Побывал на поле битвы под Аустерлицем с первым томом "Войны и мира" в руках. По-прежнему на спуске с Праценской горы близ разветвления двух дорог стоит одинокий заброшенный дом, у которого остановился Кутузов перед самым началом сражения. Где-то здесь недалеко лежал раненый князь Андрей

(Николай Раевский, "Пушкин и Александрина. Запретная любовь поэта")

Сначала малый-то боролся, да силенки было мало, он и стал просить: "Не убивай! Дай еще пожить, возьми все..." А потом как крикнет: "Пусть тебе за мою душу Бог отплатит, окаянный!" Тут я ремень еще подтянул, и он замолчал. Снял я с него часы и кошелек достал, а там всего-навсего сорок копеек. Посмотрел я на него, и такая, ваше благородие, меня жалость взяла!

(Иван Путилин, "40 лет среди грабителей и убийц")

Пристают, просят писать, писать о себе. Отказываю. Писать о себе плохо — не хочется. Хорошо — неприлично. Значит, надо молчать. К тому же я опять стала делать ошибки, а это постыдно. Это как клоп на манишке

(Фаина Раневская, "Судьба-шлюха")

Что мы, в сущности, знаем о других людях? В лучшем случае можем предполагать, что они похожи на нас

(Джон Стейнбек, "Зима тревоги нашей")

В этом недостаток телепатии -- связь на линии то и дело обрывается

(Джейн Смайли, "Тысяча акров")

Не будь плохих людей, не было бы и хороших адвокатов

(Чарльз Диккенс)

Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего

(Антон Чехов, «Дядя Ваня»)

Здесь у нас школа, мистер Поттер, а не реальный мир

(Джоан Роулинг, "Гарри Поттер и Орден Феникса")

Дать увидеть — так же важно, как дать понять

(Фернан Бродель)

Самым лучшим способом критики мы считаем изложение самого дела так, чтобы читатель сам, на основании выставленных фактов, мог сделать своё заключение

(Николай Добролюбов, "Луч света в темном царстве")

Я снова чаял дать ему отпор,
Отдав борьбе все силы без остатка,
Но стрелы разговаривают кратко,
Тем более что он стрелял в упор

(Франческо Петрарка)

Наедине со всеми
Хотел бы я побыть

(Анатолий Поперечный)

Он даже не скрывал, как жалеет о том, что его время не отмечено никакими всенародными бедствиями: правление Августа запомнилось поражением Вара, правление Тиберия – обвалом амфитеатра в Фиденах, а его правление будет забыто из-за общего благополучия; и снова он мечтал о разгроме войск, о голоде, чуме, пожарах или хотя бы о землетрясении

(Гай Светоний Транквилл, "Жизнь двенадцати цезарей")

Бессмысленно ненавидеть сумасшедшего за то, что не можешь отнять у него пулемет, который ты сам ему предоставил. Умный человек в таких случаях улепётывает

(Лион Фейхтвангер, "Семья Опперман")

Современный человек чувствует неустойчивость всего, что делается вокруг него. У него такое ощущение, что все должно рухнуть, и все почему-то держится. Окружающая жизнь гнетет его двойным гнетом, то есть и тем, что все должно рухнуть, и тем, что все еще держится

(Фазиль Искандер)

Я добросовестно старался не смеяться над поступками людей, не оплакивать их и не ненавидеть; я пытался понять их

(Бенедикт Спиноза)

Достоевский — но в меру, Достоевский — с мудрым ограничением: таков был мой девиз

(Томас Манн)

Протекционизм сделал для меня так много, что и я должен сделать что-нибудь для протекционизма

(Джон А. Макдоналд, премьер-министр Канады в 1878-1891)

Субъективизм — обычное дело при отыскании объективных причин

(Лешек Кумор)

Тот, кто постоянно ясен, —
Тот, по-моему, просто глуп

(Владимир Маяковский, "Домой!")

А может быть, это ты отведешь нас к маме? Тогда почему у тебя нет винтовки? Ты добрый человек, но винтовки у тебя нет, а отец говорил, что все добрые люди – с винтовками

(А. и Б. Стругацкие, "Жук в муравейнике")