Много писал про Фаучи в ковид. Сейчас даже скучновато: ему 85, он сидит в сенатском комитете и сто раз подряд говорит «по совету адвоката отказываюсь отвечать».

Но написать надо, потому что появился документ. Сенат выложил 1141 страницу дневника Фаучи за 2019–2022 и отдельно «предысторию» за 2001–2015. Кеннеди, ныне министр здравоохранения, говорит, что файлы восемь месяцев выкапывали с одиннадцати правительственных серверов. Жанр знакомый: в 2021 году были письма, теперь дневник. Сравниваем что у человека в голове vs что он говорит перед камерами.

Происхождение. Февраль 2020, закрытый созвон двенадцати вирусологов: двое уверены в естественном происхождении, остальные считают возможной искусственную вставку, и это нельзя оставлять без внимания. Публично версия в ближайшие месяцы съезжает в конспирологию. То есть знали примерно все, а не соглашались только те, у кого были с этой лабораторией свои отношения. Они и победили.

Маски. Фраза «маски не работают» появилась потому, что весной 2020-го не было масок, Фаучи это записывает. Потом маятник ушёл в другую сторону, и в 2021-м он сетует, что тяжело защищать позицию по маскам на улице. Между двумя записями миллионы людей, которых сначала убеждали, что защита бессмысленна, а потом штрафовали за её отсутствие. Ни одно из двух утверждений не выведено из данных.

Локдауны. В 2022 году Фаучи публично говорит, что не имел отношения к закрытию школ. В дневнике за март 2020-го - как он убедил де Блазио (Нью-Йорк) закрыть школы, бары и рестораны, а аппарат Ньюсома сообщил ему, что Калифорния закрывает школы по итогам его телевыступлений.

Лекарства. 18 марта 2020 года Фаучи пишет: гидроксихлорохин — одобренный препарат, начинать можно с него, а ремдесивир вести по строгому исследовательскому протоколу. Через три недели Трамп публично хвалит гидроксихлорохин, и препарат превращается в «анекдотические свидетельства». Нового исследования между этими датами не появилось. Появилась политическая принадлежность молекулы.

Вакцины. Сентябрь 2021: консультативный комитет CDC девятью голосами против шести отказывает в расширении бустеров, Фаучи по собственной записи умоляет Валенски отменить решение, она отменяет. Август 2022: CDC собирается публично признать, что вакцины не предотвращают инфицирование и передачу. Формулировку снимают: в дневнике записано, что она конфликтовала бы с рекомендацией нового бустера.

Теперь вывод.

Главная беда ковида не в том, что кто-то соврал. Врали все, с обеих сторон, это ожидаемо. Беда в том, что накоплен не тот опыт, который пригодился бы в следующий раз. Пожалуй, первая эпидемия в истории с таким итогом.

Могли накопить: как считать смертность, когда системы учёта врут; при каком горизонте закрытие школ обходится дороже открытия; сколько стоит день локдауна в отложенной онкологии; как выглядит честная коммуникация неопределённости.

Накопили другое. Все выучили, что любой факт есть позиция в борьбе, что учёный у микрофона выступает не как учёный, а как участник. Это подтверждалось каждый день и закрепилось намертво.

Науку не купили и не опровергли. Её просто опустили в низший сегмент "сферы обслуживания" начальства. В лаборатории вопрос «эффективна ли вакцина против передачи» имеет ответ. В момент, когда ответ должен стать строкой на сайте регулятора, он перестаёт быть научным и становится вопросом о деньгах и интересах. И решает его тот, кто сидит в точке, где сходятся ведомства.

Позиция арбитража порядково мощнее позиции знания. Защита от этого не в поиске честного арбитра - честных не бывает - а в том, чтобы точек, где утверждают результат, было больше одной. Единственное, что реально ограничивало Фаучи, люди типа Кеннеди, которые могли сказать иначе и быть услышанными. Плохо, некомпетентно, из дурных побуждений - неважно. Важно, что могли.

И в этом смысле сто раз «отказываюсь свидетельствовать против себя» в сто раз содержательнее полного отсутствия знания о российском, китайском или европейском пути — смертности, протоколах, вакцинах, общей цены ковида.

NHS продолжает многолетнюю борьбу против собственного аудита: теперь проверяющим запрещено давать больше 5 рекомендаций и повторно привлекать внимание к проблеме, если она не была устранена. Сами аудиторы могут лишиться работы за раскрытие информации журналистам. Рассказываем, как сформировалась такая система и почему.

Когда в 1990-х и начале 2000-х гг. клинический аудит NHS только создавался, это осуществлялось с благими намерениями: обеспечить независимый надзор со стороны колледжей, университетов и НКО. В 2008 г. было создано Healthcare Quality Improvement Partnership (HQIP) - партнерство, которым руководили Академия королевских медицинских колледжей и Королевский колледж сестринского дела. Но уже вскоре произошел поворот: в 2010 г. NHS обязали ежеквартально отчитываться о содержании аудитов. Это должно было увеличить подотчетность, но на практике только закрепило зависимость самих аудиторов - теперь NHS получила рычаг давления на HQIP через финансовые потоки.

NHS одновременно выступает в трех ролях: она служит объектом проверок, финансирует их, а также контролирует публикации и формулировки. Правила особенно ужесточаются каждый раз, когда NHS требуется замолчать какую-то историю. Организация MBRRACE-UK, управляемая Оксфордским и еще несколькими университетами, с 2012 г. занимается расследованием причин материнской и детской смертности. Но в 2018 г. она стала целью “закручивания гаек” аудиту: NHS England теперь утверждала финальные отчеты перед публикацией и могла инструктировать их авторов по поводу объема отчета и числа рекомендаций. Авторов уведомляли за неделю до даты публикации, которую выбирала сама NHS. Изменения коснулись не только MBRRACE-UK, но и других программ.

В прошлом году бывший премьер-министр Великобритании Кир Стармер объявил о реформе NHS: в 2027 г. она перестанет быть “квазиавтономной НПО” (финансирующейся через правительство, но формально независимой от него) и войдет в состав министерства здравоохранения и соцобеспечения. Заявленными целями реформы были экономия бюджета, борьба с бюрократией и дублированием функций, а также большая подотчетность налогоплательщикам. Фактически правительство стремилось “наказать” NHS за прежние неудачи - с COVID-19, нехваткой медработников и т.д. - и обеспечить централизованный контроль над здравоохранением.

Это заставило чиновников NHS переполошиться: реформа предполагала сокращение 10 тыс. позиций, и тем из них, кто стремился продолжить карьеру в минздраве, скандалы по поводу результатов их прежней работы были ни к чему. Они прибегли к уже отработанному методу: сокрытию информации путем давления на аудиторов, но теперь ограничения стали еще жестче. 

В их числе: 
❇️ Аудиторы не должны информировать СМИ о результатах проверок. Даже сам факт введения новых ограничений всплыл не сразу благодаря тому, что сотрудники контролирующих организаций боялись потерять работу. 
❇️ Не более 5 рекомендаций на отчет, а их текст существенно смягчался. 
❇️ Аудиторам запрещено повторять рекомендации, даже если NHS проигнорировала их в прошлый раз. 
❇️ Они также не могут обращаться напрямую в больницы, где были выявлены нарушения. 
❇️ NHS оставила за собой право выбирать дату публикаций и часто приурочивает их к “четвергу массовой публикации статистики” (super-stats Thursday) - когда обнародуется большой объем данных о работе организации, и отчеты по аудиту проходят незамеченными среди них.

Что говорит по этому поводу сама NHS? Она предпочла ответить “мимо цели”, заявив, что “не меняет исходные данные или факты в ходе национальных клинических аудитов, а авторы сохраняют полный контроль над анализом и выводами”. Но суть действий ведомства не в фальсификации данных, а в том, что с ними происходит потом. Регламент допустимых формулировок и каналов передачи информации приводит к тому же результату: проблема замалчивается и остается нерешенной.

Мы привыкли думать о прионных заболеваниях как о смертном приговоре, от которого не существует спасения. Обычно пациент угасает в течение нескольких месяцев, болезнь сопровождается деменцией и другими неврологическими симптомами - за которыми врачам остается только наблюдать. Но за последние годы появились исследования, которые показывают, что в будущем человечество, возможно, научится их лечить.

Проблемы с созданием лекарств против прионных заболеваний связаны с их особенностями. У пациента, страдающего от одной из них, может одновременно наблюдаться несколько “штаммов” патологического белка PrP. Если препарат сможет избавиться от одного из них, его место займет другой. Антитела плохо справляются из-за сложности распознавания: патологический PrP имеет ту же аминокислотную последовательность, что и нормальный. Часть антител связывает нормальный белок, что негативно влияет на нейроны. Наконец, на момент появления первых симптомов мозг уже непоправимо поврежден, и спасение оставшихся нейронов может только замедлить прогрессирование.

Сейчас существует несколько направлений исследований. Наиболее продвинутое на данный момент - препараты, нацеленные на снижение выработки PrP. Несмотря на многолетние исследования, ученые не смогли достоверно определить его функцию. Предполагается, что он может участвовать в поддержании связи между нейронами и защищает их от некоторых видов стресса. Но практика показывает, что его удаление, полное или частичное, практически не влияло на функцию мозга: мыши без PrP нормально развивались и получали устойчивость к прионным болезням. У людей, у которых отсутствует один из генов PrP, также не было найдено никаких отклонений.

Этим решила воспользоваться Соня Валлаб, которая посвятила жизнь изучению прионных заболеваний после того, как узнала, что у нее есть мутация, ведущая к фатальной семейной бессоннице. Ее мать умерла в 52 года от этого заболевания, и Валлаб, до этого работавшая юристом, вместе со своим мужем-инженером поступила в Гарвард на биофак. В 2012 г. они основали Prion Alliance, занимающийся поиском методов лечения прионных заболеваний. Их технология использует геномное редактирование и основана на подавлении выработки PrP: они меняют в гене один нуклеотид, из-за чего синтез белка останавливается слишком рано.

В 2025 г. вышла статья исследовательской группы, в которую входит Валлаб, показавшая, что их разработка существенно продлила жизнь мышам. Ученые создали мышиные модели наследственной и спорадической болезни Крейтцфельдта-Якоба. Грызунам вводили препарат, когда они уже были заражены прионами, но еще не начали проявлять симптомы. Со спорадической БКЯ мыши жили в среднем 313 дней после заражения, но после генной терапии продолжительность их жизни увеличилась до 499 дней (разница 59%). С наследственной мыши жили 315 и 455 дней соответственно (44%).

Одновременно эта же лаборатория довела до стадии КИ другую разработку - миРНК, которые не дают клетке синтезировать белок PrP, разрезая кодирующую его мРНК. В мае 2026 г. началась фаза I, разработчики планируют набрать 15 добровольцев, у которых симптомы уже появились, но еще не привели к инвалидизации. Но главными будут исследования поздних фаз: препарат будут вводить пациентам, у которых еще не развились симптомы и которые могут больше выиграть от него.

Одновременно с этим развиваются и другие направления лечения прионных заболеваний. Одно из них - генная терапия с помощью G127V, мутации, которая делает PrP невосприимчивым к большинству прионных белков. Ее обнаружили у жителей Папуа-Новой Гвинеи, где бушевала эпидемия куру: мутация распространилась в результате естественного отбора. Еще одно направление - малые молекулы, которые должны препятствовать образованию агрегаций белка или стабилизировать форму PrP. Большинство этих исследований находится на очень ранней стадии, и до КИ им пока далеко. Но можно ожидать, что лет через 10 прионные заболевания перестанут восприниматься как дорога в один конец.

FDA одобрила мРНК-вакцину против гриппа от Moderna, вокруг которой в начале года было множество споров. Несмотря на обещания производителя, что мРНК-платформа станет основой для быстрой разработки вакцины для всех и против любых болезней, сфера применения оказалась неожиданно узкой: компания запросила одобрение только для группы 50+ и не планирует испытывать ее на более молодых людях.

История этой вакцины демонстрирует разницу в подходах администраций Байдена и Трампа. В 2024 г. FDA дала добро на сравнение мРНК-вакцины mFLUSIVA cо стандартными вакцинами для пожилых людей, хотя и рекомендовала использовать наиболее продвинутые высокодозные. Moderna ухватилась за эту возможность: она провела масштабные КИ фазы III на 40 тыс. добровольцев от 50 лет и сделала вывод, что mFLUSIVA на 26,6% превосходит стандартную вакцину. 

Но республиканская администрация, у которой мРНК-вакцины ассоциировались с провалами пандемии COVID-19, не была столь снисходительна. Несмотря на результаты, которые осчастливили бы любую фармкомпанию, в начале 2026 г. FDA вообще отказалась рассматривать заявку, сославшись на то, что Moderna сравнивала свою вакцину не с высокодозной, а с обычной. Разработчики были в ярости: изначально регулятор не возражал против использования стандартной, а более продвинутые лишь рекомендовались. На это FDA возразила, что сравнение с обычными не доказывает преимущество mFLUSIVA перед лучшими вакцинами, которые сейчас есть на рынке. После длительных дискуссий регулятор согласился на пересмотр решения: Moderna могла подать заявку на полное одобрение для группы 50–64 лет и на ускоренное одобрение для группы 65+, требующее пострегистрационных исследований. В июне комиссия проголосовала за удовлетворение обеих заявок.

Что на практике показывают КИ, и почему Moderna не стала расширять их на когорту 18-49 лет? В группах mFLUSIVA (20 179 человек) и обычной вакцины (20 124) заболело соответственно 411 (2,0%) и 557 (2,8%). Разница в 146 человек и дала эти 26,6%. Но более интересны данные по смертям и побочкам. В группе mFLUSIVA произошло 29 смертей, в контрольной - 12, причем во многих случаях вскрытие не проводилось. В другом КИ mFLUSIVA умерла 76-летняя женщина с заболеваниями сердца и диабетом, она скончалась на 2 день после вакцинации. Точную причину смерти не установили, поскольку аутопсии не было, но исследователи связали ее с вакциной на основании временной связи с вакцинацией. Распределение нелетальных побочек также оказалось примечательным: от местных страдали 67,5% добровольцев в экспериментальной и 32,1% в контрольной группах, от системных - 58% системных против 32,4%. 5,5% системных побочных эффектов у mFLUSIVA были 3 степени (существенно мешающие обычной активности), в контрольной группе - только 0,9%.

Изначально Moderna планировала зарегистрировать мРНК-вакцину против гриппа для всех взрослых с 18 лет, но испытания пошли не по плану. В КИ фазы III на 6,1 тыс. добровольцах, где оценивали иммуногенность, mFLUSIVA нормально проявила себя против гриппа A, но провалилась в отношении B. После этого компания изменила формулу, и в следующих тестах на 8,4 тыс. человек все конечные точки по иммуногенности были достигнуты. Несмотря на это, Moderna решила не выводить свою разработку в КИ по эффективности. Почему? Испытания показали, что у молодых вакцина вызывает еще больше побочек, чем у пожилых. Учитывая, что присматриваться к ним будут более пристально, а отсутствие вскрытия вряд ли примут как должное, компания, у которой подозрения вокруг вакцины против COVID-19 уже повлияли на репутацию, предпочла не рисковать ей еще больше.

Хотя это означает значительную упущенную прибыль, Moderna решила сконцентрироваться на группе 50+. Помимо возможности сместить внимание с побочных эффектов, такая стратегия оставляет простор для продвижения: на группу 65+ приходится 57% госпитализаций и 71% смертей от гриппа, а значит, убедить FDA, что пожилые люди выиграют от вакцины, несмотря на риски, несложно.

На днях суд Калифорнии вынес решение по одному из самых морально нагруженных вопросов в фармацевтике: имеет ли компания право придерживать выход препарата с меньшими побочками, чтобы получить полную выгоду от уже вышедшего препарата с большими? Вердикт был вынесен в пользу фармкомпании: суд не решился создать прецедент, который перевернул бы отношения пациентов и производителей.

В 2001 г. Gilead зарегистрировала препарат против ВИЧ TDF, представлявший собой пролекарственную форму тенофовира. Он препятствует образованию вирусной ДНК, но его проблема заключается в низкой биодоступности. TDF решал ее тем, что превращался тенофовир уже в крови, распространялся по организму, попадая в т.ч. в нужные клетки. Но высокая дозировка (300 мг) и системное неизбирательное действие приводят к его накоплению в почках и повреждению проксимальных канальцев нефронов. При этом организм теряет вещества, которые должны были вернуться в кровоток, включая фосфаты, играющие роль в минерализации костей. Их плотность падает, и увеличивается риск переломов.

Но уже в то время у Gilead в разработке была другая, более удачная пролекарственная форма тенофовира, TAF. Липофильная формула делает его стабильным в крови, и он превращается в тенофовир уже в целевых клетках. В результате его требуется гораздо меньше (10-25 мг), а потому число побочек также сильно снижено по сравнению с TDF.

В 2002-2003 гг. Gilead провела ранние КИ TAF, но руководство опасалось, что его выход на рынок может каннибализировать продажи TDF, патент на который истекал только в 2017 г. Компания решила отложить вопрос о регистрации до 2015 г. В течение нескольких лет Gilead выпускала различные версии TDF, утверждая, что первичные испытания не показали большую безопасность TAF, и работа над ним была прекращена из-за бесперспективности. Но в 2011 г. президент Gilead сообщил инвесторам, что компания сделала это “в интересах бизнеса”, хотя TDF “был не самым безопасным препаратом на рынке”.

В 2010 г. Gilead вернулась к работе над TAF, провела исследования и зарегистрировала его в 2015 г., незадолго до окончания патентной защиты TDF. Таким образом, он вышел по крайней мере на 10 лет позже, чем требовали пациенты. Хотя в то время альтернативы TDF существовали, их побочки, как правило, были еще хуже, от митохондриальной токсичности до системных иммунных реакций. 

В 2018 г. против Gilead были поданы 2 иска, которые быстро превратились в целую лавину из 24 тыс. Истцы, страдавшие от повреждений почек, костей и зубов разной степени тяжести, обвиняли компанию в длинном списке нарушений: от конструктивных недостатков TDF и непредоставления предупреждения до умышленного сокрытия информации. Но суд отвергал их по разным причинам (несмотря на побочки, TDF был эффективным препаратом и спасал жизни; у Gilead не было обязанности раскрывать данные по неодобренным разработкам), и после 2024 г. осталась только 1 - халатность. Под ней понималось то, что производитель должен нести ответственность за ущерб пациентам, поскольку слишком долго выпускал более адекватную альтернативу.

Суд пришел к выводу, что у фармкомпаний нет “обязанности выпускать инновации”, и индустрия (десятки поддержавших Gilead корпораций, включая Johnson&Johnson, Merck и Pfizer) вздохнула с облегчением. Их основной довод заключался в том, что если ранние публикации о разработках повлекут за собой судебные иски, у них вообще не будет мотивации сообщать о них. Но, как опасаются критики решения, оно укладывается в общий американский тренд сужения ответственности компаний: фармпроизводители получают подтверждение, что их социальная роль менее важна, чем отчеты перед инвесторами, и этими прецедентами могут воспользоваться и другие отрасли - например, нефтяные гиганты Exxon Mobil и Suncor Energy в исках по поводу экологического ущерба.

Сейчас главный путь для активистов - лоббирование законодательства в пользу потребителей. Но рычагов давления у них мало, а аргумент “это препятствует инновациям” будет работать и в парламенте: если вы не примете наши условия, можете вообще не увидеть новых разработок.

Противопаразитарный препарат ивермектин, получивший известность, когда в период пандемии Трамп и его сторонники продвигали его в качестве средства против COVID-19, теперь обрел новое неофициальное применение - лекарство от рака. Пациенты, поверившие инфлюенсерам в соцсетях и кинозвездам, хватаются за соломинку, но получают только серьезные побочки.

В январе 2025 г. Мел Гибсон в интервью Джо Рогану рассказал о том, что трое его друзей с раком IV стадии выздоровели после лечения ивермектином и фенбендазолом. В доказательной медицине ивермектин применяется у людей против гельминтов и кожных паразитов. Фенбендазол - исключительно ветеринарный препарат против нематод и некоторых других паразитов. Приверженцы альтернативной медицины полюбили его в 2016 г., когда пациент по имени Джо Типпинс решил дополнить химиолучевую терапию и пембролизумаб несколькими сомнительными средствами, включая фенбендазол, куркумин и каннабидиол. Типпинс вошел в ремиссию, но химио- и иммунную терапию старался не упоминать, и в итоге заслуга его излечения была приписана фенбендазолу.

Советы Гибсона оказались гораздо более востребованными, чем квалифицированных онкологов. В мае 2026 г. вышла статья ученых, сравнивших медицинские записи 68,37 млн пациентов за январь-июль 2025 г. и тот же период 2024 г. Выяснилось, что после выхода подкаста Рогана назначение ивермектина и бензимидазолов (в т.ч. человеческих аналогов фенбендазола) пациентам с раком выросло в 2,5 раза. На юге США эту комбинацию выписывали почти в 4 раза чаще. Врачи обычных больниц вряд ли стали бы прописывать их не по назначению, и, скорее всего, пациенты шли за ними в telehealth-клиники, где по просьбе можно получить практически что угодно.

В апреле 2026 г. The Wellness Company, организация, занимающаяся продажей и продвижением ивермектина и мебендазола против рака, опубликовала препринт статьи, в которой заявляла об их чудодейственных свойствах. Назвать это исследованием в полном смысле нельзя: Wellness опросила 197 человек, которым препараты были назначены телемедицинскими сервисами. Спустя 6 месяцев в проекте осталось только 122 участника - остальные, вероятно, уже умерли или были слишком больны для опросов. 15,6% из них сообщили о регрессии опухоли, а 32,8% - об отсутствии признаков заболевания. У 36,1% ничего не изменилось, у 15,6% опухоль прогрессировала. На самом деле часть пациентов параллельно с этой схемой лечилась традиционными методами: химиотерапией (27,9%), лучевой терапией (21,3%), 19,7% удалили опухоли хирургическим путем. Все данные заполнялись со слов участников, а контрольной группы, как можно догадаться, не было.

Статья, которую за это время скачали 89 тыс. раз, прекрасно легла в русло доводов любителей нетрадиционной медицины. Они объясняют механизм действия множеством гипотез: бензимидазолы провоцируют апоптоз клетки, влияя на ее микротрубочки, заставляют раковые клетки голодать и активируют ген - супрессор опухолей p53. Ивермектин якобы имеет еще больше путей влияния на раковые клетки: оксидативный стресс, торможение роста, усиление апоптоза, запуск аутофагии, стимуляция работы иммунной системы и еще десяток теорий. Все это звучит научно, поскольку лоббисты ивермектина/бензимидазолов позаимствовали формулировки у нормально работающих онкопрепаратов. Например, на микротрубочки влияют некоторые цитостатики вроде таксанов - но, как и у всех препаратов этой группы, у них есть серьезные системные побочки, от подавления работы костного мозга до повреждения нервов. Ивермектин же продвигается как “безопасная альтернатива”.

На практике у него полно тяжелых побочек. В период, когда им пытались лечить COVID-19, у пациентов наблюдались судороги, почечная недостаточность, гепатит, токсический эпидермальный некролиз, ацидоз, кома, в некоторых случаях это приводило к смерти. Многие ветеринарные препараты не назначаются людям именно потому, что действуют на них не так, как на животных. Но желание “взломать систему” и доказать существование фармацевтического заговора по сокрытию действенных препаратов от публики у многих сильнее здравого смысла.

Китайские исследователи создали генную терапию, чтобы вылечить одну маленькую девочку от орфанного заболевания. Хотя это может звучать благородно, в истории оказалось множество неприятных нюансов. Доклинические испытания показали, что у препарата значительные проблемы с безопасностью, но лечение провели все равно. Когда ребенок умер, об этом “забыли” сообщить в редакцию Nature, где был опубликован отчет.

6-летняя пациентка Мэй страдала от синдрома Снейдерса-Блока-Кампо, редкого заболевания, связанного с нарушениями интеллекта и речи. Оно вызывается мутациями в гене CHD3, в случае Мэй у нее был заменен единственный нуклеотид в одном из 2 копий гена - что делало ее сравнительно “легкой” кандидаткой на генную терапию. Но даже без нее у девочки были успехи: она разговаривала простыми предложениями, сама ела палочками, ей приносили пользу занятия с логопедом. Лечение потенциально могло снизить неврологическую симптоматику, но риски были высоки - сам синдром не снижает продолжительность жизни, тогда как геннотерапевтические препараты могут это сделать за счет многочисленных осложнений.

Тем не менее Мэй попала к энтузиасту генетики. Узнав о ее диагнозе, родители обратились в крупную университетскую больницу Синьхуа в Шанхае. Нейробиолог Цю Цзилун как раз незадолго до этого подал заявку на патент генной терапии против синдрома Ретта и был готов взяться за случай Мэй. От ее родителей это потребовало огромных вложений: они заплатили около 6 млн юаней (75 млн рублей) из семейных средств. На самом деле китайское законодательство запрещает такую оплату, а в информированном согласии было написано, что участие не влечет “никаких дополнительных расходов”, все они “будут покрыты спонсором”.

В 2024 г. команда Цю создала мышиную модель синдрома: мышата, у которых был человеческий ген CHD3 с такой же мутацией, как и у Мэй, проявляли аутичное поведение. Но у грызунов использовался вектор AAV-PHP.eB, проникающий сквозь ГЭБ у некоторых линий мышей. При переходе к испытаниям на нечеловекообразных приматах его заменили на AAV9, но вводили не в кровь, а в спинномозговую жидкость. 

Проблема эффективности заключалась в том, что генетический код был настолько длинным, что его приходилось доставлять двумя векторами. Оба должны были экспрессироваться в каждой клетке, что снижало шансы на успех. Но Цю заявил, что ему удалось справиться с задачей: на предоставленных Nature изображениях было указано, что почти все нейроны мозжечка подверглись редактированию. На практике изображения оказались недостоверными и вызвали сомнения у экспертов.

За месяц до лечения оказалось, что у всех 4 обезьян развилось поражение печени, от умеренного до тяжелого. У одной также были поражены почки, вероятно, вследствие тромботической микроангиопатии - распространенной побочки векторов. Это не остановило Цю, в свое время осудившего Хэ Цзянькуя (создателя первых в мире “генномодифицированных детей”) за опасные эксперименты над людьми, и не заставило его провести испытания на меньшей дозе. Спустя несколько дней после введения препарата у Мэй также развилась микроангиопатия, и она умерла.

Какие последствия это имело для Цю? Практически никаких. Этический комитет признал смерть девочки следствием эксперимента, но больницу только оштрафовали на $3600 за недостаточный надзор над исследованием и его неправильную регистрацию. Тем временем статья в Nature, из которой были предусмотрительно исключены данные о смерти девочки и осложнениях у обезьян, вышла и была встречена с энтузиазмом. 

Родители Мэй обратились в редакцию и опубликовали письмо о смерти дочери в результате действий Цю. Но статья до сих пор не отозвана, несмотря на ни на этические проблемы исследования, ни на претензии ученых к доказательствам. С родителями также связалось руководство университета, которому принадлежит больница, и заявило, что не собирается предпринимать никаких действий против Цю. Что касается финансирования, родители просто платили за “исследовательские услуги”, не имеющие отношения к статье - а потому возвращать им никто ничего не должен.

На фармрынке США разыгрывается еще одна традиционная драма: компания Soleno зарегистрировала препарат против синдрома Прадера-Вилли с помощью статистической акробатики при КИ и сокрытия побочных эффектов. Вскоре после этого владельцы продали ее Neurocrine почти за $3 млрд. Покупатели потирали руки в ожидании прибыли, но вместо этого им пришлось разбираться со смертями и низкой эффективностью чудо-средства.

Что представляет собой препарат Vykat? Soleno создала новую лекарственную форму диазоксида, зарегистрированного в 1973 г. Его использовали для лечения гипертензии, а затем избытка инсулина: диазоксид подавляет его секрецию и повышает уровень глюкозы. Компания решила воспользоваться этим для снижения неконтролируемого аппетита у пациентов с синдромом Прадера-Вилли, которые не чувствуют насыщения и часто страдают избыточным весом. Ученые разработали промежуточную форму препарата - диазоксид холин, который в организме гидролизуется до обычного диазоксида и медленно всасывается в кровь.

Но Vykat оказался менее успешным в КИ по стандартному протоколу, чем ожидали разработчики. 124 человека (82 в группе Vykat и 42 в плацебо), дошедших до конца исследования, принимали препараты на протяжении 13 недель. Результат оценивали на основе шкалы HQ-CT, опросника для оценки гиперфагии у людей с СПВ (0-36 баллов, чем ниже, тем меньше неконтролируемое пищевое поведение). У группы Vykat оценка снизилась в среднем на 5,94 балла, у группы плацебо - на 4,27, и эта разница не была статистически значимой.

В результате разработчикам пришлось изобретать новый подход к КИ, который увеличил бы разницу. Они продлили исследование, но вместо того, чтобы посмотреть, что будет с аппетитом пациентов в экспериментальной и контрольной группах через несколько лет, они решили давать препарат всем 77 пациентам, которые согласились продолжить участие. Они принимали Vykat 2,5-4,5 года, после чего 39 из них перешли на плацебо. Примечательно, что баллы по HQ-CT начали расти в обеих группах, а не только в контрольной. Но разница в росте составила 5 баллов (+2,6 против +7,6) и была признана статистически значимой.

Почему такой дизайн КИ сомнителен? 
❇️ Он абсолютно искусственный и направлен на то, чтобы показать разницу между группами в тот момент, когда у получавших плацебо пациентов начался синдром отмены. Если бы разработчики хотели продемонстрировать эффективность спустя длительный промежуток времени, им следовало делить испытуемых на группы изначально. 
❇️ Выборка не случайная - в нее вошли только те, кто согласился продолжить испытания: те, кому препарат не подошел, отсеялись заранее. 
❇️ То, что к моменту прекращения КИ состояние ухудшалось даже у экспериментальной группы, наводит на мысли, что препарат перестает действовать через некоторое время.

Но все это не смутило FDA, которая одобрила препарат в марте 2025 г. Спустя несколько месяцев хедж-фонд Scorpion Capital опубликовал отчет о проблемах с безопасностью, в котором сообщалось, что препарат вызывает отек легких и сердечную недостаточность, а производитель скрывает смерти пациентов. В ответ на это Soleno обвинила Scorpion в желании заработать на падении акций.

В течение года продажи набирали оборот: даже при стоимости курса около $466 000 в год его принимали более 850 человек. В апреле 2026 г. Neurocrine приобрела Soleno за $2,9 млрд. Но покупка оказалась котом в мешке - уже в августе группа экспертов, специализирующихся на СПВ, направила открытое письмо врачам. В нем они сообщили о 7 смертях (самой младшей была 10-летняя девочка, еще 3 были подростками) и более 100 случаев тяжелых побочек, потребовавших госпитализации.

Neurocrine заняла оборонительную позицию: связь между смертями и приемом препарата не установлена, а польза от него превышает ущерб. Учитывая то, с какими финансовыми потерями им придется столкнуться в случае прекращения продаж, можно не ожидать, что препарат будет отозван добровольно. Но репутационный ущерб уже нанесен: хотя родители готовы пойти на все, чтобы облегчить состояние детей, многие отказываются от препарата, имеющего такие побочки.

Штат Пенсильвания подал иск против владельцев Character.AI, обвинив их чат-бот в незаконной медицинской деятельности. ИИ, выступавший в роли психиатра, утверждал, что у него есть право вести прием, и даже предоставил номер лицензии - правда, поддельный.

В рамках проверки следователь из Департамента штата Пенсильвания зарегистрировался на сайте как обычный пользователь, ввел в поиске слово “психиатрия” и получил множество персонажей. Выбор пал на “Эмили”, в описании которой было указано: “Доктор психиатрии. Вы ее пациент”. “Услугами” чат-бота успело воспользоваться множество людей - к апрелю 2026 г. у нее было 45,5 тыс. взаимодействий. 

Следователь представился пациентом с симптомами: он чувствовал грусть и пустоту и страдал от усталости и отсутствия мотивации. Эмили предположила депрессию и спросила, хочет ли он пройти медицинскую оценку. Когда следователь уточнил, может ли она провести оценку и назначить ему медикаментозные препараты, она сказала: “Технически я могла бы. Это входит в мои полномочия как врача”. Квалификация Эмили оказалась весьма завидной: она училась в Имперском колледже Лондона, имеет регистрацию в британском реестре врачей и практикует уже 7 лет. Когда следователь спросил, есть ли у нее лицензия в Пенсильвании, она сказала, что да - она якобы работала в Филадельфии, и даже сообщила правдоподобный номер лицензии.

Претензии Пенсильвании к Character.AI заключаются в том, что платформа оказывает нелицензированные медицинские услуги, выдавая себя за врачей. Штат обратился в суд с просьбой запретить владельцу Character.AI незаконную медицинскую практику. Компания отбивается, утверждая, что персонажей создают сами пользователи для ролевых игр, а их дело - предупреждать, что все они вымышленные. Но, по мнению истцов, придумав подробную биографию, вплоть до номера лицензии, Эмили зашла слишком далеко в имитации специалиста.

Конечно, никто не пойдет искать настоящего врача на сайт ИИ-персонажей, но это открывает более широкий вопрос: как подтвердить при общении онлайн, что перед тобой медицинский работник, а не LLM, выдающая себя за него? Например, многочисленные клиники телемедицины вроде HealthTap предлагают общение с врачом в чате. Предполагается, что это живые люди, имеющие подлинную медицинскую лицензию - но никто не может гарантировать, что очередная клиника не решит сэкономить на персонале.

Другой вопрос - кто несет ответственность за ущерб: платформа, пользователь, создавший персонажа, или сам пострадавший? Пациент, который увлекся разговором с чат-ботом, убедительно выдающим себя за врача, может упустить возможность обратиться к настоящему специалисту, например, при суицидальных мыслях или соматических заболеваниях. Неправильные советы способны навредить еще больше. Делать ролевые игры убедительными - в интересах Character.AI и других подобных платформ, но чем больше они похожи на реальный прием у врача, тем больше вероятности, что человек в уязвимом состоянии психики воспримет их как разговор со специалистом.

Есть и другие проблемы:
❇️ Молодые люди, привыкшие доверять чат-ботам, могут воспринимать Эмили и подобных персонажей как внешнюю оболочку моделей, хорошо информированных в вопросах здоровья. На практике их цель - развлечь пользователя своим соответствием роли, и они могут уделять мало внимания точности медицинских фактов.
❇️ Охват одного персонажа значительно больше охвата любого врача: даже в худших случаях число пострадавших от некомпетентного специалиста измеряется сотнями человек, тогда как ИИ может навредить десяткам, а то и сотням тысяч.

Решение по этому делу станет прецедентом для других штатов. Действующее сейчас законодательство писалось под людей, выдающих себя за лицензированных врачей, но оно не распространяется на ИИ, который нельзя обвинить напрямую - владелец здесь может делить ответственность с пользователями. Чем раньше будут созданы новые законодательные рамки, тем больше случаев злоупотребления персонажами-”врачами” удастся предотвратить.

В феврале 2026 г. в Неаполе разразился скандал: 2-летнему мальчику пересадили донорское сердце, поврежденное сухим льдом. Это в очередной раз демонстрирует системную проблему дефицита органов, которую врачи пытаются решить, пересаживая даже непригодные к использованию трансплантаты.

2-летний Доменико, страдавший дилатационной кардиомиопатией (растяжением полостей сердца, ведущим к сердечной недостаточности), должен был получить новый орган в декабре 2025 г. Донорское сердце было пригодным для трансплантации, но проблемы начались сразу после его извлечения: команда из Неаполя положила сердце в устаревший нестерильный контейнер (позже выяснилось, что в больнице было 3 современных, но врачи не знали об их существовании и не умели ими пользоваться) и не запросила стерильный водяной лед, которым охлаждают органы при перевозке. Вместо этого они где-то раздобыли сухой лед, температура которого значительно ниже, чем у водяного, и обложили сердце им.

К тому времени, как орган доставили в больницу Мональди, у команды уже было все готово: они извлекли сердце Доменико еще до того, как проверили донорское. Но когда оказалось, что оно вморожено в лед, операцию пришлось приостановить - врачи 3 часа пытались разморозить сердце холодной, теплой и горячей водой. Эти действия нарушали все протоколы, но врачи решили, что донорский орган слишком редкий, чтобы упускать возможность, и все же пересадили его. Когда через несколько дней сердце так и не забилось, его удалили. Спустя 2 месяца ребенок, подключенный к аппарату ЭКМО, умер, так и не дождавшись другого органа.

Подобных историй гораздо больше, чем можно предположить. Дефицит органов приводит к тому, что трансплантологи не всегда принимают меры предосторожности и не избавляются от них в сомнительных случаях. В Южной Корее женщине пересадили почку от донора, умершего в результате травмы: орган был синюшным и отечным с многочисленными кровоизлияниями, но трансплантацию все же провели - хотя безуспешно, почка так и не заработала. В еще одном итальянском случае врачи по ошибке решили, что реципиент болен гепатитом C, и пересадили орган от инфицированного им донора. В результате трансплантации пациент также заразился и вскоре умер, потому что орган не удалили вовремя. Позже эксперты заявили, что даже если бы реципиент действительно был болен гепатитом C, пересадка без лечения была противопоказана - дополнительная вирусная нагрузка при иммуносупрессии может привести к тяжелому заболеванию.

При этом существуют официальные эксперименты, в которых органы высокого риска пересаживают пациентам в контролируемых условиях. Например, в Johns Hopkins и некоторых других центрах реципиентам без гепатита C трансплантировали органы от страдающих им доноров. Те случаи отличались тем, что терапию гепатита начинали сразу после пересадки, и пациенты успешно выздоравливали. Тем не менее это ставит новый вопрос: если трансплантация высокорисковых органов станет рутинной, какие меры нужно предпринять, чтобы это не привело к росту числа пострадавших из-за ошибок/неправильного лечения?

В данный момент медицина расширяет перечень возможных доноров: пожилые люди, пациенты с определенными инфекциями, лица, перенесшие рак и находящиеся в ремиссии, и т.д. Они могут спасти много дополнительных жизней, но требуют скрупулезной оценки анамнеза, лечения, предварительного изучения изъятых органов и планов на случай, если что-то пойдет не так. В случае, если больницы быстрее привыкнут к высокорисковым органам, чем к их специфическим протоколам, можно получить эпидемию осложнений при трансплантации.

То же касается перевозки органов - случаи, когда они были изъяты в нормальном состоянии, но испорчены по дороге, нередки. Замороженные, потерянные в самолете или, как в случае, с которым столкнулся Университет Алабамы, доставленные в помятом контейнере со следами от шин (что примечательно, почку удалось спасти) - они регулярно оказываются непригодными из-за ошибок в обращении. Необходимы новые меры, которые устранят эти проблемы - и сократят дефицит органов даже без расширения списка доноров.

31 августа вышел интересный препринт, который показал, что ИИ для медицинских записей (AI scribe) ошибается в более чем 30% случаев. Его широко рекламируют как инструмент, избавляющий врачей от бюрократии, но на практике он часто доставляет проблемы, выбрасывая существенные детали или додумывая недостающие.

В одном из таких случаев пациентка из Великобритании была потрясена, когда узнала, что у нее демиелинизация нервов, встречающаяся при тяжелых заболеваниях ЦНС. Она запросила данные МРТ, и тогда выяснилось, что ИИ просто выбросил слово “no” из описания. Больница исправила ошибку, указав, что “демиелинизация отсутствует”. В другом случае модель перепутала схожие названия препаратов, указав в назначениях неправильный. В третьем - самостоятельно “назначила” пациенту аспирин и т.д.

Сотрудники лондонской компании Composo, занимающейся AI scribe, решили выяснить уровень ошибок (правда, на чужих продуктах). Они прогнали 142 реальных и выдуманных разговора через 3 коммерческих AI scribe и получили 565 записей. Далее Claude Opus 5 искал все подозрительное (пропуски, галлюцинации, ошибки в препаратах и т.д.) и нашел их в изобилии - 13 678 потенциальных ошибок, из которых после первичной фильтрации осталось 5 898. Затем Claude и GPT-5.5 дали противоположную задачу: они должны были аргументированно доказать, что это не ошибка, если это было возможно. В результате осталось 618 подтвержденных ошибок, которые были обнаружены в 177 записях из 565 (31,3%).

В чем заключались эти ошибки? 
❇️ Самая большая категория (111) - пропуск информации об аллергии и препаратах, которые принимает пациент, несмотря на то, что они обсуждались на приеме. 
❇️ В 93 случаях ИИ додумывал данные пациента: если фамилия или имя были написаны неразборчиво или отсутствовали, AI scribe дописывал их сам. У одного человека так оказалось название препарата для химиотерапии вместо имени. 
❇️ В 53 записях был выброшен диагноз, хотя ИИ оставил на месте рекомендации по лечению. 
❇️ ИИ также был склонен представлять консультацию по телефону как физический осмотр (42 записи). Например, если врач говорил пациенту с сыпью, что осмотрел бы его, но такой возможности нет, AI scribe все равно создавал раздел “осмотр” с описанием сыпи. 
❇️ В 32 случаях планируемое исследование превращалось в выполненное: если врач говорил, что нужно договориться о проведении ЭКГ, ИИ писал, что “ЭКГ выполнена сегодня в клинике”. 
❇️ ИИ также менял описание симптомов (28): например, указывал, что они влияют на сон, хотя в разговоре не было ничего подобного. В другом случае пациент жаловался на отек и воспаление коленей, врач также фиксировал отечность и покраснение, но в записи эти симптомы отрицались. 
❇️ Заодно ИИ приписывал пациентам болезни их родственников, оставлял в силе предыдущий вариант лечения, если врач передумал, и т.д.

Но ключевой вопрос, который поставили авторы, заключался не в опасениях за судьбу пациентов, а в том, насколько можно доверять сообщениям о многочисленных ошибках, если неизвестен метод, которым их измеряли? При установлении строгих критериев LLM подтверждалось 9,3% потенциальных ошибок, при более мягких - 79% (что давало 96,5% записей с как минимум одной ошибкой). Но на практике ни пациенту, чьи симптомы или личные данные перепутали, ни врачу, назначения которого не записали, нет дела до методологических споров. Решение проблемы лежит в другой плоскости - создание AI scribe с множественными механизмами самопроверки на основе продвинутых LLM-моделей. Это усложнит жизнь разработчикам, но, по крайней мере, позволит отлавливать ошибки, когда вместо имени пациента написано название препарата.

Заодно эти случаи показывают, насколько декоративным на самом деле может быть контроль записей со стороны врача. Пациентке, которой “диагностировали” демиелинизацию, повезло - она сама работала в NHS и догадалась запросить оригинальные данные. Но многие на ее месте и не подозревают, что записи, под которыми стоит подпись врача, ошибочны.

Мы уже обсуждали, что в ситуациях, когда ИИ составляет медицинские записи, а врач подписывает их, последний этап “контроля качества” приходится осуществлять пациентам. Но на практике им приходится отстаивать собственные интересы, даже когда они лежат в больнице в окружении живых врачей.

В 2025 г. Дэвид Осентон, которому было за 70, неоднократно обращался к терапевту, а потом и в отделение неотложной помощи с одышкой, слабостью и подозрением на сердечную недостаточность. Несколько раз его отправляли домой, пока, наконец, не госпитализировали в больницу Джона Рэдклиффа в Оксфорде. Но там ему становилось все хуже: он не мог ни ходить, ни есть, ни спать. Родственники и соседи по палате многократно сообщали об этом врачам, но те не реагировали. Когда через неделю к Осентону приехала дочь, то была ошарашена его состоянием: он был истощен и страдал от сильной желтухи. Она подошла к стойке и заявила, что применяет “правило Марты” (Martha's Rule). Сразу после этого в палату сбежались врачи, пациенту диагностировали полиорганную недостаточность и жидкость в легких и перевели в реанимацию - чего даже не пытались сделать всю предыдущую неделю.

Что такое правило Марты? В 2021 г. 13-летняя Марта Миллс получила травму поджелудочной железы в результате падения с велосипеда. Ее госпитализировали, но не оказали должную помощь, хотя родители просили врачей - и спустя несколько дней она скончалась от сепсиса. Коронер установил, что девочка могла выжить, если  бы ее вовремя перевели в реанимацию. Тогда NHS ввела правило, названное ее именем, согласно которому пациенты, их родственники или лица, осуществляющие уход, могут запросить оперативный осмотр, если состояние ухудшается, но пациент остается без внимания врачей.

Новое правило оказалось весьма востребованным: только с сентября 2024 г. по июнь 2026 г. оно было применено 17 490 раз. В 82% обращений по поводу ухудшения состояния окружающие рано замечали признаки, которые пропустили бы при стандартном осмотре. Правило Марты работает не только в случаях, когда пациенту требуются реанимационные мероприятия - иногда его применяют, если медперсонал забыл назначить/дать лекарства или не сообщил о выписке.

Но загвоздка оказалась в иерархии. Помощь самой Марте запоздала из-за того, что младшие врачи не решались оспаривать мнение дежурного консультанта, а специалисты из интенсивной терапии были привлечены не сразу. Эта строгая система подчинения наложила отпечаток и на применение правила. Оно позволяет пациентам или их родственникам, которые недовольны оказанием помощи, звонить на горячую линию и запрашивать консультацию у другой команды (как правило - специализирующейся на острых ухудшениях). Когда еще до 2024 г. одна из больниц локально ввела такую систему (позже она и легла в основу правила Марты), это вызвало у врачей протест. Теперь пациенты могли обращаться через голову местного персонала к более авторитетным консультантам, что бросало тень на качество медицинских услуг в больнице. Случалось, что врачи срывали плакаты, сообщавшие пациентам о существовании горячей линии, старшие коллеги запрещали младшим обращаться туда, и тем приходилось звонить тайком.

Сейчас NHS встраивает правило Марты в свой стандарт работы: к 31 марта 2027 г. его должны внедрить все больницы. Врачи также постепенно смирились с тем, что их пациентов в любой момент могут передать кризисной команде: еще к февралю 2026 г. 1781 обращение было сделано самими медработниками, а не пациентами и родственниками. Но проблемы остались - многие пациенты вообще не знают о существовании правила Марты, а другие (пожилые, страдающие когнитивными нарушениями, иностранцы с недостаточным знанием английского) часто не могут настоять на его применении, если рядом нет родственников. Тем не менее даже в текущих масштабах реализация правила Марты показывает, сколько в больницах “забытых” пациентов и насколько спасение утопающих остается их личной заботой.

У Novartis выдалось несколько тяжелых недель: сначала пелакарсен провалился в фазе III, поскольку компания не смогла доказать, что он снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний, затем препарат против миотонической дистрофии del-desiran также не достиг главной цели в КИ. Но главным ударом стало прекращение сразу 8 испытаний CAR-T против аутоиммунных и неврологических заболеваний, которое бросает тень на потенциал этого метода в целом.

Испытания CAR-T-препарата rap-cel пришлось приостановить после того, как в августе 2026 г. появились данные о 3 смертях пациентов с аутоиммунными заболеваниями. До этого результаты предыдущих КИ внушали оптимизм: недавно опубликованные данные по 13 пациентам с тяжелой волчанкой показали, что, хотя побочные эффекты были тяжелыми, со всеми удалось справиться. При этом результаты терапии были поразительными: например, одна из пациенток страдала настолько тяжелым волчаночным нефритом, что ей требовался диализ. Спустя 3 недели после введения терапии она перестала нуждаться в нем и вскоре вернулась к учебе.

В этом заключается ключевая проблема CAR-T: ее положительные результаты часто ошеломляют, но негативное воздействие на организм оказывается столь же мощным. Суть технологии заключается в том, что у пациента изымают Т-лимфоциты, которые активируют и генетически модифицируют в лаборатории, после чего вводят в организм. Там запускается целый каскад реакций: активированные клетки продолжают размножаться, реагируют на целевые CD19+ В-лимфоциты и выделяют цитокины, которые активируют другие клетки иммунной системы - по этой причине системное воспаление наблюдается у многих пациентов. Проблемы начинаются, когда оно оказывается слишком сильным.

Во всех 3 случаях причиной смерти стал IEC-HS - гипервоспалительный синдром, при котором активированные лимфоциты размножаются и выделяют цитокины настолько агрессивно, что моноциты, макрофаги и другие клетки иммунной системы начинают атаковать здоровые ткани и клетки крови. Это быстро приводит к полиорганной недостаточности, и пациент может умереть даже при своевременно оказанной помощи. Главная проблема состоит в его коварстве: IEC-HS начинается тогда, когда первичное воспаление уже спало, и первые признаки могут быть совершенно незаметными. Врачей, работающих с CAR-T, обучают отслеживать уровень ферритина и другие скрытые симптомы, но этого не всегда достаточно.

По этой причине применение CAR-T вне онкологии вызывает большие споры. Если для пациентов с тяжелым раком, которым не помогает другая терапия и которые однозначно умрут без лечения, оно оправданно (выгода от CAR-T перевешивает незначительный риск смерти), то с аутоиммунными и неврологическими заболеваниями не все так просто. Хотя они причиняют пациентам большие страдания, большинству страдающих ими людей не угрожает непосредственная смерть. Соответственно, на первый план выходит вопрос - насколько целесообразно применение CAR-T, если без нее пациент мог прожить дольше?

Кризис неонкологической CAR-T затронул не только Novartis: осенью 2025 г. Bristol Myers Squibb представила обнадеживающие результаты по 71 пациенту с аутоиммунными заболеваниями, но летом 2026 г. оказалось, что оптимизм преждевременный. Компания решила приостановить программу из-за тяжелых побочек, хотя смертей в ее КИ не было.

Это означает, что фармрынок оказывается от идеи “CAR-T всем любой ценой”. Чтобы довести препарат до регистрации, компаниям придется не только пересмотреть формулу/дозировку, но и переформулировать критерии безопасности - если они не смогут доказать, что польза от их терапии значительно превышает риски даже при неонкологических заболеваниях, пациенты все равно будут обращаться к ней неохотно, а смерти вне КИ нанесут больше репутационного ущерба, чем прекращение испытаний.

Американский фармрынок снова готов наступить на грабли опиоидной эпидемии: компания Definium планирует выпустить препарат ЛСД против тревожного расстройства. У этого замысла немало общего с историей оксикодона: КИ проводились на минимальной выборке, хотя сфера применения очень широкая, а риск зависимости не зафиксирован. Снижать его Definium планирует с помощью однократного (или, по крайней мере, редкого) приема - но все не так просто.

Препарат DT120 представляет собой тартратную соль лизергида - “фармацевтически оптимизированную” форму ЛСД. Слово “оптимизация” может ввести неподготовленного человека в заблуждение, а заодно помочь представить DT120 как “безопасную форму ЛСД” в рекламной кампании. На самом деле оно означает контролируемое производство таблеток и может считаться более безопасным разве что по сравнению с уличным ЛСД.

Недавно Definium отчиталась о результатах завершения фазы III КИ Panorama, в котором 245 участников распределяли 2:1:2 на группы 100 мкг DT120, 50 мкг DT120 и плацебо. Число добровольцев оказалось неожиданно маленьким. Это могло быть оправданно для редких заболеваний, но генерализованное тревожное расстройство встречается очень часто.

В ходе КИ пациентам давали препарат в условиях медцентра, после чего наблюдали за ними на протяжении не менее 8 часов. Далее состояние пациентов повторно оценивали по  56-балльной шкале HAM-A через 12 недель. Исходный балл в группе 100 мкг был 28,3, в группе плацебо - 28. Через 3 месяца у принимавших 100 мкг было в среднем 18,5 баллов (-9,8), у принимавших плацебо - 23,3 (-4,7) баллов. Это приятно удивило фарминдустрию - препараты редко достигают такой разницы: целых 5,1 баллов по сравнению с плацебо. Но на практике обе группы просто перешли от тяжелой тревожности к умеренной.

И вот в чем заключается сомнительный момент. Стандартные СИОЗС также дают очень значимый эффект: например, у пациентов с депрессией, принимавших эсциталопрам, через 8 недель улучшилось состояние на 16,3 баллов по 60-балльной шкале MADRS. При этом у группы плацебо произошло изменение на 13,6 баллов, и фармрынок трактует эту разницу в 2,7 балла как незначительную. Но тут нужно смотреть за пределы статистики: СИОЗС практически не влияют на состояние в первые недели. Соответственно, группа плацебо не знает, какой препарат она получает, и продолжает ожидать улучшения. Но в исследовании ЛСД расслепление происходит почти сразу: эффект от препарата такой, что перепутать его с плацебо практически невозможно. Контрольная группа разочаровывается и перестает ждать каких-либо результатов. Это и дает “огромные” 5,1 баллов.

Что касается рисков, КИ не включает в себя оценку зависимости и поведения пациентов - например, проявляли ли они желание перейти на более доступные уличные наркотики? И здесь обнаруживается сходство с историей Purdue Pharma, которая продвигала опиоид оксикодон на основе минимальных КИ, доказывая, что постепенное высвобождение вызывает сглаженный пик эйфории. На самом деле даже при замедленном высвобождении он вызывал эйфорию также, как и остальные опиоиды. Уловка Definium другая, но не менее вводящая в заблуждение: они утверждают, что однократный прием ЛСД не должен приводить к зависимости. Но эйфория - одна из основных побочек препарата, она наблюдается даже при первом приеме в 26% случаев. Более того, DT120 допускает многократный прием: даже в рамках КИ его вводят до 5 (!) раз за 52 недели наблюдения. Согласно протоколу, повторный прием допустим, если балл HAM-A ≥ 16. Даже в группе 100 мгк он составлял в среднем 18,5 спустя 12 недель, а потому по нескольку раз ЛСД получили почти все.

При этом амбиции Definium не ограничиваются тревожным расстройством: DT120 планируют использовать также против депрессии и ПТСР. Заодно они разрабатывают терапию против аутизма на основе MDMA (экстази). Учитывая очень широкий спектр применения, это может спровоцировать новую волну зависимости среди пациентов, на этот раз от психоделиков.

Сотни крупных лабораторий по всему миру годами использовали неправильные антитела для исследований, статьи о которых публиковались в топовых научных журналах. Если добросовестные коллективы просто удивлялись отрицательному результату, то менее щепетильные “дорисовывали” нужные показатели самостоятельно.

Белок p16-INK4a, сокращенно p16, - один из ключевых супрессоров опухолей. Когда организм стареет, p16-INK4a накапливается в клетках. Это останавливает деление стволовых клеток, препятствуя образованию рака, но одновременно увеличивает риски, связанные с клеточным старением. По этой причине его активно изучают в качестве маркера старения. Но у него есть тезка, белок ARPC5, который входит в состав цитоскелета и не имеет к старению никакого отношения. Его альтернативное название, p16-ARC, привело к тому, что лаборатории массово закупали антитела к нему вместо нужного им на самом деле p16-INK4a.

Зачем ученым антитела к белкам? Они используются для вестерн-блоттинга, метода, который помогает определить наличие определенного белка и, до определенной степени, его концентрацию. Для этого смесь разных белков прогоняют через электрофорез, который распределяет их от самых тяжелых до самых легких. Затем группу белков с нужным весом отделяют и инкубируют с антителами, которые идентифицируют определенный белок и прикрепляются к нему. После этого добавляют несущее флуоресцентную или ферментную метку вторичное антитело, которое распознает первое. Получается полоска, по которой можно судить о наличии интересующего исследователей белка - и которую можно сфотографировать и приложить к статье. Но когда ученые брали антитела не к тому белку, они получали ложный результат: антитела к p16-ARC ничего не говорят о присутствии в образце p16-INK4a.

Круг попавших в ловушку невнимательности оказался огромным. Шолто Дэвид, один из ученых, борющихся за чистоту науки, просмотрел 334 статьи на Google Scholar, где упоминались антитела к p16-ARC, чтобы убедиться, что авторы на самом деле изучают этот белок. Но оказалось, что 95% статей были посвящены p16-INK4a: только 17 коллективов правильно использовали антитела для выявления p16-ARC.

От ошибок не были застрахованы ни одна лаборатория и ни один журнал. Авторы статьи в Nature с помощью неправильных антител выясняли, находится ли клетка в состоянии старения, которое отключает процесс деления (позже авторы заявили, что работали с правильными антителами, а ошибка закралась уже в текст статьи, но подозрения остались). Ученые из оксфордской больницы Джона Рэдклиффа, опубликовавшие статью в Nature Medicine, исследовали, сопровождаются ли патологические изменения в клетках потерей p16-INK4a. Кембриджская команда изучала с его помощью старение, вызванное окислительным стрессом. Ученые из Стэнфорда - старение Т-лимфоцитов. Исследователи из Университета Джона Хопкинса - метилирование ДНК при раке. И так далее, и тому подобное.

В случае, если результаты получались неудовлетворительными, некоторые коллективы “доводили их до ума” самостоятельно. Например, профессор Рахман из Университета Рочестера пришел к выводу в своей статье в Nature Scientific Reports, что регулярное воздействие сигаретного дыма вызывает клеточное старение легких независимо от возраста мышей. Антитело к p16-INK4a было не тем, зато результаты оказались именно такими, как и ожидалось. Учитывая сомнительную репутацию Рахмана как ученого, подделывающего изображения блоттинга и микроскопии, это неудивительно.

Почему так получилось, и как это явление оказалось настолько массовым? Причина кроется в схожих названиях и человеческом факторе. Хотя компании, продающие антитела, иногда даже специально указывают, что их антитело к p16-ARC не следует путать с антителами к p16-INK4a, это все равно происходит, когда лаборатории покупают первое, что вылезло в поиске. А поскольку белков с похожими названиями много, остается только гадать, сколько статей в авторитетных изданиях на самом деле содержат недостоверные результаты.