построить справедливое общество. Крестьянин для эсеров, рабочий для марксистов — это не просто человек будущего, а человек, который уже носит в себе зародыш нового мира. Нужно только освободить, дать возможности, и он сам построит социализм.
Но когда эти идеи начали реализовываться на практике, в ходе социалистических революций, выяснилось: пролетарий не так уж отличается от своих прежних угнетателей. В нём тоже живут инстинкты господства, зависти, жадности. Ему тоже нужно перевоспитание. Остальные классы, которых можно было просто уничтожить или опустить до уровня пролетариата, оказались даже менее сложными в обращении. А вот рабочих пришлось воспитывать долго и упорно — потому что, получив власть, они начинали действовать как новые господа. Их поведение определялось не происхождением, а новой социальной ролью.
Здесь и проявилась одна из главных слабостей марксизма — его биологическая наивность. Он считал себя научным учением, но игнорировал простую вещь: люди устроены одинаково. Психика, поведенческие механизмы, амбиции — всё это общее для всех. Неважно, кто ты — раб, рабочий, крестьянин или барин. Получив власть, любой будет склонен действовать так же, как действовали прежние угнетатели.
Эта мысль особенно обостряется в контексте нового левого дискурса, начиная с Герберта Маркузе и далее. Он обращается ко всем маргинализованным — сексуальным меньшинствам, этническим меньшинствам, изгнанным — как к носителям «великого отказа», силы, способной противостоять системе. Но и здесь повторяется та же логика. Те, кто вчера был объектом угнетения, становясь доминирующими, принимают повадки прежних угнетателей. Гомосексуальные активисты становятся такими же навязчивыми, как гетеросексуальная норма. Чернокожие радикалы — столь же агрессивными, как и белые расисты. Не существует по-настоящему «хорошей» социальной группы просто по факту её угнетённости.
Моральная чистота угнетённого — это не его суть, а следствие его положения. Он добр не потому, что рожден добрым, а потому, что у него нет возможности быть злым. У него нет власти. Дайте власть — и он будет угнетать не хуже прежних господ. Социальная роль определяет поведение, а не происхождение или идентичность. Поэтому если вы хотите иметь добрых и нравственных людей — держите их угнетёнными.
В человеческой истории осевое время стало поворотным моментом в отношении к тем, кто находится на дне социальной иерархии. До этого угнетённый — раб, изгой, пария — был фигурой вне нравственного поля. Он не воспринимался как равный, на него не распространялись нормы, регулирующие поведение между гражданами, элитами, хозяевами. Но начиная с осевого времени, особенно в контексте христианства, возникает новая парадигма: угнетённый становится полноправным участником морального мира.
Христианство перевернуло прежнюю систему. Оно заявило, что князь и раб — люди одной природы, что сострадание возможно и должно быть взаимным. Мир продолжал оставаться иерархичным, но иерархия отныне включала в себя идею любви и равенства перед Богом. Раб может быть более нравственным, чем господин. Даже если это не реализовано в полной мере, само требование новой морали стало основополагающим: в христианской общине все равны, падший может быть спасён, а духовное возвышение — доступно каждому.
Эта мысль легла в основу философии Просвещения. Только теперь вместо духовного падения говорили об угнетении социальном. Идея осталась: человек плох не сам по себе, а из-за среды. Измени условия — и он раскроется, поднимется. Бедный, угнетённый, отсталый — в этих фигурах стали видеть носителей подлинной правды, носителей природной нравственности, утратившейся в избалованных верхах. Народническая традиция в России развила эту линию: простой человек, особенно крестьянин, — морально и даже интеллектуально выше представителей привилегированных сословий. Препятствует только одно — условия жизни.
Именно эту идею переняли и развили социалисты. Они видели в народе, особенно в пролетариате, не просто страдающую сторону, а силу, способную построить справедливое общество. Крестьянин для эсеров, рабочий для марксистов — это не просто человек будущего, а человек, который уже носит в себе зародыш нового мира. Нужно только освободить, дать возможности, и он сам построит социализм.
Но когда эти идеи начали реализовываться на практике, в ходе социалистических революций, выяснилось: пролетарий не так уж отличается от своих прежних угнетателей. В нём тоже живут инстинкты господства, зависти, жадности. Ему тоже нужно перевоспитание. Остальные классы, которых можно было просто уничтожить или опустить до уровня пролетариата, оказались даже менее сложными в обращении. А вот рабочих пришлось воспитывать долго и упорно — потому что, получив власть, они начинали действовать как новые господа. Их поведение определялось не происхождением, а новой социальной ролью.
Здесь и проявилась одна из главных слабостей марксизма — его биологическая наивность. Он считал себя научным учением, но игнорировал простую вещь: люди устроены одинаково. Психика, поведенческие механизмы, амбиции — всё это общее для всех. Неважно, кто ты — раб, рабочий, крестьянин или барин. Получив власть, любой будет склонен действовать так же, как действовали прежние угнетатели.
Эта мысль особенно обостряется в контексте нового левого дискурса, начиная с Герберта Маркузе и далее. Он обращается ко всем маргинализованным — сексуальным меньшинствам, этническим меньшинствам, изгнанным — как к носителям «великого отказа», силы, способной противостоять системе. Но и здесь повторяется та же логика. Те, кто вчера был объектом угнетения, становясь доминирующими, принимают повадки прежних угнетателей. Гомосексуальные активисты становятся такими же навязчивыми, как гетеросексуальная норма. Чернокожие радикалы — столь же агрессивными, как и белые расисты. Не существует по-настоящему «хорошей» социальной группы просто по факту её угнетённости.
Моральная чистота угнетённого — это не его суть, а следствие его положения. Он добр не потому, что рожден добрым, а потому, что у него нет возможности быть злым. У него нет власти. Дайте власть — и он будет угнетать не хуже прежних господ. Социальная роль определяет поведение, а не происхождение или идентичность. Поэтому если вы хотите иметь добрых и нравственных людей — держите их угнетёнными.
ЦЕПИ
Мизантропия - вот существо любой т.н. антибуржуазности. Тут порыв нелюбви не к определенному классу, а к человеку вообще. К себе, в частности. (Я такой, потому что люди такие. Вот сволочи). Или к соседям, в частности.
Пока тебе есть что терять, ты не очень-то склонен выказывать свою мизантропию, наоборот, - фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки.
Есть два состояние души, когда отдаешься мизантропии: когда нечего терять и когда все не потеряешь. То есть: у тебя всего так много, что не страшно потерять часть. Даже весело как-то.
Отсюда явная ПЕРВАЯ тактика "профессиональных антибуржуев": найти тех, кому нечего терять. Например, пролетариат по Марксу или разбойники по Бакунину. Или любые "изгои" по Маркузе, Например, гомосексуалисты (хотя, сейчас бы он их в изгои уже не взял).
Отсюда ВТОРАЯ явная тактика "профессиональных антибуржуев": найти спонсора из тех, кто все нге потеряет. Вот и субсидируют революцию, то Саввы Морозовы, то Максимы Горькие с женами своими актрисками.
Есть еще два вида "антибуржуазности": подростковая (ну, это вопрос полового созревания, когда так надеешься на чистую любовь, вопреки рождающемуся в тебе) и бизнес-антибуржуазности.
Ну, последнее, это "бунт на продажу" (профессиональные антибуржуи). Когда ты лаве из этого извлекаешь, когда у тебя главные потребители, т.е. целевые группы:
- подростки
- те, кому нечего терять, кроме своих цепей
- те, у кого цепей и цепочек всяких до хрена и больше
Остальные, разумеется, - это филистеры, мещане, обыватели, жалкий удел которых:
беспросветное вахтерство, чиновная служба
борьба за кусок хлеба и место под солнцем, утомительная и нудная
и только радости которых только : фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки. Ну, можно еще развлечения ради про "буревестников" почитать, погрузиться в сладостный мир "фэнтези".
Мизантропия - вот существо любой т.н. антибуржуазности. Тут порыв нелюбви не к определенному классу, а к человеку вообще. К себе, в частности. (Я такой, потому что люди такие. Вот сволочи). Или к соседям, в частности.
Пока тебе есть что терять, ты не очень-то склонен выказывать свою мизантропию, наоборот, - фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки.
Есть два состояние души, когда отдаешься мизантропии: когда нечего терять и когда все не потеряешь. То есть: у тебя всего так много, что не страшно потерять часть. Даже весело как-то.
Отсюда явная ПЕРВАЯ тактика "профессиональных антибуржуев": найти тех, кому нечего терять. Например, пролетариат по Марксу или разбойники по Бакунину. Или любые "изгои" по Маркузе, Например, гомосексуалисты (хотя, сейчас бы он их в изгои уже не взял).
Отсюда ВТОРАЯ явная тактика "профессиональных антибуржуев": найти спонсора из тех, кто все нге потеряет. Вот и субсидируют революцию, то Саввы Морозовы, то Максимы Горькие с женами своими актрисками.
Есть еще два вида "антибуржуазности": подростковая (ну, это вопрос полового созревания, когда так надеешься на чистую любовь, вопреки рождающемуся в тебе) и бизнес-антибуржуазности.
Ну, последнее, это "бунт на продажу" (профессиональные антибуржуи). Когда ты лаве из этого извлекаешь, когда у тебя главные потребители, т.е. целевые группы:
- подростки
- те, кому нечего терять, кроме своих цепей
- те, у кого цепей и цепочек всяких до хрена и больше
Остальные, разумеется, - это филистеры, мещане, обыватели, жалкий удел которых:
беспросветное вахтерство, чиновная служба
борьба за кусок хлеба и место под солнцем, утомительная и нудная
и только радости которых только : фитнес, улыбочки, фейсбук, связи, тренинги личностного роста, тусовки. Ну, можно еще развлечения ради про "буревестников" почитать, погрузиться в сладостный мир "фэнтези".
МИФ КАК УСЛОВНОСТЬ
Миф играет в жизни ту же роль, что и условность в искусстве. Люди на сцене играют пьесу - "как будто" живут в каком-то городе, "как будто" этот верзила - царь, а это у него "как будто" меч. Понарошку, как говорят дети. Но люди сопереживают миру понарошку как явному, он расширяет их сознание, врачует эмоции, делает сильнее или слабее. Есть люди, у которых усечена способность к восприятию условности. Они все время талдычат: " а так не бывает". Ребенок, не верящий в сказки, вызывает опасения. Взрослый, не чувствующий условности в искусстве, вызывает раздражение. А есть люди, которые не верят в мифы, или лишены способности им сопереживать. В конце концов, бог, семья, собственность, родина, власть, - это все мифы, условности. Они только и делают, что восстанавливают и поддерживают чувство базового доверия к миру, которое есть у нас в утробе матери и которое мы теряем с рождением. Миф не обсуждаем. Начинаешь обсуждать - превращаешься в лучшем случае в зануду, как тот мальчик в театре, смеющийся в театре над всеобщей глупостью людей, которые плачут над драмой; в худшем случае превращаешься в убийцу.
Миф играет в жизни ту же роль, что и условность в искусстве. Люди на сцене играют пьесу - "как будто" живут в каком-то городе, "как будто" этот верзила - царь, а это у него "как будто" меч. Понарошку, как говорят дети. Но люди сопереживают миру понарошку как явному, он расширяет их сознание, врачует эмоции, делает сильнее или слабее. Есть люди, у которых усечена способность к восприятию условности. Они все время талдычат: " а так не бывает". Ребенок, не верящий в сказки, вызывает опасения. Взрослый, не чувствующий условности в искусстве, вызывает раздражение. А есть люди, которые не верят в мифы, или лишены способности им сопереживать. В конце концов, бог, семья, собственность, родина, власть, - это все мифы, условности. Они только и делают, что восстанавливают и поддерживают чувство базового доверия к миру, которое есть у нас в утробе матери и которое мы теряем с рождением. Миф не обсуждаем. Начинаешь обсуждать - превращаешься в лучшем случае в зануду, как тот мальчик в театре, смеющийся в театре над всеобщей глупостью людей, которые плачут над драмой; в худшем случае превращаешься в убийцу.
#зиновьевские_чтения
Александр Зиновьев видел общество не как результат воли, планов и проектов, а как порождение законов, действующих независимо от человеческих намерений. По его мысли, в социальном мире нет места наивной вере в возможность построения «лучшего будущего» с помощью чётких чертежей. Люди думают, что управляют обществом, строят его — но это иллюзия. На самом деле общество строит само себя по логике, скрытой от глаз. Законы эти работают не хуже законов физики: их нельзя отменить, только принять.
Человеку же в этой системе отведена скромная роль: он живёт, как умеет, но всегда старается показаться лучше, чем он есть. Это тоже социальный закон — маскировка, лицемерие, стремление приукрасить своё положение. Даже знание этих законов не освобождает, а лишь добавляет ещё один уровень игры: если ты понимаешь, что система работает независимо от тебя, ты начинаешь использовать это знание для маневра, а не для освобождения. Всё равно — внутри.
Вот почему, по Зиновьеву, все попытки устроить новый, справедливый мир обречены. Хоть назови это социализмом, хоть многополярным порядком — результат будет тем, каким «должен быть» по логике социальных законов. Политики могут говорить о свободе, равенстве и братстве, но реальность всё равно сведётся к новому центру силы, новому гегемону. БРИКС, например, выглядит как союз «обиженных» против старого центра, но в нём уже зреют внутренние противоречия. Временное единство сменится борьбой за влияние, за контроль, за ресурсы. Это не чья-то злая воля — это так устроено.
Россия, в этом контексте, не способна и не должна претендовать на мировое лидерство. Не потому что ей «не хватает ресурсов» или «не хватит сил», а потому что структура мира не позволяет ей занять эту позицию без превращения в нечто иное. Гораздо прагматичнее и устойчивее закрепиться как мощная региональная держава: опасная, ядерная, неприкасаемая. Это уже похоже на стратегию, укладывающуюся в рамки социальных законов.
Но даже такие прагматичные цели нельзя проговаривать вслух. Простой человек должен верить в идеалы — в свет, правду, в миссию. Иначе он потеряет мотивацию. Информация, по Зиновьеву, не должна открывать глаза на реальность. Она должна повышать производительность — делать людей эффективными, собранными, управляемыми. Информация-откровение бесполезна, потому что парализует. Люди, узнав правду, не освобождаются — они теряют смысл действовать.
Вот в чём горькая суть зиновьевского взгляда: система живёт своей жизнью, люди под ней подстраиваются, играют роли, верят в мифы, потому что иначе невозможно. А попытки что-то изменить, переписать сценарий, чаще всего заканчиваются новым вариантом того же самого. Даже когда кажется, что начинается революция. Даже когда кажется, что начинается новая эпоха.
Александр Зиновьев видел общество не как результат воли, планов и проектов, а как порождение законов, действующих независимо от человеческих намерений. По его мысли, в социальном мире нет места наивной вере в возможность построения «лучшего будущего» с помощью чётких чертежей. Люди думают, что управляют обществом, строят его — но это иллюзия. На самом деле общество строит само себя по логике, скрытой от глаз. Законы эти работают не хуже законов физики: их нельзя отменить, только принять.
Человеку же в этой системе отведена скромная роль: он живёт, как умеет, но всегда старается показаться лучше, чем он есть. Это тоже социальный закон — маскировка, лицемерие, стремление приукрасить своё положение. Даже знание этих законов не освобождает, а лишь добавляет ещё один уровень игры: если ты понимаешь, что система работает независимо от тебя, ты начинаешь использовать это знание для маневра, а не для освобождения. Всё равно — внутри.
Вот почему, по Зиновьеву, все попытки устроить новый, справедливый мир обречены. Хоть назови это социализмом, хоть многополярным порядком — результат будет тем, каким «должен быть» по логике социальных законов. Политики могут говорить о свободе, равенстве и братстве, но реальность всё равно сведётся к новому центру силы, новому гегемону. БРИКС, например, выглядит как союз «обиженных» против старого центра, но в нём уже зреют внутренние противоречия. Временное единство сменится борьбой за влияние, за контроль, за ресурсы. Это не чья-то злая воля — это так устроено.
Россия, в этом контексте, не способна и не должна претендовать на мировое лидерство. Не потому что ей «не хватает ресурсов» или «не хватит сил», а потому что структура мира не позволяет ей занять эту позицию без превращения в нечто иное. Гораздо прагматичнее и устойчивее закрепиться как мощная региональная держава: опасная, ядерная, неприкасаемая. Это уже похоже на стратегию, укладывающуюся в рамки социальных законов.
Но даже такие прагматичные цели нельзя проговаривать вслух. Простой человек должен верить в идеалы — в свет, правду, в миссию. Иначе он потеряет мотивацию. Информация, по Зиновьеву, не должна открывать глаза на реальность. Она должна повышать производительность — делать людей эффективными, собранными, управляемыми. Информация-откровение бесполезна, потому что парализует. Люди, узнав правду, не освобождаются — они теряют смысл действовать.
Вот в чём горькая суть зиновьевского взгляда: система живёт своей жизнью, люди под ней подстраиваются, играют роли, верят в мифы, потому что иначе невозможно. А попытки что-то изменить, переписать сценарий, чаще всего заканчиваются новым вариантом того же самого. Даже когда кажется, что начинается революция. Даже когда кажется, что начинается новая эпоха.
ТРИ ГЛАВНЫЙ ТИПА ЛЮДЕЙ
Миллионы лет назад у одного из видов приматов возникла мутация. Появился новый тип существа — с мозгом, способным к мышлению в знаках и передаче этих знаков другим. Благодаря этой особенности возникло явление, не встречающееся в дикой природе: культура. В отличие от других животных, которые приспосабливаются к среде, меняя тело, человек адаптировался через создание смыслов, правил и форм поведения. Белый медведь выжил на льдинах благодаря толстому жиру, человек — благодаря толстому свитеру и привычке делиться едой.
Культура позволила нашему виду распространиться по планете, не меняясь как биологический организм. Более того, сама культура постепенно перестроила человека: изменила его мозг, речь, тело. Так возникла цивилизация — города, письменность, религии, организации. Но если взглянуть на всю эту грандиозную конструкцию с высоты времени, станет ясно: её никто не проектировал. Не было Плана, не было Великого Совета приматов. Люди строили цивилизацию на ощупь, отталкиваясь от случайных обстоятельств и внутренних импульсов.
Это кажется парадоксом: величественное здание человеческой истории возводилось вслепую. В нём нет начертания, составленного архитектором заранее. Или всё же был кто-то, кто всё это задумал? Может, не люди, а их мозг? Или даже не мозг, а гены, как предположил британский биолог Ричард Докинз — гены, для которых мы лишь машины воспроизводства?
Если следовать научному подходу, приходится признать: история началась без смысла и без цели. Основы цивилизации были заложены интуитивно. Нельзя переделать фундамент, не разрушив всё здание. А может, можно?
Вопрос о смысле истории стал главным вызовом, когда человек научился мыслить не только образами, но и логически. Это произошло в так называемую Осевую эпоху — период, когда в разных культурах почти одновременно появились философия, религии спасения и представление о конечной цели бытия. Тогда и возникли три главные версии ответа на вопрос о смысле.
Первая — скептическая. История бессмысленна. Она движется, как пыль по ветру. Жизнь — как у тараканов: выжить, размножиться, исчезнуть. Философия, исходящая из этого понимания, не предлагает великих целей. Она учит личному равновесию в мире, полном страданий и случайностей. Это путь стоика и буддиста, способ обрести покой посреди хаоса.
Вторая — религиозная. История имеет замысел, данный свыше. Бог существует и действует, у него есть план, начертанный в начале времён. Всё происходящее — часть этого плана. Смысл истории и жизни — в исполнении воли Бога и в спасении души. Этот взгляд оформился в иудейской, христианской и мусульманской традиции, где Бог не просто присутствует в мире, но руководит его течением, как режиссёр театральной пьесой.
Третья — рациональная. Здесь признаётся: изначально смысла не было. Но человек — существо, способное его создать. Наука, техника, социальные институты становятся инструментами, через которые человек осмысляет историю и направляет её. Разум, рожденный в процессе эволюции, сам становится источником плана. Он может ставить цели, формулировать ценности, воспитывать «новых людей». Это взгляд просветителей, гуманистов и инженеров будущего.
Так складываются три идеальных типа человека. Стоик — живущий без иллюзий, ища покой в неизбежности. Верующий — идущий по пути, начертанному Богом. Технократ — создающий путь сам. За этими тремя типами — тысячелетия попыток понять, зачем человек живёт. Или хотя бы как ему жить, если смысла нет.
Миллионы лет назад у одного из видов приматов возникла мутация. Появился новый тип существа — с мозгом, способным к мышлению в знаках и передаче этих знаков другим. Благодаря этой особенности возникло явление, не встречающееся в дикой природе: культура. В отличие от других животных, которые приспосабливаются к среде, меняя тело, человек адаптировался через создание смыслов, правил и форм поведения. Белый медведь выжил на льдинах благодаря толстому жиру, человек — благодаря толстому свитеру и привычке делиться едой.
Культура позволила нашему виду распространиться по планете, не меняясь как биологический организм. Более того, сама культура постепенно перестроила человека: изменила его мозг, речь, тело. Так возникла цивилизация — города, письменность, религии, организации. Но если взглянуть на всю эту грандиозную конструкцию с высоты времени, станет ясно: её никто не проектировал. Не было Плана, не было Великого Совета приматов. Люди строили цивилизацию на ощупь, отталкиваясь от случайных обстоятельств и внутренних импульсов.
Это кажется парадоксом: величественное здание человеческой истории возводилось вслепую. В нём нет начертания, составленного архитектором заранее. Или всё же был кто-то, кто всё это задумал? Может, не люди, а их мозг? Или даже не мозг, а гены, как предположил британский биолог Ричард Докинз — гены, для которых мы лишь машины воспроизводства?
Если следовать научному подходу, приходится признать: история началась без смысла и без цели. Основы цивилизации были заложены интуитивно. Нельзя переделать фундамент, не разрушив всё здание. А может, можно?
Вопрос о смысле истории стал главным вызовом, когда человек научился мыслить не только образами, но и логически. Это произошло в так называемую Осевую эпоху — период, когда в разных культурах почти одновременно появились философия, религии спасения и представление о конечной цели бытия. Тогда и возникли три главные версии ответа на вопрос о смысле.
Первая — скептическая. История бессмысленна. Она движется, как пыль по ветру. Жизнь — как у тараканов: выжить, размножиться, исчезнуть. Философия, исходящая из этого понимания, не предлагает великих целей. Она учит личному равновесию в мире, полном страданий и случайностей. Это путь стоика и буддиста, способ обрести покой посреди хаоса.
Вторая — религиозная. История имеет замысел, данный свыше. Бог существует и действует, у него есть план, начертанный в начале времён. Всё происходящее — часть этого плана. Смысл истории и жизни — в исполнении воли Бога и в спасении души. Этот взгляд оформился в иудейской, христианской и мусульманской традиции, где Бог не просто присутствует в мире, но руководит его течением, как режиссёр театральной пьесой.
Третья — рациональная. Здесь признаётся: изначально смысла не было. Но человек — существо, способное его создать. Наука, техника, социальные институты становятся инструментами, через которые человек осмысляет историю и направляет её. Разум, рожденный в процессе эволюции, сам становится источником плана. Он может ставить цели, формулировать ценности, воспитывать «новых людей». Это взгляд просветителей, гуманистов и инженеров будущего.
Так складываются три идеальных типа человека. Стоик — живущий без иллюзий, ища покой в неизбежности. Верующий — идущий по пути, начертанному Богом. Технократ — создающий путь сам. За этими тремя типами — тысячелетия попыток понять, зачем человек живёт. Или хотя бы как ему жить, если смысла нет.
#Шпенглер
Людей можно разделить на два рода. Одни живут действием: они принимают решения, движимы инстинктом, реагируют телом. Это люди поступков. Другие — наблюдают, размышляют, описывают. Это мыслители. Первые двигают историю вперёд, вторые оставляют свидетельства. Одни оставляют след в делах, другие — в словах.
История меняется не от идей, а от действий. Даже самые глубокие теории редко становятся причиной перемен. Истинные сдвиги происходят тогда, когда кто-то действует — часто не имея полной ясности, зачем и к чему это приведёт. Мыслители формируют язык, в котором потом рассказывается о мире. Но сам мир изменяют не они.
Когда множество людей начинает действовать сообща, рождается новая сила — коллективная душа. Это может быть толпа, армия, народ — не просто сумма индивидов, а единое живое существо, способное чувствовать, бояться, стремиться. В такие моменты масса превращается в субъект истории. Это и есть настоящая энергия времени.
Культура возникает не по чертежу и не по программе. Она вырастает из потрясений, из столкновений миров и душ. В её основе — не конструкция, а органика: пересечения народов, ломка традиций, внутренние бури. Культура живёт, когда появляется личность, способная объединить и повести. Такой человек — не только лидер, но и символ, фигура, вокруг которой собирается энергия эпохи.
Жизнь и мышление различны по своей природе. Жизнь — это сила, импульс, движение. Мышление — это форма, интерпретация, попытка уложить в слова. Но история движется не формами, а поступками. Всё великое, что оставила человечество в своём прошлом, рождалось не в кабинетах, а в действиях — иногда без слов, без плана, но с подлинной живой мощью.
Людей можно разделить на два рода. Одни живут действием: они принимают решения, движимы инстинктом, реагируют телом. Это люди поступков. Другие — наблюдают, размышляют, описывают. Это мыслители. Первые двигают историю вперёд, вторые оставляют свидетельства. Одни оставляют след в делах, другие — в словах.
История меняется не от идей, а от действий. Даже самые глубокие теории редко становятся причиной перемен. Истинные сдвиги происходят тогда, когда кто-то действует — часто не имея полной ясности, зачем и к чему это приведёт. Мыслители формируют язык, в котором потом рассказывается о мире. Но сам мир изменяют не они.
Когда множество людей начинает действовать сообща, рождается новая сила — коллективная душа. Это может быть толпа, армия, народ — не просто сумма индивидов, а единое живое существо, способное чувствовать, бояться, стремиться. В такие моменты масса превращается в субъект истории. Это и есть настоящая энергия времени.
Культура возникает не по чертежу и не по программе. Она вырастает из потрясений, из столкновений миров и душ. В её основе — не конструкция, а органика: пересечения народов, ломка традиций, внутренние бури. Культура живёт, когда появляется личность, способная объединить и повести. Такой человек — не только лидер, но и символ, фигура, вокруг которой собирается энергия эпохи.
Жизнь и мышление различны по своей природе. Жизнь — это сила, импульс, движение. Мышление — это форма, интерпретация, попытка уложить в слова. Но история движется не формами, а поступками. Всё великое, что оставила человечество в своём прошлом, рождалось не в кабинетах, а в действиях — иногда без слов, без плана, но с подлинной живой мощью.
Историческая наука подаёт прошлое так, будто в нём нет отдельной личности. На её страницах действуют государства, империи, классы и массы, а человек оказывается сведённым к роли винтика в большой машине. А если есть интересы отдельного человека, то это «герой, руководитель, полководжжец великая личность». Все остальные скрыты за туманными переменными «народ, общество» В марксистской или либеральной схеме вся история мира — это история борьбы общественных сил, где личность растворяется в потоке событий. В официальной истории России нашего времени так же: на первый план выводится государство, а русский человек исчезает за его фасадом, превращаясь в функцию — то солдата, то работника, то «строительного материала» для будущего.
В школе человека, который «звучит гордо», учат примирению с ролью песчинки. Потому что платит за образование общество. А обществу нужны исполнители, а не фантазёры. В данном случае в переменную «общество» вставляем значение «правящие элиты», держатели и распорядители общего блага.
Такое видение порождает парадокс: государство представлено как самостоятельный герой, а человек — как безымянная деталь. Историки любых школ, будь то марксисты, националисты или западные авторы, оставляют место лишь для великих фигур и благодарственных упоминаний безликой массы. Но можно ли вообще понять жизнь, если из неё вырезан главный участник — живой человек.
Историю я преполчитаю рассматривать как постоянную борьбу и взаимодействие двух сил: личности и общества. Они связаны так же тесно, как ребёнок и родители. Человек стремится вырваться из-под опеки, расширить пространство свободы. Общество же, напротив, стремится окружить его сетью правил и обязанностей, порой увеличивая перечень прав, но всегда забирая что-то взамен. Можно получить комфорт, но вместе с ним придёт зависимость — от законов, технологий, коммуникаций.
Из книжек по истории не ясно, что большие перемены нередко начинаются с действий одного, конкретного человека — пусть даже незаметного, хитрого, жуликоватого. Но кто знает, может обвал начинается с него, с массы таких, которые и сами считают себя не при делах, а не с царя и «предателей».
Возможно, никогда не будет другой науки истории…
В школе человека, который «звучит гордо», учат примирению с ролью песчинки. Потому что платит за образование общество. А обществу нужны исполнители, а не фантазёры. В данном случае в переменную «общество» вставляем значение «правящие элиты», держатели и распорядители общего блага.
Такое видение порождает парадокс: государство представлено как самостоятельный герой, а человек — как безымянная деталь. Историки любых школ, будь то марксисты, националисты или западные авторы, оставляют место лишь для великих фигур и благодарственных упоминаний безликой массы. Но можно ли вообще понять жизнь, если из неё вырезан главный участник — живой человек.
Историю я преполчитаю рассматривать как постоянную борьбу и взаимодействие двух сил: личности и общества. Они связаны так же тесно, как ребёнок и родители. Человек стремится вырваться из-под опеки, расширить пространство свободы. Общество же, напротив, стремится окружить его сетью правил и обязанностей, порой увеличивая перечень прав, но всегда забирая что-то взамен. Можно получить комфорт, но вместе с ним придёт зависимость — от законов, технологий, коммуникаций.
Из книжек по истории не ясно, что большие перемены нередко начинаются с действий одного, конкретного человека — пусть даже незаметного, хитрого, жуликоватого. Но кто знает, может обвал начинается с него, с массы таких, которые и сами считают себя не при делах, а не с царя и «предателей».
Возможно, никогда не будет другой науки истории…