Мои внутренние учёные доказали, что хорош тот день, в котором были:

1. Движение
2. Творчество
3. Результат

>|<

Достоевский писал сагу о «Братьях Карамазовых» с 1879 по 1880 год. Я на прочтение книги потратил тоже год, с паузами.

С Достоевским у меня так — подолгу обхожу стороной, но затягивает каждый раз — правда, как в слив: место не очень, тесно и выбраться / отмыться — тот ещё интимный момент, кричать и звать на помощь тоже не удобно, сам же полез.

За это время понял, что не могу сказать — «мне нравится читать Достоевского». Ибо употребление «мне нравится читать» — тривиальность или мазохизм, ибо мир этого писателя больше похож на подработку в социальном приюте, где сквозь нечистоты вдруг начинаешь видеть не бомжей и злодеев, а не выросших детей и больных людей, которым нужна помощь, прощение, любовь. Поэтому называю это больше «интересоваться темой». У Ф. М. Д даже самые «чистые душой» подвергаются критике, склонны к заблуждению и греху, который автор не забудет потянуть за заусенец. Но я вам тут не открою Америки и по мне, важнее момент смотреть сквозь, надев в этом приюте бейдж <стажёр> и служить как на тайной вечере, разливая вино познания (конечно, в свой кубок).

Ещё на «Братьях Карамазовых» я раскрыл для себя Достоевского как автора с нераскрытым потенциалом экранизации. Достоевский (для меня) оказался чистым Гаем Ричи конца XIX столетия: боевики, флешбэки, интрига, непредсказуемые манёвры, маргинальный юмор, ирония, «плохие/хорошие», стволы, дамы, бары, подземка, крысы, дети, святые, дурни, алкоголь, религиозное освобождение, деньги. Хаос у него — визуальный язык. И ещё этот закадровый голос рассказчика, который взлетает над сюжетом, как орёл (то есть коптер).

По‑моему, ни одна экранизация Ф. М. Д так и <не смогла> ибо я не знаю, как <это> смотреть. Пока читал, добавил ещё одного заблудшего сына — Тайлер Карамазов. Ведь «лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу». Так это в стиле героев упомянутого. Но я закрывал книгу, конечно, под Алёшкины молитвы.

Повесть не располагает ни к одному из героев, но это, думаю, чисто авторская гениальная задумка. Зато узнавал себя и своё окружение через строку.

По осени, к примеру, я проглотил в самаркандском хостеле в несколько заходов Сиддхартху Германа Гессе, где произошло отождествление с героем на 90%. Но это уже совсем другая история.

Ну и всё, до завтра!

>|<

Достал вчера посмотреть свои «первые достойные» работы, которые из меня выходили в период 18-20 лет.

Что бы вы понимали контекст, дам вводных — нулевая насмотренность, почти нулевой стилистический опыт, ноль рефлексии, максимум свободы, как у полевого растения.

То, что называют одни в моём творчестве «фантазия», другие «поток»у меня распаковались после пубертата и я наивно был уверен, что мои идеи на листе не имеют аналогов.

Позднее, когда изоляцию нарушил поток картинок из подключенного домой интернета, конечно я был разочарован своей вторичностью, от чего перестал мучаться внутри не сильно давно.

Первый чистый порыв искусства, не вкусивший плода греховного рефа, не испорченный самоанализом, критикой, интеллектом, умствованием, я берегу как тихий ручеёк под моим уже высоким домом профсоюзов.

>|<

Это сейчас я в своём искусстве «исследую человеческую природу, в особенности мужскую. Наблюдаю и иллюстрирую связь современной жизни с архаичной древней природой человека.

Связываю первобытное с индустриальными и нахожу в этом ответы для самого себя. Наблюдаю дуальность мира и человеческих взглядов. Размышляю через графику и текст о балансе тьмы и света».

Но по началу метавзрыв головы с двумя лицами, физиологические ограниченности в виде одной ноги на двоих, человекогород, руканога вместо часовых стрелок, типичная биомеханика, пустые как кувшины головы и замки на губах были протестом против студенческой скуки и страстным порывом иности, а стали иллюстрациями мировоззрения.

Многие работы того периода остались не законченными и я всегда испытываю два чувства:

1. Что-то случилось и художник всё бросил.

2. Я должен однажды это закончить за него.

Так застыл во времени по окончанию педагогического колледжа мой юнец и так начался <я> рекламщик.