Клянись или не клянись: клятва, Евангелие и Другой, у которого нет Другого.
Уходящий, казалось бы, на задворки культуры феномен клятвы окружен ореолом торжественности, некой патетики, иногда почти мистики. Вместе с тем клятва содержит элемент сообщничества, а значит и зародыш измены. Выросшие в 90-е годы миллениалы без труда вспомнят жуткие формы, которые принимали клятвы в детском дискурсе на улицах и во дворах: например, клясться было принято «смертью матери и болезнью отца», что само по себе заслуживает внимания.
Слово «клятва» происходит от праслав., а затем и стар. слав. клѩтва, что значит проклятье или отлучение от церкви. В общем же виде клятва – более или менее короткая цепочка означающих, которая предстает перед своим адресатом в качестве своеобразного символического гаранта истины. Дающий клятву субъект, будучи представленным означающим, сам т.о. выступает в кач. гаранта. Рассматривая производные клятвы, в т.ч. клятвопреступничество и наказание, полагающееся за совершение оного, сложно не заметить, какое место отводилось этому на первый взгляд чисто символическому акту в истории человечества.
Интересно, что и в тексте Нового Завета (Мф 5:33-37), иллюстрирующем радикальный разрыв между иудаизмом и христианством, мы встречаем недвусмысленное послание Христа: Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.
Подобные настойчивые кружения вокруг клятвы объясняются по-разному. Я постараюсь прояснить значение этого феномена, используя оптику психоанализа.
(На фото картина Жак Луи Давида Клятва Горациев (1784) и синхроническая схема диалектики желания Лакана)
⬇️
В семинаре 1958-59 гг Лакан, описывая диалектику желания субъекта, подробно останавливается на том моменте, когда субъект отчаянно ищет в Другом как месте языка некое означающее, которое могло бы выступить в качестве поверенного, гаранта его бытия, истинности, аутентичности. При таком раскладе субъект получил бы возможность идентифицироваться с этим означающим и как следствие быть представленным им в дискурсе. Однако вынужден он, напротив, столкнуться с тем малоприятным фактом, что на уровне Другого существует фундаментальная недостача такого означающего. Другой оказывается неспособным произвести никакое означающее, которое могло бы гарантировать субъекта как такового. Эта недостача, невозможность быть поименованным Другим оказывается краеугольным камнем субъективации.
Лакан говорит следующее: под давлением требования субъекта, нуждающегося в гаранте, на уровне Другого как раз и возникает с самого начала нечто вроде нехватки, по отношению к которой субъекту нужно будет как-то определиться. Возникает эта нехватка <…> не на уровне Другого как реального, а на уровне Другого как места речи. Ничто реальное со стороны Другого ее возместить не может — разве что серия следующих друг за другом А', А", А'", серия, которая никогда не будет исчерпана до конца. <…> Это бессилие субъекта получить на уровне истины от Другого какие-то гарантии накладывает на него свою печать. Именно поэтому ему и приходится сформировать <…> объект маленькое а.
Суть евангелического хода при таком освещении становится более понятной. В приведенном фрагменте писания мы становимся свидетелями того, как налагаемый на принесение клятвы запрет сберегает возможность субъективации, охраняет её условия, поскольку дать клятву – значит занять место такого несуществующего Другого, который располагает невозможным – по определению, отсутствующим означающим, гарантирующим истину субъекта. Другими словами, клятва препятствует усвоению означающего нехватки Другого, усложняя, а в крайних случаях и делая невозможной жизнь субъекта на уровне его чистого бытия.
Усвоение нехватки Другого, от которой всеми силами отгораживается субъект, и формирование объекта а, становятся одними из главных целей анализа.
Уходящий, казалось бы, на задворки культуры феномен клятвы окружен ореолом торжественности, некой патетики, иногда почти мистики. Вместе с тем клятва содержит элемент сообщничества, а значит и зародыш измены. Выросшие в 90-е годы миллениалы без труда вспомнят жуткие формы, которые принимали клятвы в детском дискурсе на улицах и во дворах: например, клясться было принято «смертью матери и болезнью отца», что само по себе заслуживает внимания.
Слово «клятва» происходит от праслав., а затем и стар. слав. клѩтва, что значит проклятье или отлучение от церкви. В общем же виде клятва – более или менее короткая цепочка означающих, которая предстает перед своим адресатом в качестве своеобразного символического гаранта истины. Дающий клятву субъект, будучи представленным означающим, сам т.о. выступает в кач. гаранта. Рассматривая производные клятвы, в т.ч. клятвопреступничество и наказание, полагающееся за совершение оного, сложно не заметить, какое место отводилось этому на первый взгляд чисто символическому акту в истории человечества.
Интересно, что и в тексте Нового Завета (Мф 5:33-37), иллюстрирующем радикальный разрыв между иудаизмом и христианством, мы встречаем недвусмысленное послание Христа: Я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.
Подобные настойчивые кружения вокруг клятвы объясняются по-разному. Я постараюсь прояснить значение этого феномена, используя оптику психоанализа.
(На фото картина Жак Луи Давида Клятва Горациев (1784) и синхроническая схема диалектики желания Лакана)
В семинаре 1958-59 гг Лакан, описывая диалектику желания субъекта, подробно останавливается на том моменте, когда субъект отчаянно ищет в Другом как месте языка некое означающее, которое могло бы выступить в качестве поверенного, гаранта его бытия, истинности, аутентичности. При таком раскладе субъект получил бы возможность идентифицироваться с этим означающим и как следствие быть представленным им в дискурсе. Однако вынужден он, напротив, столкнуться с тем малоприятным фактом, что на уровне Другого существует фундаментальная недостача такого означающего. Другой оказывается неспособным произвести никакое означающее, которое могло бы гарантировать субъекта как такового. Эта недостача, невозможность быть поименованным Другим оказывается краеугольным камнем субъективации.
Лакан говорит следующее: под давлением требования субъекта, нуждающегося в гаранте, на уровне Другого как раз и возникает с самого начала нечто вроде нехватки, по отношению к которой субъекту нужно будет как-то определиться. Возникает эта нехватка <…> не на уровне Другого как реального, а на уровне Другого как места речи. Ничто реальное со стороны Другого ее возместить не может — разве что серия следующих друг за другом А', А", А'", серия, которая никогда не будет исчерпана до конца. <…> Это бессилие субъекта получить на уровне истины от Другого какие-то гарантии накладывает на него свою печать. Именно поэтому ему и приходится сформировать <…> объект маленькое а.
Суть евангелического хода при таком освещении становится более понятной. В приведенном фрагменте писания мы становимся свидетелями того, как налагаемый на принесение клятвы запрет сберегает возможность субъективации, охраняет её условия, поскольку дать клятву – значит занять место такого несуществующего Другого, который располагает невозможным – по определению, отсутствующим означающим, гарантирующим истину субъекта. Другими словами, клятва препятствует усвоению означающего нехватки Другого, усложняя, а в крайних случаях и делая невозможной жизнь субъекта на уровне его чистого бытия.
Усвоение нехватки Другого, от которой всеми силами отгораживается субъект, и формирование объекта а, становятся одними из главных целей анализа.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Три тезиса из Толкования сновидений: о либидинальной экономике.
Невозможно ни секунды практиковать, не мысля метапсихологическими терминами, говорит Лакан. И продолжает – этот факт имеет структурирующее значение для нашей деятельности. Призыв о возврате к Фрейду выражен в этом высказывании наиболее полно.
В прошлый раз мы поговорили о бсз как о движущей силе исполнения бсз желания. Второй тезис посвящен экономике либидо. Экономический принцип наряду с топическим и динамическим регулярно возникает в работах Фрейда и Лакана, но очень часто создается впечатление, что именно либидинальная экономика является чем-то совершенно непрозрачным, непредставимым. В VII главе Толкования сновидений Фрейд особенно четко проясняет, как именно происходит перераспределение катексиса внутри психического аппарата, что позволяет пролить свет и на феномен переноса.
(Картина на фото Анри Руссо Сон, 1910).
⬇️
Экономический принцип нужен Фрейду для того, чтобы изобразить течение представлений. Энергией катексиса в метапсихологии называется определенная величина психического возбуждения. Положим вслед за Фрейдом некое целевое псз представление, от которого берут начало ассоциативные пути, т.е. цепь представлений, связанных с целевым посредством ассоциации. Вдоль этих путей и перемещается катексис. Такой ход мыслей, катектированный псз целью, может при определенных условиях привлечь внимание сознания и получить дополнительный, т.н. «гиперкатексис».
При этом судьба хода мыслей, получившего возбуждение в псз, двояка.
Во-первых, если его энергия будет свободно распространяться по всем исходящим от него ассоциативным цепочкам, вызывая как следствие их возбуждение, то по началу оно, это возбуждение, будет длиться в течение какого-то времени, но затем исчезнет, т.к. то возбуждение, которое нуждалось в отведении преобразуется в бездействующий катексис. Т.о. происходит спонтанное угасание предсознательного хода мыслей.
При этом следует помнить, что в псз есть и другие целевые представления, которые проистекают из источников бессознательных и постоянно активных желаний. Такие представления могут овладеть этим свободным катексисом в том круге мыслей, который теперь как бы представлен самому себе, создать связь между бессознательным желанием и кругом этих мыслей, и осуществить перенос катексиса бессознательного желания. С этого момента на первый взгляд подавленный изначально ход мыслей получает способность сохраниться. Фрейд пишет об этом так: ход мыслей, бывший до сих пор предсознательным, оказался вовлечен в бессознательное.
Не стоит также забывать и о том, что предсознательная цепочка мыслей может быть связана с бсз желанием с самого начала, почему и сталкивается она с отвержением со стороны катексиса целевого представления.
Так или иначе с уверенностью можно сказать, что в предсознательном совершается ход мыслей, который, лишаясь предсознательного катексиса, получает катексис от бессознательного желания. Дальнейшие же трансформации этого хода мыслей описываются в терминах первичного процесса и прежде всего сгущения, приводя к формированию своего рода психопатологического (в психоаналитическом смысле!) образования.
Невозможно ни секунды практиковать, не мысля метапсихологическими терминами, говорит Лакан. И продолжает – этот факт имеет структурирующее значение для нашей деятельности. Призыв о возврате к Фрейду выражен в этом высказывании наиболее полно.
В прошлый раз мы поговорили о бсз как о движущей силе исполнения бсз желания. Второй тезис посвящен экономике либидо. Экономический принцип наряду с топическим и динамическим регулярно возникает в работах Фрейда и Лакана, но очень часто создается впечатление, что именно либидинальная экономика является чем-то совершенно непрозрачным, непредставимым. В VII главе Толкования сновидений Фрейд особенно четко проясняет, как именно происходит перераспределение катексиса внутри психического аппарата, что позволяет пролить свет и на феномен переноса.
(Картина на фото Анри Руссо Сон, 1910).
Экономический принцип нужен Фрейду для того, чтобы изобразить течение представлений. Энергией катексиса в метапсихологии называется определенная величина психического возбуждения. Положим вслед за Фрейдом некое целевое псз представление, от которого берут начало ассоциативные пути, т.е. цепь представлений, связанных с целевым посредством ассоциации. Вдоль этих путей и перемещается катексис. Такой ход мыслей, катектированный псз целью, может при определенных условиях привлечь внимание сознания и получить дополнительный, т.н. «гиперкатексис».
При этом судьба хода мыслей, получившего возбуждение в псз, двояка.
Во-первых, если его энергия будет свободно распространяться по всем исходящим от него ассоциативным цепочкам, вызывая как следствие их возбуждение, то по началу оно, это возбуждение, будет длиться в течение какого-то времени, но затем исчезнет, т.к. то возбуждение, которое нуждалось в отведении преобразуется в бездействующий катексис. Т.о. происходит спонтанное угасание предсознательного хода мыслей.
При этом следует помнить, что в псз есть и другие целевые представления, которые проистекают из источников бессознательных и постоянно активных желаний. Такие представления могут овладеть этим свободным катексисом в том круге мыслей, который теперь как бы представлен самому себе, создать связь между бессознательным желанием и кругом этих мыслей, и осуществить перенос катексиса бессознательного желания. С этого момента на первый взгляд подавленный изначально ход мыслей получает способность сохраниться. Фрейд пишет об этом так: ход мыслей, бывший до сих пор предсознательным, оказался вовлечен в бессознательное.
Не стоит также забывать и о том, что предсознательная цепочка мыслей может быть связана с бсз желанием с самого начала, почему и сталкивается она с отвержением со стороны катексиса целевого представления.
Так или иначе с уверенностью можно сказать, что в предсознательном совершается ход мыслей, который, лишаясь предсознательного катексиса, получает катексис от бессознательного желания. Дальнейшие же трансформации этого хода мыслей описываются в терминах первичного процесса и прежде всего сгущения, приводя к формированию своего рода психопатологического (в психоаналитическом смысле!) образования.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
✍1
Ignorantia juris excusat: уроки перверсии.
Перверсии в поле психоанализа представлены целым роем мнений, взглядов,часто невнятных и почти ненужных – в силу количества. Но при более пристальном разглядывании становится понятно, что этот специфический плюрализм – лишь естественное следствие дикурсивного вакуума, которым представлена перверсия. Иметь дело с этим вакуумом непросто, быть может, именно поэтому подход к перверсии принимает порой психотические формы – вплоть до радикального Verwerfung: никакой перверсии не существует! Что ж, возможно, это было бы славно – остановиться на БДСМных практиках, фетишизме, вуайеризме, эксгибиционизме и проч. Жаль только, что в таком случае нам бы пришлось распознать в этих красочных картинкахсамих себя привычного невротика.
(На фото Портрет Донасьена Альфонса Франсуа де Сада [Маркиза де Сада], вышедшего из-под кисти Шарля-Амедея-Филиппа ван Лоо в 1760 и пересмешник)
⬇️
Думать о перверсии для психоаналитика полезно хотя бы потому, что она проливает немало света на причастных более привычным структурам. Здесь я скажу лишь пару слов – о Другом, символической идентификации и способе использовать язык, – которые могут помочь дальнейшим размышлениям.
Сравним отношения с Другим, характерные для невроза, психоза и перверсии.
Невротика можно определить настойчивой мольбой, обращенной к Другому: «Пожалуйста, оставайся полным, будь идеальным, дай мне продолжить верить, что я могу рассчитывать на твои гарантии!». Ситуация психотического субъекта – неразличение маленького и большого Другого, высвобождение угрожающего, смертоносного преследования со стороны полного зеркального образа.
Перверсивному же субъекту не нужна сохранность полноты Другого. Не является для него Другой и преследующей фигурой. Обращение перверта к Другому можно выразить так: «Смотри на то, что тебе невыносимо. Я хочу, чтобы ты знал, что есть что-то, что ты не в состоянии вынести!»
Не менее интересен вопрос символической идентификации.
Завершая Эдип, невроз (в идеале) получает заветную символическую идентификацию с Отцом, после чего может нагружать объекты своим интересом в соответствии с Я-Идеалом. Психозу этот путь практически полностью заказан. Субъект, отбросивший Закон, вынужден оставаться заложником разрушенного Воображаемого.
А перверсивный субъект делает иной ход. Лакан приводит в пример ситуацию садиста, который принимает Другого за объект и становится его инструментом: функция агента, мучителя, говорит Лакан, носит чисто инструментальный характер – разглядеть цели собственных действий он способен поэтому разве что в момент озарения.
Наиболее же интересны оказываются различия в способе использовать язык, формировать речь.
Метафора для невроза вполне привычна, его речь метафорична по природе и может становиться даже поэтичной. Столкновение с метафорой в любой её форме для невротика возможно и желательно. Невротик усвоил Закон Другого, а потому всеми силами старается ему не следовать, не зная об этом.
Психотическая речь, напротив, метафоры лишена, хотя и может приобретать квазиметафорические формы, сбивая с толку псевдопоэтичностью, в которой, правда, всегда можно разглядеть лишь характер пустого подражательства, копирования.
А вот субъект, получившийся в результате Verleugnung Закона, ставший по существу Законом сам, выдает себя особым образом. Его речь шокирующе нормальна, эта нормальность утомляет и при этом имеет режим снисходительного издевательства, подрывающего уверенность в Законе. Его речь напоминает песню пересмешника, по-английски – mockingbird, т.е. "издевающаяся птичка". Являющийся своим собственным Законом, носитель père-version демонстрирует прекрасное владение буквой Закона, обнажая перед слушателем его известную зыбкость и бесконечное число трактовок. Юридический принцип о незнании закона, которое не освобождает от ответственности, проливает свет на понимание перверсии: нужен лишь буквальный перевод и небольшая поправка.
Ignorantia juris non excusat – игнорирование закона не помогает избежать ответственности за его нарушение. Перверсивному субъекту достаточно избавиться от non.
Перверсии в поле психоанализа представлены целым роем мнений, взглядов,часто невнятных и почти ненужных – в силу количества. Но при более пристальном разглядывании становится понятно, что этот специфический плюрализм – лишь естественное следствие дикурсивного вакуума, которым представлена перверсия. Иметь дело с этим вакуумом непросто, быть может, именно поэтому подход к перверсии принимает порой психотические формы – вплоть до радикального Verwerfung: никакой перверсии не существует! Что ж, возможно, это было бы славно – остановиться на БДСМных практиках, фетишизме, вуайеризме, эксгибиционизме и проч. Жаль только, что в таком случае нам бы пришлось распознать в этих красочных картинках
(На фото Портрет Донасьена Альфонса Франсуа де Сада [Маркиза де Сада], вышедшего из-под кисти Шарля-Амедея-Филиппа ван Лоо в 1760 и пересмешник)
Думать о перверсии для психоаналитика полезно хотя бы потому, что она проливает немало света на причастных более привычным структурам. Здесь я скажу лишь пару слов – о Другом, символической идентификации и способе использовать язык, – которые могут помочь дальнейшим размышлениям.
Сравним отношения с Другим, характерные для невроза, психоза и перверсии.
Невротика можно определить настойчивой мольбой, обращенной к Другому: «Пожалуйста, оставайся полным, будь идеальным, дай мне продолжить верить, что я могу рассчитывать на твои гарантии!». Ситуация психотического субъекта – неразличение маленького и большого Другого, высвобождение угрожающего, смертоносного преследования со стороны полного зеркального образа.
Перверсивному же субъекту не нужна сохранность полноты Другого. Не является для него Другой и преследующей фигурой. Обращение перверта к Другому можно выразить так: «Смотри на то, что тебе невыносимо. Я хочу, чтобы ты знал, что есть что-то, что ты не в состоянии вынести!»
Не менее интересен вопрос символической идентификации.
Завершая Эдип, невроз (в идеале) получает заветную символическую идентификацию с Отцом, после чего может нагружать объекты своим интересом в соответствии с Я-Идеалом. Психозу этот путь практически полностью заказан. Субъект, отбросивший Закон, вынужден оставаться заложником разрушенного Воображаемого.
А перверсивный субъект делает иной ход. Лакан приводит в пример ситуацию садиста, который принимает Другого за объект и становится его инструментом: функция агента, мучителя, говорит Лакан, носит чисто инструментальный характер – разглядеть цели собственных действий он способен поэтому разве что в момент озарения.
Наиболее же интересны оказываются различия в способе использовать язык, формировать речь.
Метафора для невроза вполне привычна, его речь метафорична по природе и может становиться даже поэтичной. Столкновение с метафорой в любой её форме для невротика возможно и желательно. Невротик усвоил Закон Другого, а потому всеми силами старается ему не следовать, не зная об этом.
Психотическая речь, напротив, метафоры лишена, хотя и может приобретать квазиметафорические формы, сбивая с толку псевдопоэтичностью, в которой, правда, всегда можно разглядеть лишь характер пустого подражательства, копирования.
А вот субъект, получившийся в результате Verleugnung Закона, ставший по существу Законом сам, выдает себя особым образом. Его речь шокирующе нормальна, эта нормальность утомляет и при этом имеет режим снисходительного издевательства, подрывающего уверенность в Законе. Его речь напоминает песню пересмешника, по-английски – mockingbird, т.е. "издевающаяся птичка". Являющийся своим собственным Законом, носитель père-version демонстрирует прекрасное владение буквой Закона, обнажая перед слушателем его известную зыбкость и бесконечное число трактовок. Юридический принцип о незнании закона, которое не освобождает от ответственности, проливает свет на понимание перверсии: нужен лишь буквальный перевод и небольшая поправка.
Ignorantia juris non excusat – игнорирование закона не помогает избежать ответственности за его нарушение. Перверсивному субъекту достаточно избавиться от non.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥3
«Es gibt wichtigere Dinge als die Kindheit»: здесь одна из великих фраз Кафки, которая могла бы стать девизом или более серьезным политическим лозунгом. Политический лозунг в нашу эпоху всеобщей инфантилизации социальной жизни, начиная с инфантилизации детей, в эпоху, которая любит следовать презренной обратной линии, согласно которой мы все в душе дети, и в этом наше самое ценное качество, нечто, за что мы должны цепляться. Есть вещи поважнее, чем детство: это также лозунг психоанализа, который на самом деле состоит исключительно из воспоминаний детства, но не для того, чтобы сохранить это ценную и единственную вещь, а чтобы от нее отказаться. Психоанализ стоит на стороне юного пса, который решает вырасти, оставив позади «блаженную пору юных собачьих лет», и начинает свое исследование, обращается к изучению, продолжает поиск.
Младен Долар «Голос и ничего больше».
Младен Долар «Голос и ничего больше».
👏2
В связи с недавними (и по идее шокирующими) новостями с полей особого рынка – впрочем, что же в них такого специфического – вспомнились строки из песенки Stromae "Carmen", которую он пел для нас в 2013 году. Слова такие:
L’amour est enfant de la consommation
[Любовь – это дитя потребления]
Il voudra toujours, toujours, toujours plus de choix
[Ей всегда, всегда, всегда будет нужно больше выбора]
Строчки всем хорошо знакомы и явным эхом наследуют и Обществу спектакля Ги Дебора, и Бойцовскому клубу Чака Паланика, да и любым другим – зачастую изящным – попыткам критики капитализма в культурном поле. Жаль только, что критика как таковая, не может внести никакого значимого или даже хоть сколь-нибудь ощутимого вклада в динамику отношений с Другим в наши дни. Это проблема, корни которой нужно искать на структурном уровне. Говоря точнее – а т.е. после Маркса, Фрейда и Лакана – даже и искать не нужно.
Итак, не критика, но размышления.
Определение любви Лакана таинственно. Любить – это давать то, чего у меня нет, тому, кому это не нужно. Оно рассматривается с самых разных сторон, и каждый подыскивает для себя свою, ту самую лазейку, через которую можно пробраться к значению этого высказывания. Но поскольку мне она оч. сильно напоминает формулировки из 2 главы Капитала Карла Маркса, попробуем это использовать
Маркс выделяет 2 главные предпосылки процесса обмена товаров.
Представим двух производителей товаров, А и Б, которые производят соотв. товары.
Во-первых, потребительная стоимость товара производителя А для самого производителя А отсутствует: сильно упрощая, можно сказать, что его товар сам по себе ему не нужен. Однако для производителя товаров Б потребительная стоимость товара А вполне себе есть и ощутима, а значит товар А, опять же упрощая, ему нужен. Т.о. ситуация обмена по Марксу обратная ситуации обмена, которую предлагает Лакан в своем определении любви. Сформулируем первое условие обмена по Марксу на лакановский манер: (про)давать другому то, что у меня есть (и что мне не нужно), тому, у кого этого нет и (кому это нужно). Говоря короче, условием реализации потребительной стоимости становится стоимость меновая (что неразрывно связано с появлением товарного фетишизма – добавим на всякий случай).
Во-вторых, участники товарного обмена выступают как принципиально равные, а именно равные участники соответсвующего договора. Предполагается, что каждый из производителей – и А, и Б – добровольно отказывается от принадлежащего ему товара в пользу товара другого. Мы подразумеваем, что каждый из участников обмена обладает полной свободой распоряжаться теми товарами, которые они производят, что и составляет суть права частной собственности (вскользь заметим, что принцип частной собственности противоречит принципу какой бы то ни было общины).
Противопоставив лакановское определение любви и определение предпосылки обмена по Марксу, стоит задаться вопросами:
Значит ли вышесказанное, что любовь по Лакану представляет собой выход из ситуации рыночной экономики?
Значит ли это, что капиталистическое устройство общества, основанное на функционировании рынка, структурно противоречит феномену любви?
И, наконец, значит ли это, что любовь – это структурно привилегированный феномен коммунизма?
Не знаю. Но песня хорошая.
✍2❤🔥1👏1
Желание найти vs желание искать.
Практика совместного построчного чтения в кружках фрейдо-лакановских аналитиков неоценима. Помимо прояснения сложных теоретических моментов – борьба (nicht)verstehen и erklären, на которую указывает Лакан в 3 семинаре – важен сам факт кружковости; структура кружка как таковая, в которую с необходимостью привносится Реальное участников, оказывается важнейшей составляющей, поскольку помогает осуществить de novo или заметить уже осуществленный переход: от настойчивого поиска ответа как чего-то сугубо достаточного в своей конечности к поиску как таковому, который при этом никоим образом не отказывается от обнаружения и фиксирования найденных объектов. Им придается иное значение, и это решает всё.
(На фото картина Е.А. Кацмана Калязинские кружевницы, 1928)
⬇️
В семинаре Тревога Лакан с особой настойчивостью возвращается к двум моментам:
(1) определению места тревоги – располагет он её между наслаждением с одной стороны и желанием – с другой; и (2) схеме деления субъекта – пытаясь выкристаллизовать диалектику объекта а.
Проследим за ходом мысли.
Помимо того, что объект а представляет собой неустранимый остаток, с ним
Как это понять?
С одной стороны, объект а представляет собой то, что по своей природе противится функции означающего. Но в то же самое время это самое противление и позволяет объекту а символизировать то, что при означивании теряется. Другими словами, не становясь означающим, объект а выполняет функцию означивания.
Тем самым именно этот остаток, буквальный отброс оказывается в основе желающего субъекта, а не субъекта наслаждения. Лакан говорит, что пытаясь дать наслаждению место в Другом, месте означающих, субъект предваряет самого себя как желающего.
Что значит "дать место в Другом"? – это значит, попытаться означить отброс, наслаждение с помощью языка. Таким образом, мы можем переформулировать суть желающего субъекта. Желать – значит искать означающее для наслаждения в сокровищнице Другого. Искать и не находить.
Но невротик, обеими ногами завязнув в этом поиске, делает всё, чтобы подорвать систему: невротик пытается найти, он одержим этой идеей – найти, наконец, конкретную формулировку от Другого, некое готовое знание. Проще говоря — точный рецепт счастья и предзаданный смысл жизни. Невротик, несмотря на структурную провальность своей затеи, убежден, что стоит ему найти смысл жизни, то всё волшебным образом встанет на свои места, что тогда-то и начнется его долго и счастливо.
Анализ же в свою очередь ведет субъекта в сторону его истины, помогает ему усвоить принципиальную неполноту Другого, а значит и невозможность подобного нахождения, решения раз и навсегда: что и позволяет открыть доступ к инаковости, своей собственной неповторимости, единичности.
Практика совместного построчного чтения в кружках фрейдо-лакановских аналитиков неоценима. Помимо прояснения сложных теоретических моментов – борьба (nicht)verstehen и erklären, на которую указывает Лакан в 3 семинаре – важен сам факт кружковости; структура кружка как таковая, в которую с необходимостью привносится Реальное участников, оказывается важнейшей составляющей, поскольку помогает осуществить de novo или заметить уже осуществленный переход: от настойчивого поиска ответа как чего-то сугубо достаточного в своей конечности к поиску как таковому, который при этом никоим образом не отказывается от обнаружения и фиксирования найденных объектов. Им придается иное значение, и это решает всё.
(На фото картина Е.А. Кацмана Калязинские кружевницы, 1928)
В семинаре Тревога Лакан с особой настойчивостью возвращается к двум моментам:
(1) определению места тревоги – располагет он её между наслаждением с одной стороны и желанием – с другой; и (2) схеме деления субъекта – пытаясь выкристаллизовать диалектику объекта а.
Проследим за ходом мысли.
Помимо того, что объект а представляет собой неустранимый остаток, с ним
никаких дальнейших операций произвести нельзя. Объект а берет на себя роль метафоры наслаждения, утверждает Лакан. Как это понять?
С одной стороны, объект а представляет собой то, что по своей природе противится функции означающего. Но в то же самое время это самое противление и позволяет объекту а символизировать то, что при означивании теряется. Другими словами, не становясь означающим, объект а выполняет функцию означивания.
Тем самым именно этот остаток, буквальный отброс оказывается в основе желающего субъекта, а не субъекта наслаждения. Лакан говорит, что пытаясь дать наслаждению место в Другом, месте означающих, субъект предваряет самого себя как желающего.
Что значит "дать место в Другом"? – это значит, попытаться означить отброс, наслаждение с помощью языка. Таким образом, мы можем переформулировать суть желающего субъекта. Желать – значит искать означающее для наслаждения в сокровищнице Другого. Искать и не находить.
Но невротик, обеими ногами завязнув в этом поиске, делает всё, чтобы подорвать систему: невротик пытается найти, он одержим этой идеей – найти, наконец, конкретную формулировку от Другого, некое готовое знание. Проще говоря — точный рецепт счастья и предзаданный смысл жизни. Невротик, несмотря на структурную провальность своей затеи, убежден, что стоит ему найти смысл жизни, то всё волшебным образом встанет на свои места, что тогда-то и начнется его долго и счастливо.
Анализ же в свою очередь ведет субъекта в сторону его истины, помогает ему усвоить принципиальную неполноту Другого, а значит и невозможность подобного нахождения, решения раз и навсегда: что и позволяет открыть доступ к инаковости, своей собственной неповторимости, единичности.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Три тезиса из Толкования сновидений: о сознании.
Одержимость осознанностью в современности поражает не её замкнутой и абсолютной достаточностью, заявляемой в сколь непререкаемой, столь и не аргументированной, а потому раздражающей форме (мол, осознайся, и будет тебе счастье!), а настойчивой безосновательностью этого лозунга. Проще говоря, между осознанием и сознанием устанавливается жирный знак метафизического равенства, от которого отталкивается еще одно не менее метафизическое тождество: сказать значит осознать.
Можно подумать, что заблуждение касается только дискурса популярной психологии. Но нет – морок осознанности не обошел стороной и психоанализ, в частности, эго-психологов. Очарованные (мы, кстати, тоже очарованы) изящностью фрейдовского Wo es war, soll ich werden* [Там, где было Оно, должно стать Я] они ставят третье «равно»: Я = сознание (а с ним и осознание). Причина, по которой был забыт тот факт, что большая часть Я является бессознательной, имеется (скажем НЕТ метафизике в психоанализе!!!) и непосредственно связана с социокультурными и политическими особенностями американского общества, на полях которого выросло, по преимуществу, направление эго-психологии. Понадобился целый Лакан и его схема L для того, чтобы формализовать высказывание* Фрейда, но и этого недостаточно. Ход анализа порой продолжает пониматься как что-то, что позволяет собственному Я (а) схемы L оказаться на месте субъекта бессознательного. Т.о. тождество Я – сознание, словно контрабандный товар, с успехом перекочевало и на территорию лакановского психоанализа.
Обратим внимание всего на одно предложение VII главы Толкования сновидений с вопросом: какая же роль согласно Фрейду отведена сознанию?
(На фото Лестница Иакова Уильяма Блейка, 1805)
⬇️
Никакая другая, кроме роли органа чувств для восприятия психических качеств. Кратко и по делу. Следствия же из этого утверждения фундаментальны, как для теории, так и для клиники.
Во-первых, сознательное восприятие предстает в кач. функции системы сознания (Сз), которая по своим характеристикам аналогична системе восприятия (В). Т.о. эта система способна лишь возбуждаться качественными характеристиками восприятия и неспособна к записи, следовательно, не имеет памяти! Если психический аппарат своими органами чувств системы В. обращен к внешнему миру, то он как таковой является этим самым внешним миром для Сз. Материал к системе Сз. потому поступает из двух источников: из системы В. с одной стороны и изнутри самого аппарата в виде качественных рядов удовольствия и неудовольствия.
Второе следствие имеет непосредственное отношение к клинике. Вышесказанное объясняет, почему попадание материала в систему Сз. не имеет никакой непосредственной связи с осознанием. В речи анализантов постоянно звучат важные, ключевые означающие. Тот факт, что они попадают в речь и, более того, что о них ведется сознательная речь, уже указывает на то, что они проходят через систему Сз. Однако вопреки вере в осознанность, никаких волшебных эффектов на анализанта это не производит, как не производит никаких эффектов и передача субъекту предзаданного, пусть и вполне благостного смысла.
Работа в психоанализе имеет принципиально иное направление.
(PS. Два предыдущих тезиса из микро-обзора: о желании и о либидинальной экономике).
Одержимость осознанностью в современности поражает не её замкнутой и абсолютной достаточностью, заявляемой в сколь непререкаемой, столь и не аргументированной, а потому раздражающей форме (мол, осознайся, и будет тебе счастье!), а настойчивой безосновательностью этого лозунга. Проще говоря, между осознанием и сознанием устанавливается жирный знак метафизического равенства, от которого отталкивается еще одно не менее метафизическое тождество: сказать значит осознать.
Можно подумать, что заблуждение касается только дискурса популярной психологии. Но нет – морок осознанности не обошел стороной и психоанализ, в частности, эго-психологов. Очарованные (мы, кстати, тоже очарованы) изящностью фрейдовского Wo es war, soll ich werden* [Там, где было Оно, должно стать Я] они ставят третье «равно»: Я = сознание (а с ним и осознание). Причина, по которой был забыт тот факт, что большая часть Я является бессознательной, имеется (скажем НЕТ метафизике в психоанализе!!!) и непосредственно связана с социокультурными и политическими особенностями американского общества, на полях которого выросло, по преимуществу, направление эго-психологии. Понадобился целый Лакан и его схема L для того, чтобы формализовать высказывание* Фрейда, но и этого недостаточно. Ход анализа порой продолжает пониматься как что-то, что позволяет собственному Я (а) схемы L оказаться на месте субъекта бессознательного. Т.о. тождество Я – сознание, словно контрабандный товар, с успехом перекочевало и на территорию лакановского психоанализа.
Обратим внимание всего на одно предложение VII главы Толкования сновидений с вопросом: какая же роль согласно Фрейду отведена сознанию?
(На фото Лестница Иакова Уильяма Блейка, 1805)
Никакая другая, кроме роли органа чувств для восприятия психических качеств. Кратко и по делу. Следствия же из этого утверждения фундаментальны, как для теории, так и для клиники.
Во-первых, сознательное восприятие предстает в кач. функции системы сознания (Сз), которая по своим характеристикам аналогична системе восприятия (В). Т.о. эта система способна лишь возбуждаться качественными характеристиками восприятия и неспособна к записи, следовательно, не имеет памяти! Если психический аппарат своими органами чувств системы В. обращен к внешнему миру, то он как таковой является этим самым внешним миром для Сз. Материал к системе Сз. потому поступает из двух источников: из системы В. с одной стороны и изнутри самого аппарата в виде качественных рядов удовольствия и неудовольствия.
Второе следствие имеет непосредственное отношение к клинике. Вышесказанное объясняет, почему попадание материала в систему Сз. не имеет никакой непосредственной связи с осознанием. В речи анализантов постоянно звучат важные, ключевые означающие. Тот факт, что они попадают в речь и, более того, что о них ведется сознательная речь, уже указывает на то, что они проходят через систему Сз. Однако вопреки вере в осознанность, никаких волшебных эффектов на анализанта это не производит, как не производит никаких эффектов и передача субъекту предзаданного, пусть и вполне благостного смысла.
Работа в психоанализе имеет принципиально иное направление.
(PS. Два предыдущих тезиса из микро-обзора: о желании и о либидинальной экономике).
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Жизнь без Другого, или Кто такие entre-je?
Категория Другого в философии занимает одно из центральных мест. В общем виде её можно было бы определить как не-Я.
Чьи бы работы мы ни открывали – Декарта, Гегеля, Хайдеггера, Бахтина, Рикёра, Сартра, Делёза – мы обязательно сталкиваемся с этим понятием, которое имеет своеобразную формализацию у каждого из мыслителей. Лакан тоже не остается в стороне. Он формулирует особый подход, различая маленького другого (а), имеющего отношение к зеркальному миражу идеальной формы, собственному Я, и большого Другого (А) – бессознательное место языка, Символического, Закона.
Место Другого в бессознательном Лакан связывает с усвоением первичного означающего, которое по мере продвижения семинаров будет уточняться: отцовская метафора, Имя (Имена) Отца. Именно место Другого позволяет субъекту выстраивать мир Воображаемого, регулировать работу всех трех регистров, вступать в отношения с миром и другими, проще говоря – утвердиться в кач. желающего субъекта. Место это не дано изначально, и в случае психоза может случиться так, что первичное означающее оказывается отброшенным, не принятым субъектом, что приводит его в «тупик, замешательство». Лакан говорит, что «всё происходит так, словно в такой ситуации субъект реагирует, пытаясь воссоздать и скомпенснировать».
Так как же происходит эта компенсация?
(На фото Автопортрет с масками Джеймса Энсора, 1899, фанарт и один кадр)
⬇️
Итак, в случае психоза Закон, который должен буквально удостоверять (sic!), резервировать место субъекта, оказывается отброшен. Чтобы понять всю радикальность подобного отбрасывания (Verwerfung, forclusion), стоит сказать, что оно ставит под вопрос субъекта как такового, и он оказывается вынужденным подыскать замену бессознательному гаранту Закона, а именно должен искать его вовне, его конструировать. Лакан говорит, что «на отсутствие означающего субъект реагирует, настойчиво усиливая фигуру другого, который по сути своей, принципиально загадочен». И действительно, если «Другой, Autre как носитель означающего оказывается исключен», тогда «тем более энергично утверждается он на позиции маленького другого».
Таких маленьких других Лакан называет межеумками, entre-je. По сути это двойники субъекта, которые «одновременно являются и не являются его собственным Я». Именно на уровне этих двойников и «возникают слова, представляющие собой непрерывный комментарий к существованию» субъекта. Именно под их прикрытием и вступает субъект в смертельную схватку с самим собой. Яркие и уже канонические примеры – фигуры санитаров, доктора Флехсига, Бога – в случае судьи Шребера. Не менее красочным примером является и Лили, героиня М. Кунис из к/ф Черный лебедь (Д. Аронофски, 2010). Будучи двойником-преследователем главной героини, Нины (Н. Портман), она и оказывается той усиленной, вынесенной вовне, воплощённой фигурой недостающего Другого.
Стоит при этом всём не забывать, что игра с воображаемыми двойниками никуда не девается и в неврозе. Вся разница – да, структурно радикальная – заключается лишь в том, что ситуация двойничества для невротика, благодаря (grâce à) принятому Другому, остается скрытой под многослойным покровом усвоенных идентификаций. С ними и ведёт невротический субъект изматывающую и временами не менее смертельную борьбу.
Категория Другого в философии занимает одно из центральных мест. В общем виде её можно было бы определить как не-Я.
Чьи бы работы мы ни открывали – Декарта, Гегеля, Хайдеггера, Бахтина, Рикёра, Сартра, Делёза – мы обязательно сталкиваемся с этим понятием, которое имеет своеобразную формализацию у каждого из мыслителей. Лакан тоже не остается в стороне. Он формулирует особый подход, различая маленького другого (а), имеющего отношение к зеркальному миражу идеальной формы, собственному Я, и большого Другого (А) – бессознательное место языка, Символического, Закона.
Место Другого в бессознательном Лакан связывает с усвоением первичного означающего, которое по мере продвижения семинаров будет уточняться: отцовская метафора, Имя (Имена) Отца. Именно место Другого позволяет субъекту выстраивать мир Воображаемого, регулировать работу всех трех регистров, вступать в отношения с миром и другими, проще говоря – утвердиться в кач. желающего субъекта. Место это не дано изначально, и в случае психоза может случиться так, что первичное означающее оказывается отброшенным, не принятым субъектом, что приводит его в «тупик, замешательство». Лакан говорит, что «всё происходит так, словно в такой ситуации субъект реагирует, пытаясь воссоздать и скомпенснировать».
Так как же происходит эта компенсация?
(На фото Автопортрет с масками Джеймса Энсора, 1899, фанарт и один кадр)
Итак, в случае психоза Закон, который должен буквально удостоверять (sic!), резервировать место субъекта, оказывается отброшен. Чтобы понять всю радикальность подобного отбрасывания (Verwerfung, forclusion), стоит сказать, что оно ставит под вопрос субъекта как такового, и он оказывается вынужденным подыскать замену бессознательному гаранту Закона, а именно должен искать его вовне, его конструировать. Лакан говорит, что «на отсутствие означающего субъект реагирует, настойчиво усиливая фигуру другого, который по сути своей, принципиально загадочен». И действительно, если «Другой, Autre как носитель означающего оказывается исключен», тогда «тем более энергично утверждается он на позиции маленького другого».
Таких маленьких других Лакан называет межеумками, entre-je. По сути это двойники субъекта, которые «одновременно являются и не являются его собственным Я». Именно на уровне этих двойников и «возникают слова, представляющие собой непрерывный комментарий к существованию» субъекта. Именно под их прикрытием и вступает субъект в смертельную схватку с самим собой. Яркие и уже канонические примеры – фигуры санитаров, доктора Флехсига, Бога – в случае судьи Шребера. Не менее красочным примером является и Лили, героиня М. Кунис из к/ф Черный лебедь (Д. Аронофски, 2010). Будучи двойником-преследователем главной героини, Нины (Н. Портман), она и оказывается той усиленной, вынесенной вовне, воплощённой фигурой недостающего Другого.
Стоит при этом всём не забывать, что игра с воображаемыми двойниками никуда не девается и в неврозе. Вся разница – да, структурно радикальная – заключается лишь в том, что ситуация двойничества для невротика, благодаря (grâce à) принятому Другому, остается скрытой под многослойным покровом усвоенных идентификаций. С ними и ведёт невротический субъект изматывающую и временами не менее смертельную борьбу.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥4
Миф – это структура. Вопрос – это ответ.
Психоанализ можно назвать квинтэссенцией диалектики в поле психического. Вскрывая тривиальные кажимости обыденного, он разрушает привычное понимание вещей, что отчасти объясняет и неудобство психоанализа в мире, и невозможность привыкнуть к его методу и результатам, и, как следствие, беспомощную ярость по отношению к себе.
Одной из таких уютных кажимостей является представление о том, что приращение знания достигается путем нахождения некоего ответа, который смог бы – желательно навсегда – прояснить положение дел: причин навязчивого повторения, симптома, невозможности вступить и поддерживать отношения с другим и проч. Следуя логике Лакана, можно сказать, что дела обстоят прямо противоположным образом. Ответы, фундаментальные означающие, без которых весь порядок человеческих значений не мог бы быть выстроен, уже даны, они всегда налицо. Однако, чтобы понять, что означает этот ответ, к нему должен быть задан тот самый, незаданный вопрос.
(На фото Геополитический ребёнок, наблюдающий за рождением нового человека, Сальвадор Дали, 1943).
⬇️
Лакан предлагает представить себе появление чистого означающего и тут же говорит, что такого себе представить нельзя, ибо это по определению невозможно. И всё же, он пытается прояснить феномен чистого или фундаментального (базового) означающего, обращаясь к мифологии. Он не без оснований крестит благоглупостью то, что говорят люди современной науки, когда называют представления древних народов о происхождении мира магическим мышлением. Т.к. этот термин явно недостаточен для того, чтобы объяснить, почему люди стали представлять себе день, ночь, землю и небо в виде неких существ, которые совокупляясь и сопрягаясь между собой, образуют семью, где череда убийств, кровосмесительных связей…и тому подобного не знает конца.
Предположение о том, что древние люди воспринимали содержание мифа буквально, безосновательно. Цель мифологии заключается в том, чтобы найти человеку место в мире, дать ему устойчивость, ведь она обеспечивает человеку понятие о важнейших для него означающих, их генеалогии и отношениях между ними.
Именно миф выступает примером базового означающего, которое не отсылает ни к какому значению, но является структурой, основой для субъективации. Это и есть генеалогия означающих, необходимая человеку, чтобы найти себе место в мире, говорит Лакан. Это структура, в случае невроза наличная и заявляющая о себе самыми разными способами. И эта структура должна помогать субъекту свободно перемещаться в упорядоченном отныне мире.
Кто такой, этот человек, оказавшийся в кабинете психоаналитика? Сбитый с толку и не знающий более, в чем состоят внутренние пружины его восприятия? Мышления? Опыта любовной жизни? Или, напротив, давно обнаруживший злокачественный сценарий, раз за разом разворачивающийся на его глазах, вопрошающий снова и снова привычные «за что» и «почему»? Это человек, который каждый раз сталкивается с одним и тем же ответом, ответом на вопрос, который он никак не может задать.
Клод Леви-Стросс вторит почти буквально: «Миф, древняя легенда – это ответ, к которому мы еще не подобрали вопрос».
Психоанализ можно назвать квинтэссенцией диалектики в поле психического. Вскрывая тривиальные кажимости обыденного, он разрушает привычное понимание вещей, что отчасти объясняет и неудобство психоанализа в мире, и невозможность привыкнуть к его методу и результатам, и, как следствие, беспомощную ярость по отношению к себе.
Одной из таких уютных кажимостей является представление о том, что приращение знания достигается путем нахождения некоего ответа, который смог бы – желательно навсегда – прояснить положение дел: причин навязчивого повторения, симптома, невозможности вступить и поддерживать отношения с другим и проч. Следуя логике Лакана, можно сказать, что дела обстоят прямо противоположным образом. Ответы, фундаментальные означающие, без которых весь порядок человеческих значений не мог бы быть выстроен, уже даны, они всегда налицо. Однако, чтобы понять, что означает этот ответ, к нему должен быть задан тот самый, незаданный вопрос.
(На фото Геополитический ребёнок, наблюдающий за рождением нового человека, Сальвадор Дали, 1943).
Лакан предлагает представить себе появление чистого означающего и тут же говорит, что такого себе представить нельзя, ибо это по определению невозможно. И всё же, он пытается прояснить феномен чистого или фундаментального (базового) означающего, обращаясь к мифологии. Он не без оснований крестит благоглупостью то, что говорят люди современной науки, когда называют представления древних народов о происхождении мира магическим мышлением. Т.к. этот термин явно недостаточен для того, чтобы объяснить, почему люди стали представлять себе день, ночь, землю и небо в виде неких существ, которые совокупляясь и сопрягаясь между собой, образуют семью, где череда убийств, кровосмесительных связей…и тому подобного не знает конца.
Предположение о том, что древние люди воспринимали содержание мифа буквально, безосновательно. Цель мифологии заключается в том, чтобы найти человеку место в мире, дать ему устойчивость, ведь она обеспечивает человеку понятие о важнейших для него означающих, их генеалогии и отношениях между ними.
Именно миф выступает примером базового означающего, которое не отсылает ни к какому значению, но является структурой, основой для субъективации. Это и есть генеалогия означающих, необходимая человеку, чтобы найти себе место в мире, говорит Лакан. Это структура, в случае невроза наличная и заявляющая о себе самыми разными способами. И эта структура должна помогать субъекту свободно перемещаться в упорядоченном отныне мире.
Кто такой, этот человек, оказавшийся в кабинете психоаналитика? Сбитый с толку и не знающий более, в чем состоят внутренние пружины его восприятия? Мышления? Опыта любовной жизни? Или, напротив, давно обнаруживший злокачественный сценарий, раз за разом разворачивающийся на его глазах, вопрошающий снова и снова привычные «за что» и «почему»? Это человек, который каждый раз сталкивается с одним и тем же ответом, ответом на вопрос, который он никак не может задать.
Клод Леви-Стросс вторит почти буквально: «Миф, древняя легенда – это ответ, к которому мы еще не подобрали вопрос».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
👏3
И снова об идентификации: sexuée et sexuelle.
Важнейшим достижением лакановского анализа является различение половой идентификации [sexuée], которая получила название сексуации, и сексуальной идентификации [sexuelle]. Варианты сексуации, выраженные в соотв. формулах Лакана, с необходимостью занимают место пустоты несуществующей сексуальной связи, которая возникает ввиду того, что реальное, биологическое тело подвергается воздействию языка. Другими словами, получить доступ к мужскому или женскому полу говорящий субъект может не в сексуальной связи, а за счет идентификации, и прежде всего – сексуации.
(На картине Марка Шагала Прогулка, 1918, твердо стоящий на земле мужчина держит за руку женщину, улетающую куда-то в небеса).
⬇️
Итак, совершившаяся сексуация подразумевает возможность занять место такого пола, которым на основании анатомии наделяется субъект Другим (т.е. обыденным дискурсом). То есть, сделать выбор относительно фаллического означающего – принять его или же отказаться – и в дальнейшем определить свое отношение относительно этого места.
Сексуальные идентификации в свою очередь относятся к регистру воображаемых или порой символических идентификаций, которые непосредственным образом с сексуацией не связаны. Однако исходя из самого разделения подразумевается необходимость согласования сексуации и сексуальных идентификаций.
Чтобы продемонстрировать всю сложность этого согласования обратимся к ситуации Доры, которая идентифицируется с господином К. Заметим, что эта идентификация обусловлена не просто тем фактом, что господин К. мужчина. Он оказывается подходящим только в той степени, в которой он тот, кто знает наверняка, как именно обращаться с женщиной (госпожой К.). Тогда возникает вопрос о поле Доры: является ли она гомосексуальной женщиной, которая желает другую женщину? Анализ случая помогает ответить на этот вопрос, смещая акцент на вопрос о выборе объекта любви. Весь материал случая указывает на то, что госпожа К. для Доры не является просто женщиной, она – Женщина с большой буквы (La Femme), поскольку именно госпожу К. в качестве любовного объекта выбирает отец Доры.
Т.о. за идентификацией Доры с господином К. и её отторжением от женственности мы не можем усматривать однозначное желание быть мужчиной. Но явным зато оказывается тот факт, что выбор истерического субъекта в отношении пола, истинное место Доры – на левой стороне сексуации, и выбор этот скрыт под специфическими масками: с одной стороны, за вопросом Кто я: мужчина или женщина? и, с другой – за её идентификацией с мужчиной.
Устойчивость психического аппарата Доры в этом жонглировании символическими и воображаемыми идентификациями обусловлена изначальным выбором невротического субъекта в вопросе сексуации. Фаллос как означающее, открывающее доступ к одному из двух полов, у невротического субъекта в наличии. Потому сексуация оказывается своеобразным базисом психического, в то время как сексуальные идентификации можно рассматривать в качестве надстройки.
В случае психотического субъекта, который предположительно оперирует исключительно воображаемыми идентификациями и несмотря на возможность с их помощью вступить в сексуальную связь, мы сталкиваемся с особой неустойчивостью этой конструкции, шаткостью сексуальной идентификации без опоры на сексуацию.
Важнейшим достижением лакановского анализа является различение половой идентификации [sexuée], которая получила название сексуации, и сексуальной идентификации [sexuelle]. Варианты сексуации, выраженные в соотв. формулах Лакана, с необходимостью занимают место пустоты несуществующей сексуальной связи, которая возникает ввиду того, что реальное, биологическое тело подвергается воздействию языка. Другими словами, получить доступ к мужскому или женскому полу говорящий субъект может не в сексуальной связи, а за счет идентификации, и прежде всего – сексуации.
(На картине Марка Шагала Прогулка, 1918, твердо стоящий на земле мужчина держит за руку женщину, улетающую куда-то в небеса).
Итак, совершившаяся сексуация подразумевает возможность занять место такого пола, которым на основании анатомии наделяется субъект Другим (т.е. обыденным дискурсом). То есть, сделать выбор относительно фаллического означающего – принять его или же отказаться – и в дальнейшем определить свое отношение относительно этого места.
Сексуальные идентификации в свою очередь относятся к регистру воображаемых или порой символических идентификаций, которые непосредственным образом с сексуацией не связаны. Однако исходя из самого разделения подразумевается необходимость согласования сексуации и сексуальных идентификаций.
Чтобы продемонстрировать всю сложность этого согласования обратимся к ситуации Доры, которая идентифицируется с господином К. Заметим, что эта идентификация обусловлена не просто тем фактом, что господин К. мужчина. Он оказывается подходящим только в той степени, в которой он тот, кто знает наверняка, как именно обращаться с женщиной (госпожой К.). Тогда возникает вопрос о поле Доры: является ли она гомосексуальной женщиной, которая желает другую женщину? Анализ случая помогает ответить на этот вопрос, смещая акцент на вопрос о выборе объекта любви. Весь материал случая указывает на то, что госпожа К. для Доры не является просто женщиной, она – Женщина с большой буквы (La Femme), поскольку именно госпожу К. в качестве любовного объекта выбирает отец Доры.
Т.о. за идентификацией Доры с господином К. и её отторжением от женственности мы не можем усматривать однозначное желание быть мужчиной. Но явным зато оказывается тот факт, что выбор истерического субъекта в отношении пола, истинное место Доры – на левой стороне сексуации, и выбор этот скрыт под специфическими масками: с одной стороны, за вопросом Кто я: мужчина или женщина? и, с другой – за её идентификацией с мужчиной.
Устойчивость психического аппарата Доры в этом жонглировании символическими и воображаемыми идентификациями обусловлена изначальным выбором невротического субъекта в вопросе сексуации. Фаллос как означающее, открывающее доступ к одному из двух полов, у невротического субъекта в наличии. Потому сексуация оказывается своеобразным базисом психического, в то время как сексуальные идентификации можно рассматривать в качестве надстройки.
В случае психотического субъекта, который предположительно оперирует исключительно воображаемыми идентификациями и несмотря на возможность с их помощью вступить в сексуальную связь, мы сталкиваемся с особой неустойчивостью этой конструкции, шаткостью сексуальной идентификации без опоры на сексуацию.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Невыносимое Реальное и фундаментальный фантазм.
На недавних чтениях мы снова затронули вопрос фундаментального фантазма ($◊а), бсз структуры, управляющей всей жизнью субъекта. Да, порой он становится чрезмерно довлеющим в своем требовании актуализировать его содержание в действительности, восстановить мифическое единство с объектом, утраченным в процессе вторжения языка в тело. Такой взгляд имеет место, но он может затушевывать тот факт, что прежде всего фантазм – это жизненно необходимая субъекту вуаль, прикрывающая Реальное, с которым иметь дело напрямую и без околосмертельных последствий невозможно.
К/ф Три цвета: синий (К. Кесьлёвский, 1993) – это наглядная демонстрация двух ключевых моментов: а) разрушения фантазма Жюли (Ж. Бинош) в результате вторжения Реального в её жизнь (её муж и дочь погибают в автомобильной катастрофе, а после она узнает о романе её мужа с другой женщиной) и б) мучительного, сдирающего с героини кожу взаимодействия с неприкрытым Реальным, и не менее мучительного, вынужденного процесса конструирования фантазма заново, что позволяет начать жить заново.
⬇️
Итак, я выделил четыре основных момента, показанных в картине, четыре поля субъективности, в которых фантазм играет роль вуали.
1. Вопрос интерсубъективности (желания Другого).
Прежде всего фантазм дает версию ответа на пугающий вопрос о желании Другого (Che voi?), что с одной стороны позволяет купировать тревогу, а с другой – вуалирует фундаментальную нехватку означающего, S(A), которое могло бы быть некой незыблемой гарантией.
2. Вопрос о желании субъекта.
Фантазм делает возможным желание в отношении конкретных объектов желания. Т.е. он предоставляет некую схематизацию (см. трансцедентальный схематизм Канта) того, что необходимо, чтобы получить доступ к наслаждению. Этот пункт непосредственным образом связан с предыдущим, поэтому диалектика здесь та же: мы отмечаем, что фантазм одноременно вуалирует факт структурной невозможности нахождения какого-либо окончательного, удовлетворяющего навсегда объекта.
3. Вопрос диахронии (введение времени и повествовательности).
При том, что базовые элементы остаются бессознательными, фантазм – это всегда некая история. Например, содержание наших дневных фантазий от нас не скрыто, но о нём, в отличие от сновидений, мы не стремимся рассказывать другому. Это показывает, что дневные фантазии связаны с $◊а в гораздо большей степени. Дневные фантазии – это маленькие истории, последовательность событий. В данном пункте фантазм за счет формирования некоего фантазматического плана действий и введения времени, скрывает принципиальную невозможность единства.
4. Вопрос о кастрации.
Фантазм скрывает факт символической кастрации, т.е. с необходимостью свершившегося под давлением Закона отказа от дальнейшего получения немедленного удовлетворения. Скрывается этот факт за счет появления некой фантазматической причины, что препятствует наслаждению. Т.о., создавая воображаемую причину, фантазм вуалирует структурную природу нехватки.
Т.о., рассматривая следствия краха фантазма, можно прояснить его главные функции. Понятным должно быть и то, что пересечение фантазма субъекта как одна из целей психоанализа не подразумевает его уничтожение как такового. Напротив, львиная доля работы сводится к настройке фантазма, а нередко и к его масштабной реконструкции после пересечения.
На недавних чтениях мы снова затронули вопрос фундаментального фантазма ($◊а), бсз структуры, управляющей всей жизнью субъекта. Да, порой он становится чрезмерно довлеющим в своем требовании актуализировать его содержание в действительности, восстановить мифическое единство с объектом, утраченным в процессе вторжения языка в тело. Такой взгляд имеет место, но он может затушевывать тот факт, что прежде всего фантазм – это жизненно необходимая субъекту вуаль, прикрывающая Реальное, с которым иметь дело напрямую и без околосмертельных последствий невозможно.
К/ф Три цвета: синий (К. Кесьлёвский, 1993) – это наглядная демонстрация двух ключевых моментов: а) разрушения фантазма Жюли (Ж. Бинош) в результате вторжения Реального в её жизнь (её муж и дочь погибают в автомобильной катастрофе, а после она узнает о романе её мужа с другой женщиной) и б) мучительного, сдирающего с героини кожу взаимодействия с неприкрытым Реальным, и не менее мучительного, вынужденного процесса конструирования фантазма заново, что позволяет начать жить заново.
Итак, я выделил четыре основных момента, показанных в картине, четыре поля субъективности, в которых фантазм играет роль вуали.
1. Вопрос интерсубъективности (желания Другого).
Прежде всего фантазм дает версию ответа на пугающий вопрос о желании Другого (Che voi?), что с одной стороны позволяет купировать тревогу, а с другой – вуалирует фундаментальную нехватку означающего, S(
2. Вопрос о желании субъекта.
Фантазм делает возможным желание в отношении конкретных объектов желания. Т.е. он предоставляет некую схематизацию (см. трансцедентальный схематизм Канта) того, что необходимо, чтобы получить доступ к наслаждению. Этот пункт непосредственным образом связан с предыдущим, поэтому диалектика здесь та же: мы отмечаем, что фантазм одноременно вуалирует факт структурной невозможности нахождения какого-либо окончательного, удовлетворяющего навсегда объекта.
3. Вопрос диахронии (введение времени и повествовательности).
При том, что базовые элементы остаются бессознательными, фантазм – это всегда некая история. Например, содержание наших дневных фантазий от нас не скрыто, но о нём, в отличие от сновидений, мы не стремимся рассказывать другому. Это показывает, что дневные фантазии связаны с $◊а в гораздо большей степени. Дневные фантазии – это маленькие истории, последовательность событий. В данном пункте фантазм за счет формирования некоего фантазматического плана действий и введения времени, скрывает принципиальную невозможность единства.
4. Вопрос о кастрации.
Фантазм скрывает факт символической кастрации, т.е. с необходимостью свершившегося под давлением Закона отказа от дальнейшего получения немедленного удовлетворения. Скрывается этот факт за счет появления некой фантазматической причины, что препятствует наслаждению. Т.о., создавая воображаемую причину, фантазм вуалирует структурную природу нехватки.
Т.о., рассматривая следствия краха фантазма, можно прояснить его главные функции. Понятным должно быть и то, что пересечение фантазма субъекта как одна из целей психоанализа не подразумевает его уничтожение как такового. Напротив, львиная доля работы сводится к настройке фантазма, а нередко и к его масштабной реконструкции после пересечения.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤🔥3💯3