Если я не проживаю свои эмоции и чувства, то они проживают меня

Отвечаю на ваши вопросы:

Часто слышу - читаю у психологов фразу "не разрушаясь внутри "...
А что означает это самое внутреннее "разрушение" и "не разрушение" ?

Когда мы говорим «не разрушаться внутри», мы говорим о сохранении своего Я в энергии чувств и эмоций.

Чувства и эмоции — это энергия. Она может быть разной: мягкой, а может быть мощной, захватывающей. И когда она поднимается внутри, мы ничего не можем с этим сделать в смысле отмены. Нельзя её выключить, нельзя остановить усилием воли.

Остаётся важный вопрос: что мы можем сделать в этот момент?

Давайте представим это через метафору морской волны. Как будто внутри поднимается движение — сначала едва заметное, потом всё сильнее, мощнее. Эта волна не снаружи, она разворачивается внутри нас, в нашей психике. И в какой-то момент она набирает такую силу, что начинает заполнять всё внутреннее пространство. Сначала она влияет на наше состояние — меняется настроение, появляется напряжение, сбивается ясность мыслей. И может доходить до самого центра, к тому, что мы условно называем своим Я, своим внутренним центром решений. И тогда этот центр "тонет", перестаёт функционировать

Что мы можем сделать с этой волной?

По сути — ничего.

Мы не можем её остановить, не можем «переделать», не можем договориться, чтобы она была поменьше.

Но у нас остаётся одно — занять позицию по отношению к ней.

И здесь важно успеть это сделать раньше, чем волна полностью захватит внутреннее пространство. Это навык, который формируется со временем — замечать, как поднимается это движение внутри, не отворачиваться, не делать вид, что «ничего нет», не убегать, а быть готовым к встрече со сложными переживаниями. И занимать позицию тогда, когда это ещё возможно: оставаться в контакте, удерживаться, лавировать.

А что такое наше Я в этом контексте? Это наша направленность, наши ценности и смыслы, понимание «чего я хочу» и «куда я иду», это сама способность выбирать и действовать не автоматически, а по своему решению.

Иногда мы пытаемся действовать активно — бороться с этой волной, суетиться, что-то срочно с ней сделать. Но если подумать, что можно сделать с морской волной? Ничего. И в этой борьбе мы только ещё больше теряем опору.

Иногда мы идём в другую крайность. Когда волна кажется слишком мощной, включается детская стратегия — закрыть глазки: «если я этого не вижу, значит, этого нет». Мы говорим себе: «да всё нормально, ничего не происходит, всё же хорошо».

Но волна от этого никуда не девается. Она остаётся внутри, движение энергии продолжается, только уже без нашего участия. В этом случае мы тоже не в контакте с собой и не выбираем свою позицию.

Когда мы не проживаем чувства, не входим с ними в контакт, не выдерживаем их — эта энергия никуда не исчезает. Психика снова и снова сталкивается с тем, что не было прожито. Непрожитые чувства постепенно формируют то, что мы называем травматическим опытом, и начинают проявляться в виде повторяющихся сценариев, напряжения, автоматических реакций.

То есть «разрушение» — это не только про потерю себя в моменте. Это ещё и про то, что жизнь начинает строиться вокруг непрожитых переживаний, а не вокруг собственных выборов и смыслов.


А теперь про позицию, в которой Я сохраняется.

Есть волна — и есть «я» по отношению к этой волне.

Я чувствую её силу, вижу её, не отрицаю и не борюсь с ней. Но при этом я не равен этой волне. У меня остаётся точка опоры, из которой я могу удерживаться, лавировать, искать баланс.

Здесь хорошо подходит образ серфингиста. Он ничего не делает с волной — он не может её изменить. Но он активно ищет позицию, держит равновесие, чувствует движение и остаётся на своей опоре. Он в контакте с волной, но не поглощён ею.

Так и с чувствами.

«Не разрушаться» — это про то, чтобы в этой энергии оставаться собой, а не просто автоматической реакцией. Чтобы сохранялось Я как центр, из которого я могу понимать, что со мной происходит, помнить, куда я иду, что хочу, чувствовать свои ценности и выбирать, как мне действовать.

В образе учителя вижу саму жизнь.
Ведь жизнь действительно бывает для нас вот таким… мудрым и грубоватым учителем.

Когда мы где-то подзастряли, засиделись, живём вроде бы нормально… но без особого участия в своей собственной жизни, она может подкинуть такие обстоятельства, что будет уже не до скуки…

Конечно, никому из нас не хочется, чтобы жизнь вот так резко окунала в воду, чтобы взбодрить.
И нам не обязательно ждать, пока жизнь сама вмешается.

Можно чуть раньше остановиться и честно посмотреть:
а где мне сейчас пусто?
где я живу по привычке?
где меня в моей жизни стало мало?

И пробовать делать маленькие шаги.
Пусть небольшие, но свои.
Чтобы входить в этот самый поток не через удар, а через выбор.

Сегодня на эфире в 18.00 (МСК) будем как раз об этом —
о самореализации, о ценностях, о том, как не терять себя в ролях, привычках, привычных сценариях, в страхах и как возвращать в свою жизнь живость.

Приглашаю вас на эфир, буду рада вам🤍

Регистрация — в предыдущем посте 👆

🩸 Одиночество — это не дефект близости, а условие близости.

Пока человек не выдерживает свою отдельность, он не может принимать другого как отдельного человека. Он может только искать в нём обезболивание. Он не видит человека таким, каков он есть — он видит в нём функцию: средство от внутренней сиротливости.

Непринятое одиночество делает другого не любимым, а используемым. Даже если это выглядит как страсть, привязанность, забота, «я без тебя не могу». Внутри не любовь, а требование: «стань мне тем, кем я сам себе не стал».

Стань мне мамой — которая всегда рядом, не бросает, выдерживает меня любым: злым, растерянным, слабым, беспомощным. Которая не исчезает, когда мне плохо.

Стань мне папой — который всегда поддержит, даст опору и не развалится от моих чувств. Который остаётся рядом, даже когда очень страшно.

Стань мне спасителем — сочувствуй, сопереживай, сострадай. Сделай так, чтобы мне не было так страшно и так пусто.

И вот здесь почти никогда не возникает встречного вопроса:

а я сам по отношению к себе могу так?
Могу ли я быть для себя тем, кем требую стать другого?

Это хорошо видно в простой ситуации — когда что-то не получилось, когда я сталкиваюсь с неудачей, с провалом, с болью.

Что я делаю с собой в этот момент?

— остаюсь ли я с собой или стараюсь не чувствовать, отворачиваюсь, убегаю, отвлекаюсь, лишь бы не слышать этого внутреннего крика?
— выдерживаю ли я себя или беру внутреннюю «плётку» и начинаю добивать: «соберись», «сам виноват», «опять не справился»?
— могу ли я побыть с этой болью или мне срочно нужен кто-то, кто её заберёт, кто подтвердит, что я есть, что со мной всё в порядке, что я имею право быть?

То, чего я жду от другого, делаю ли я это для себя?

Когда это становится видно, становится понятно, какой груз я передаю другому. Тот груз, который сам не выдерживаю: ответственность за моё состояние, за мою боль, за моё чувство «я есть».

И становится понятнее, как тяжело может быть рядом со мной, когда я снова и снова пытаюсь переложить это на другого.

А ведь рядом не родитель и не спаситель.
Рядом другой человек — отдельный. У него своя жизнь, свои смыслы, ценности, своя боль, свои границы.

Ни один человек не может стать центром чужой жизни, не разрушаясь. И ни один человек не может закрыть ту внутреннюю пустоту, от которой сам человек отворачивается.

Одиночество — не ошибка и не поломка. Это данность.

Мы все отдельные, и у каждого своя жизнь, свои чувства, свой внутренний мир. Другой может к нему прикоснуться, может понимать, сочувствовать, быть рядом — но не может жить мою жизнь за меня, не может переживать мои состояния вместо меня.

С одиночеством не нужно бороться и не нужно защищаться от него за счёт другого. Его нужно принять.

И тот внутренний ребёнок, который отчаянно ищет слияния, который хочет, чтобы его не оставляли и несли за него ответственность, не может быть передан другому человеку.

Его приходится взять к себе — усыновить, удочерить.

Понемногу становиться для себя тем, кто всегда придёт в трудный момент: тем, кто выдерживает, сострадает, остаётся, не исчезает.

Это внутренняя работа, это ответственность самого человека.

И только тогда это перестаёт превращаться в требования к другому — потому что часть этого я уже могу дать себе сам.

И тогда отношения перестают быть попыткой спастись.

Они становятся встречей двух отдельных людей, которым просто хорошо рядом, которые видят друг друга и рады друг другу — не потому что не могут без, а потому что классно быть рядом.

Они не ищут друг в друге спасения.
Они радуются жизни — своей и той, которая разворачивается рядом.

#экзистенциальный_укол

Жизнь из дефицита и жизнь из роста

Часто меня спрашивают, чем экзистенциальный подход отличается от других направлений психотерапии. На такой вопрос можно ответить, если пояснить, куда направлен взгляд психолога в работе с человеком.

Этот взгляд обращён не столько на симптомы или поведение, сколько на само отношение человека к себе и к своей жизни, на то, как он субъективно переживает жизнь и ощущает её на вкус. На ту точку отсчёта, из которой эта жизнь разворачивается.

Попробую донести мысль через метафору.

Вот маленький росток — тонкий, хрупкий, только начинающий своё движение вверх. Смотрим ли мы на него с мыслью, что с ним что-то не так? Что он недостаточно высокий или крепкий? Что он какой-то не такой зелёный, как соседний, и пора бы уже «подтянуться»?

Мы не стоим над ростком с мыслью: «Ну давай уже, соберись, сосед вон какой уверенный дуб получился». Мы видим в нём процесс, жизнь, которая разворачивается. Мы не знаем, каким он станет, но понимаем, что он раскрывается в своём потенциале. И всё, что мы можем сделать, — это создать условия для роста. Ведь если это берёза, бессмысленно ждать, что она однажды «возьмёт себя в руки» и станет дубом.

А каким взглядом в этом мире встречают человека, который только родился и просто тянется к жизни?

Очень рано и к сожалению очень часто человека встречают не столько с интересом — «кто ты? интересно, каким ты станешь?» — сколько с ожиданием — «каким ты должен быть». Так живое естественное движение начинает сталкиваться с оценкой, критикой, сравнением.

Так появляется переживание: со мной что-то не в порядке. Ребёнок вырастает, а этот взгляд, которым его встечали остаётся внутри. И теперь он сам себе надзиратель: сравнивает, подгоняет, указывает на несоответствие, обесценивает, наказывает.

Так движется жизнь из дефицита. В ней есть энергия, но она рождается из страха. Это переживается как давление: как будто нужно срочно что-то исправить или срочно добавить иначе я не буду иметь права быть. Много сил уходит на попытку доказать, заслужить, дотянуться до «достаточной» версии себя. И даже когда что-то получается, облегчение оказывается временным — потому что сама точка отсчёта остаётся прежней.

И есть другое движение — то, к которому мы стремимся в терапии.

Когда человек начинает смотреть на себя иначе — не как на того, кого нужно исправлять, а как на процесс, в котором уже есть ценность, — меняется само переживание жизни. Постепенно ослабевает внутреннее давление. Появляется пространство, в котором можно почувствовать: что во мне живёт и тянется к свету.

Это движение ощущается как интерес, как естественное раскрытие. Энергия больше не уходит в борьбу. Ведь она дана нам для жизни. Для того чтобы жизнь раскрылась во всём своём потенциале. И тогда я уже не догоняю себя и не убегаю от себя — я постепенно становлюсь собой.

Такое движение уже не про давление или подчинение страху, а про быть, жить, идти навстречу, пробовать, чувствовать. Жизнь начинает ощущаться более живой и наполненной, и её ценность — в самом процессе проживания.

Рост становится естественным, внутренние изменения постепенно переходят во внешние. А симптомы, с которыми человек пришёл, часто оказываются психике больше не нужны.

Об умении говорить "ДА"

Сейчас, кажется, из каждого утюга слышно: «Выстраивайте границы!» Научитесь говорить «нет», выбирайте себя, не позволяйте, не терпите, не прогибайтесь.

И всё это правда важно. Особенно если человек всю жизнь жил в режиме: «лишь бы никого не задеть, лишь бы меня не отвергли».

Но есть у меня стойкое ощущение, что нас немного перекосило в другую сторону — в сторону не совсем здорового индивидуализма.

Мы так увлеклись искусством говорить «нет», что будто стали забывать: жизнь держится не только на границах, но и на связях. Не на тех связях, где я снова становлюсь удобным, молчу, терплю и улыбаюсь внутренне сжавшимися зубами. А на честных связях — где есть уважение к себе и к другому.

Где есть не только: «со мной так нельзя», но и: «я всё ещё хочу тебя услышать и понять». Где есть любовь — и к себе, и к человеку напротив. Даже если этот человек со мной не согласен. Даже если он критикует. Даже если он говорит что-то неприятное.

И вот мы все такие прокачанные, хорошо знаем, как обозначать границы: фразы выучены, щит и меч лежат у входа. Почти интерьерная деталь современной психологической грамотности.

И при каждой встрече с другим — отличающимся по взглядам, неудобным, посмевшим нас критиковать — мы уже готовы.

Мы возводим стены всё крепче и непроницаемее. И постепенно оставляем рядом с собой только тех, кто готов говорить нам своё «да»—но не живое и честное, а из страха потерять связь. Тех, кто готов снова и снова подтверждать наше собственное представление о себе как о хорошем человеке

И всё бы ничего, если бы человеку в этой крепости было правда хорошо и счастливо.

Но так не бывает.

Потому что, защищая себя, человек может незаметно отказаться от живой встречи с другим и с жизнью. Он вроде бы научился защищать свою уязвимость и его труднее задеть. Но вместе с этим он всё меньше доступен для настоящего контакта.

А без риска быть затронутым — нет подлинного развития. Есть только укрепление уже знакомого образа себя.

Потому что потребность в подлинном живом контакте есть у всех нас. Мы всей своей жизнью стремимся именно туда — к подлинной встрече, где можно быть собой рядом с другим. Где и я способен выдерживать инаковость другого.

И только в пространстве живого, честного контакта с другими мы растём, развиваемся, идём к собственной целостности. Не в стерильной комнате, где никто нас не задевает, не спорит, не приносит нам ничего неудобного. А там, где другому есть место выражать своё мнение и проявляться таким каков он есть.

В этом смысле нам очень полезны люди не всегда удобные, но готовые идти навстречу — в честности и подлинности.

На самом деле мы очень хотим таких отношений, где можно говорить всю правду. И своё смелое «нет». И своё живое «да», переступив через гордыню

Не связь, построенную на манипуляции: «соглашайся со мной — и будешь рядом».

А связь, в которой мы можем быть честными и оставаться рядом. Выдерживать инаковость друг друга. Не предавать себя, но и не превращать каждого несогласного в врага.

Мне кажется, это и есть более зрелое понимание границ.

Граница — не стена, за которой я остаюсь один со своей правотой.

Граница — это место, откуда я могу сказать: «нет, со мной так нельзя» — и всё-таки не потерять способность сказать: «да, я очень хочу тебя понять и услышать»💛

Когда граница становится стеной

К предыдущему посту хочется добавить один важный вопрос: как понять, что я действительно обозначил границу, а не закрылся от встречи?

Если после конфликта я выхожу только с ощущением: «я прав, а другой нет», «я всё сделал верно, а он всё испортил», «мне нечего здесь понимать, я просто поставил границы» — возможно, стоит немного замедлиться.

Спросить себя честнее: смог ли я увидеть всю ситуацию целиком? Смог ли я увидеть не только свою боль, но и боль человека напротив? Не только его неправоту, но и то, что в этом контакте могло быть для меня важным, полезным, отрезвляющим? Есть ли что-то, что я могу из этой встречи взять? Есть ли что-то, за что я могу быть благодарен?

Потому что если в конфликте я совсем не могу нащупать своё «да», если для меня там нет ничего, кроме чужой неправоты и моей защиты, то, возможно, я не просто обозначил границы. Возможно, я уже начал возводить бетонную стену.

Здоровая граница — это не отказ от связи. Это место, где есть и смелое «нет», и живое «да». Где я могу сказать: «нет, со мной так нельзя» — и при этом не закрыть дверь жизни: инаковости другого, чужому мнению, своей уязвимости, возможности быть затронутым и продолжить движение в этой встрече.

Целостность не рождается в изоляции. Мы движемся к ней через встречи, которые нас затрагивают. Через то, что расширяет, тревожит, иногда ранит, но возвращает к живому процессу становления.

И если мы перестаём выдерживать такие встречи, мы лишаем себя не только подлинной связи с миром и другими. Мы лишаем себя продолжения жизни внутри себя — того движения, в котором человек не просто охраняет то, кем он уже стал, а продолжает становиться💫

Терапевтическое пространство — это место, где человек может постепенно рисковать быть более настоящим.

Человек приходит в терапию не только со своей болью, но и со всем, чем он когда-то научился эту боль прикрывать. Он может закрываться, спорить, злиться, обесценивать, идеализировать, контролировать, проверять другого провокацией, уходить в объяснения и рационализации.

Так его психика когда-то научилась выживать. Когда-то это могло быть единственным способом не чувствовать слишком много, не оказаться беспомощным, не встретиться с отвержением, стыдом, виной, одиночеством.

И здесь важно, чтобы терапевт умел видеть не только саму защиту, но и человека за ней. Да, внутри себя он может распознать сопротивление, агрессию, перенос, обесценивание, нарциссическую защиту. Иногда он может осторожно предложить это как интерпретацию самому человеку. Но цель терапевтической работы не в том, чтобы встретиться с защитой и дать ей правильное название. Цель — через эту защиту пробиваться к человеку: к его боли, страху, стыду, надежде, желанию быть услышанным и принятым.

Потому что именно там, где человек защищается, часто и спрятано самое важное. Он может выглядеть холодным и отстранённым, но внутри может быть страх зависимости. Он может нападать, но за этим может стоять отчаянное желание достучаться или страх быть отвергнутым. Он может обесценивать, потому что признать, что ему что-то важно, слишком страшно. Он может провоцировать — не потому что хочет разрушить контакт, а потому что проверяет, выдержат ли его, если он окажется неудобным, резким, не таким, каким его легче принимать.

У психики есть множество способов прикрыть то, что происходит внутри на самом деле. И если терапевт видит только внешнюю форму, он встречает уже не человека, а его защиту, роль, маску, привычный способ выживать рядом с другим.

Конечно, терапевт всё это замечает. Он может отмечать это внутри себя, думать об этом, иногда осторожно предлагать человеку как интерпретацию. Но здесь есть очень тонкий момент. Иногда появляется соблазн слишком быстро вывести всё на поверхность: объяснить человеку, что с ним происходит, назвать его защиту, разложить его переживание профессиональным языком.

И иногда это действительно может помочь. Но если терапевт часто анализирует, интерпретирует—это скорее всего защита уже самого терапевта.

Потому что встреча с чужой болью, злостью, страхом, отчаянием — это не всегда просто. Рядом с этим можно растеряться. Можно почувствовать бессилие. Можно захотеть поскорее всё объяснить, назвать, структурировать — и тем самым немного отойти от живого переживания на безопасное расстояние.

Если терапевт увидел сопротивление, но страх, который стоит за этим сопротивлением, для него уже не важен и не виден, — это перестаёт быть встречей. Если он заметил агрессию, но не услышал под ней боль, он может назвать процесс и одновременно упустить самого человека. Если он увидел манипуляцию, но не различил за ней неловкую, иногда отчаянную попытку сохранить связь, человек может почувствовать не понимание, а разоблачение.

И тогда термин звучит не как помощь, а как приговор. Как будто человека не пытаются услышать, а уже определили. Не его боль пытаются понять, а его самого сделали проблемой. Здесь профессиональный язык становится не способом приблизиться, а способом отойти на безопасное расстояние.

Об этом пишет Нэнси Мак-Вильямс:

«…страдающий человек лингвистически дистанцируется клиницистом, не выносящим болезненных чувств; беспокойного пациента наказывают навешиванием патологизирующего ярлыка»

Для меня это очень точная мысль о том, как легко можно подменить встречу анализом. Не потому что анализ не нужен. Нужен. Терапевт не перестаёт думать клинически, не перестаёт видеть защиты, динамику, повторяющиеся способы быть в контакте. Но если в этом видении исчезает живое желание понять человека, терапевтическое пространство становится небезопасным. Человек чувствует, что его не слышат, а разбирают. Не встречают, а определяют.

Иногда терапевт действительно не сразу понимает, что человек пытается сказать через свою защиту. И это нормально. Важно не изображать всезнание и не торопиться закрыть непонимание готовой интерпретацией. Иногда самым терапевтичным становится не точное слово, а честное присутствие: «Я пока не до конца понимаю, но я очень хочу понять».

Это и создаёт ощущение безопасности. Не идеальность терапевта, не безошибочность его интерпретаций, не мягкость без границ, а опыт, что рядом есть человек, которому очень важно услышать и понять. Который может встретить твою защиту, выдержать, и не спутать её с тобой. Который смотрит глубже — туда, где за резкостью, холодностью, спором или молчанием остаётся живой человек, всё ещё надеющийся быть понятым.

Так терапевтическое пространство становится местом, где можно постепенно рисковать быть настоящим. Не потому что здесь всё разрешено и всё будет принято без границ. А потому что здесь есть надежда: даже если я покажусь неидеальным, трудным, противоречивым, за этим всё равно попытаются увидеть меня— живого человека, который очень долго прятался, но очень хочет выйти навстречу.

Возвращение домой

Один из самых больших страхов перед терапией звучит так:

«Вот я расскажу о себе честно — и психолог увидит, какой я на самом деле. И ужаснётся».

Увидит не тот образ, который я показываю людям, а что-то стыдное.

Есть такой внутренний «презираемый образ». Та часть себя, на которую трудно смотреть без отвращения, стыда и желания исправить.

Поэтому мы живём не в центре собственной жизни — а как будто на пороге собственного внутреннего дома.

В доме шумно. Там много жителей.

Одни тревожатся. Другие требуют быть сильным. Кто-то злится. Кто-то плачет. Кто-то давно спрятался в дальней комнате. Кто-то хочет близости, а кто-то тут же запирает дверь на все замки.

И человек стоит на пороге своего дома и думает: «Господи, что за бардак. Вот был бы у меня другой дом — светлый, просторный, красивый, с нормальными жильцами, тогда бы я там жил».

А в этот и смотреть не хочется.

И тогда моя жизнь происходит как-то без меня…

На сессиях это часто звучит так: «Так получилось». «Меня понесло». «Я всё понимаю, но что я могу сделать?» «Ну если бы они так себя не вели, то и я бы так не реагировал…»

Как будто жизнь едет, но я не совсем за рулём.

Кто только не хватается за этот руль…

Голодный внутренний ребёнок, мамин голос, отцовское разочарование, школьная учительница…

И дело не в том, что этот дом плох или кто-то из внутренних жителей не прав. Дело в том, что их некому выслушать, а хозяин дома не очень хочет во всём этом участвовать.

Кто-то внутри решает за меня. А я потом только обнаруживаю себя в последствиях.

В моей настольной книге «Психотерапия и процесс», к которой часто возвращаюсь, Джеймс Бьюдженталь пишет о том, как культура приучает нас смотреть на природу человека осуждающе. Как будто задача — это неразумное существо под названием человек страхом наказания выдрессировать и встроить в социум. Будто человек—проблема, с которой нужно, что-то делать

Да, внутренняя жизнь стремится обрести внешнюю форму. И да, мы не можем просто вываливать в мир каждый импульс, как это делает новорождённый. Наша задача — знакомиться со своей природой и учиться выбирать близкую именно нам форму выражения.

И беда начинается там, где мы осуждаем даже не форму выражения своей природы, а саму жизнь внутри себя.

Чувство ещё только появилось — а мы уже отворачиваемся.

Желание ещё не успело стать понятным — а мы уже стыдимся.

Злость, нежность, зависть, страх, зависимость, желание — всё это в подвале психики, под замком.

Терапия начинается не с того, что терапевт приходит в ваш дом и говорит: «Так, здесь всё неправильно, сейчас будем ремонтировать».

И не с того, что он садится за руль вашей жизни и уверенно сообщает, куда теперь ехать.

Она начинается с того, что рядом появляется человек, с которым можно впервые не убегать от себя и не бросать себя.

Можно приоткрыть дверь и не услышать: «Какой ужас».

Можно показать внутренний беспорядок и не встретить отвращение.

Терапевт смотрит на внутреннюю жизнь не как на поломку, а с интересом, вниманием, уважением к тому, что всё это когда-то зачем-то возникло.

И тогда человек шаг за шагом начинает возвращаться в свой дом.

Открывает одну комнату, потом другую. Знакомится с теми, кого раньше не хотел видеть. Наводит не идеальный порядок, а живую связь с собственными внутренними жителями.

Постепенно появляется ощущение: «Это мой дом. Не идеальный. Не такой, как на картинке. Но он мой единственный».

То же самое происходит и с управлением своей жизнью.

Человек начинает замечать, кто сейчас тянется к рулю.

Это я или кто-то из моих беспокойных внутренних жителей?

И чем больше появляется этого внимания, тем больше появляется участия и присутствия в собственной жизни.

Терапия постепенно меняет само отношение человека к себе.

Если рядом есть тот, кто может выдержать мой внутренний дом, я тоже понимаю: там можно жить. Налаживать связи, создавать атмосферу, делать его теплее и просторнее.

Одно из главных изменений в терапии происходит не тогда, когда человек понимает, «что с ним не так».

А тогда, когда он перестаёт стоять на пороге собственной жизни.

Человек возвращается домой.

Спасибо всем, кто поучаствовал в опросе и откликнулся на тему психотерапевтического пространства💛

Мне очень радостно видеть, что эта тема вам интересна. И отдельно я рада тем ответам, где звучит: «интересно, но не всё понятно».

О непростом, глубоком и не всегда очевидном хочется говорить в диалоге.

Поэтому я с большим удовольствием буду читать ваши комментарии, вопросы, сомнения, отклики.

Если что-то непонятно — спрашивайте. Если что-то зацепило — пишите. Если хочется поспорить — тоже можно, даже нужно🤗

Очень интересно, как эта тема звучит для вас.

Смотреть подкаст:
https://disk.yandex.ru/i/S5hg3nNejGOf0A

Друзья, хочу поделиться разговором с Аюром Майоровым — экзистенциально-гуманистическим психологом, ведущим терапевтических групп и специалистом с большим опытом индивидуальной и групповой работы.

Мне близок взгляд Аюра на человека, поэтому мне очень хотелось записать этот разговор.

В разговоре мы исследовали:

• что такое терапевтическое пространство и почему терапия — это не просто разговор по душам

• почему мы снова и снова выбираем привычный способ быть, куда смотрит экзистенциальный терапевт и как вообще становятся возможны внутренние изменения

• что происходит в групповой терапии, чем она отличается от индивидуальной и что может дать человеку опыт живого контакта с другими людьми

В завершение разговора мы также поделились своими профессиональными планами.

Я рассказала о терапевтической группе про проявленность, которая стартует в начале осени и которую мы будем вести вместе с Ольгой Лапшовой — опытным гештальт- и групповым терапевтом. Аюр, в свою очередь, рассказал о своих проектах и группах, которые ведёт.

И уже после записи я поймала себя на мысли, что этот разговор получился не только о групповой терапии.

Наверное, его главной темой стало уважение к сложности человеческой жизни.

В последнее время я всё чаще думаю о том, как непросто найти своего психолога. Возможно, одна из причин в том, что специалисты, которые действительно бережно относятся к человеку и своей профессии, редко обещают быстрые результаты, универсальные решения и гарантированные изменения. Часто они звучат тихо. Думаю, потому, что они слишком хорошо понимают сложность внутренних изменений и ответственность за каждое своё слово.

Мне очень хочется, чтобы таких специалистов было слышно. Потому что они есть. И именно к таким людям я без тревоги могла бы отправить близкого человека.

Надеюсь, этот разговор поможет вам не только лучше понять, что такое групповая терапия, но и почувствовать, какой вообще может быть психотерапия.

Психолог:
— Я заметил, что за последние минут двадцать вы извинились семь раз.

Клиент:
— Ой… Извините😊

В начале терапии такой момент легко мог бы стать для клиента неловким. Такие слова могли бы прозвучать как критика, вызвать смущение, желание оправдаться или поскорее перевести разговор на что-то другое. Но когда между терапевтом и клиентом уже появляется доверие, они начинают звучать совсем иначе. Уже не как замечание, а как приглашение вместе остановиться и посмотреть на то, что раньше происходило само собой.

Вообще, таких моментов в терапии очень много. Не обязательно с извинениями.

Один человек часто спрашивает: «Я понятно объясняю?» Другой торопится сразу показать, что он уже во всём разобрался. Третий с улыбкой рассказывает о том, как ему было очень больно. Четвёртый заранее предупреждает: «Наверное, это какая-то ерунда…» Пятый автоматически начинает оправдываться, хотя его никто ни в чём не обвинял.

Сегодня пример с «извините». Но это лишь один из множества маленьких, но очень важных моментов. На первый взгляд это совсем небольшие детали. Их легко пропустить.

Но именно в таких деталях часто открывается дверь к исследованию привычного способа человека быть рядом с другим. И иногда то, как человек снова и снова произносит одну и ту же короткую фразу, говорит о его привычном способе быть больше, чем самая длинная история о его жизни.

В повседневности всё обычно происходит иначе. Если человеку сказать: «Ты всё время извиняешься», он, скорее всего, услышит в этом: «С тобой что-то не так». И вот он уже начинает следить за собой, старается меньше извиняться, раздражается, когда снова автоматически вырывается это «извините». Но проходят годы, и привычный способ остаётся с человеком в той или иной форме. Усилием воли и самобичеванием такие вещи невозможно изменить.

Терапевта интересует совсем не то, как от этого избавиться. Его интересует, какую очень важную работу всё это время выполняло это «извините».Что случится, если однажды его не сказать? Что станет настолько трудным, что без этого привычного движения пока невозможно обойтись?

Терапевт не помогает человеку перестать извиняться. Он помогает ему постепенно встретиться с тем местом в себе, которое всё это время приходилось прикрывать этим «извините».

Поэтому мы не спешим отнимать у человека его привычный способ жить. Сначала мы пытаемся понять, почему когда-то он оказался настолько необходимым. Какую задачу он решал? Что помогал сохранить? От чего защищал?

Пока этого не поймёшь, любые попытки перестать так делать — не что иное, как борьба с собой. Ведь для самого человека этот способ до сих пор переживается как необходимый. Не потому, что он единственный, а потому, что других способов он пока не знает. Если просто лишить человека этого способа, он останется без необходимой опоры.

То, что человек мог считать своим недостатком, в терапии не торопятся исправлять. На него смотрят с интересом и уважением, пытаясь понять, какую работу оно всё это время выполняло в жизни человека. И очень часто уже одно это меняет отношение к себе.

Изменения рождаются не из критики.

Они рождаются, когда у человека появляется возможность выбирать там, где раньше был только один, давно знакомый способ жить.

— А ты кем вырастешь, когда будешь?

Не знаю, кто первым перевернул эту привычную фразу. Кажется, она уже давно живёт своей жизнью, переходя из лекций в подкасты, из подкастов в разговоры.

Вот так просто — иногда достаточно поменять слова местами, чтобы по-другому взглянуть на человека.

Мы с детства слышим вопрос: «А кем ты будешь, когда вырастешь?» Речь идёт о профессии, и в этом вопросе нет ничего плохого. Не очень хорошо то, что он становится главным и слишком ранним. Мы слишком рано начинаем искать ответ на вопрос «кем быть?», ещё не успев почувствовать, что нам вообще можно быть — не кем-то определённым, а просто собой.

Когда ребёнка слишком рано начинают ориентировать на функцию, он постепенно начинает искать свою ценность в том, кем станет, а не в том, что уже существует.

Не получив с детства опыта, что твоя внутренняя жизнь кому-то по-настоящему интересна, очень легко начать искать свою ценность только в том, кем однажды станешь. Мы очень рано начинаем учиться соответствовать, осваивать роли, делать из себя кого-то.

А ведь гораздо важнее сначала получить другой опыт. Опыт отношений, в котором взрослому интересно не только то, кем ты однажды станешь, но и то, как тебе живётся сейчас. Что ты чувствуешь, чего хочешь, что тебя радует, пугает, злит. Чем живёт твой внутренний мир.

Именно из такого опыта, когда тобой по-настоящему интересуются, постепенно рождается ощущение, что я имею право быть. И только опираясь на этот опыт, человек может не лепить себя по готовым образам, которые ему предлагают, а постепенно вырастать из собственной уникальной жизни.

Наверное, поэтому психотерапия для меня — не место, где человека учат, кем ему стать. Скорее, это пространство, где человек постепенно снова встречается с опытом, что ему можно быть. И тогда ему уже не нужно так отчаянно искать готовый образ, в который он должен себя поместить. Он начинает постепенно вырастать из собственной жизни, а не из чужих ожиданий, всё больше прислушиваясь к тому, куда его ведёт собственная жизнь. Именно этот опыт со временем становится внутренней опорой, с которой уже можно не искать, кем быть, а постепенно вырастать собой.

Когда слышу эту фразу, мне хочется ответить на неё так:

Кем вырасту — не знаю. Я ещё расту. Но быть хочется уже сейчас.

А как эта фраза откликается вам?