"Музей блокады Сараево" и "Музей геноцида и преступлений против человечества" шли под одним билетом вместе с маленьким музейчиком о жизни в Югославии при Тито. Этот музей про югославскую жизнь больше всего напоминал ностальгические забавы в духе "назад в СССР". Он честно старался быть критичным и в коротких справках, чтобы зрители не расслаблялись, рассказывал про пропаганду и диссидентство - но все эти неприятности терялись среди уютного и знакомого постсоветским посетителям мира сервантов с посудой в цветочек, кулинарных книг "в помощь хозяйке", пыльных игрушек и дурацких фотоальбомов в духе "Броз Тито и юные пионеры". Посетитель, пришедший вспомнить старые-добрые времена, получает проходку в музеи, рассказывающие, что же случилось с этими добрыми временами дальше - понятный прием, а констраст очень страшный.
Экспозиция "Музея блокады Сараево" на первый взгляд похожа на "Музей военного детства": вещи плюс истории их владельцев. Но находится там в тысячу раз тяжелее. Залы похожи на кладовку, где со всех сторон на тебя набрасываются пережившие войну предметы, их много и расположены они бессистемно. К экспонату прикреплен текст от первого лица, но эти тексты длинные, так что на прочтение хотя бы одного уйдет три-четыре минуты.
Истории напечатаны белым по черному мелким шрифтом, иногда мне приходилось щуриться, чтобы разобрать слова. По началу я старалась прочитать хоть бы начало каждой истории, но быстро устала и внимание начало скакать. Я читала первое и последнее предложение, переходила к другому экспонату, тут же одергивала себя, возвращалась к уже прочитанному, теряла строку, забивала, шла дальше. Приходилось действовать выборочно: подходить лишь к тем историям, которые можно было дочитать до конца - то есть, к тем, где мало текста. Автор сайта darktourism пишет, что тоже не смог прочитать все истории в музее и решил их фотографировать, чтобы изучить дома - в общем и целом на знакомство с экспозицией у него ушло три с половиной часа.
Помимо экспонатов, в каждом зале было много теоретических справок (я не так хорошо знаю югославскую войну, чтобы комментировать, насколько субъективно излагались события). Было много риторических фраз, иногда совсем экзальтированных. В одном из залов у потертого трамвайного руля, рядом с историей водительницы, которая возила пассажиров во время обстрелов, висели слова: "представьте, что вы ведете трамвай...и вдруг с неба падает бомба... вы слышите крики пассажиров, стоны раненых...вы понимаете, что кого-то убило снарядом... но ваша работа - продолжать путь...представьте....просто представьте....". В этом тоне было что-то от чат-ботов анны новы и прочих квестов - "imagine...just imagine".
"Музей геноцида и преступлений" оказался ещё более невозможным. В два раза больше "Музея блокады", он строился по тому же принципу: тысячи экспонатов без системы, угнетающе-черные стены, страшные свидетельства. Без всякого тригер-ворнинга я сразу попала в зал о сексуализированном насилии и меня будто придавило тяжелым. В "Музее военного детства" посетителям было легко плакать: тебя осторожно предупреждали, что истории будут непростые, что нужно подбираться к ним осторожно, через собственные детские воспоминания. Тут же реакцией были не слезы, а оцепенение, где ты закрываешься от представленной информации, не пускаешь ее дальше сухих фактов, чтобы просто не сойти с ума.
Насилие, сексуализированное насилие, физическое насилие, пытки, этнические чистки, массовые расстрелы - сейчас я сообразила, что залы были-таки поделены тематически. В моменте казалось, что все преступления тут перемешались. Кругом было тихо, но меня не покидало ощущение, что со всех сторон кто-то тянет ко мне руки и кричит - будто кричали написанные мелким шрифтом свидетельства, которые я не успевала прочитать и проходила мимо. В таких ситуациях возникает ощущение, что нужно прочитать все, не пропуская ни единого слова: потому что ты, довольный турист, просто не имеешь права отвернуться. Но и тех коротких историй, что прочитала я, было достаточно, чтобы заболела голова.
Экспозиция "Музея блокады Сараево" на первый взгляд похожа на "Музей военного детства": вещи плюс истории их владельцев. Но находится там в тысячу раз тяжелее. Залы похожи на кладовку, где со всех сторон на тебя набрасываются пережившие войну предметы, их много и расположены они бессистемно. К экспонату прикреплен текст от первого лица, но эти тексты длинные, так что на прочтение хотя бы одного уйдет три-четыре минуты.
Истории напечатаны белым по черному мелким шрифтом, иногда мне приходилось щуриться, чтобы разобрать слова. По началу я старалась прочитать хоть бы начало каждой истории, но быстро устала и внимание начало скакать. Я читала первое и последнее предложение, переходила к другому экспонату, тут же одергивала себя, возвращалась к уже прочитанному, теряла строку, забивала, шла дальше. Приходилось действовать выборочно: подходить лишь к тем историям, которые можно было дочитать до конца - то есть, к тем, где мало текста. Автор сайта darktourism пишет, что тоже не смог прочитать все истории в музее и решил их фотографировать, чтобы изучить дома - в общем и целом на знакомство с экспозицией у него ушло три с половиной часа.
Помимо экспонатов, в каждом зале было много теоретических справок (я не так хорошо знаю югославскую войну, чтобы комментировать, насколько субъективно излагались события). Было много риторических фраз, иногда совсем экзальтированных. В одном из залов у потертого трамвайного руля, рядом с историей водительницы, которая возила пассажиров во время обстрелов, висели слова: "представьте, что вы ведете трамвай...и вдруг с неба падает бомба... вы слышите крики пассажиров, стоны раненых...вы понимаете, что кого-то убило снарядом... но ваша работа - продолжать путь...представьте....просто представьте....". В этом тоне было что-то от чат-ботов анны новы и прочих квестов - "imagine...just imagine".
"Музей геноцида и преступлений" оказался ещё более невозможным. В два раза больше "Музея блокады", он строился по тому же принципу: тысячи экспонатов без системы, угнетающе-черные стены, страшные свидетельства. Без всякого тригер-ворнинга я сразу попала в зал о сексуализированном насилии и меня будто придавило тяжелым. В "Музее военного детства" посетителям было легко плакать: тебя осторожно предупреждали, что истории будут непростые, что нужно подбираться к ним осторожно, через собственные детские воспоминания. Тут же реакцией были не слезы, а оцепенение, где ты закрываешься от представленной информации, не пускаешь ее дальше сухих фактов, чтобы просто не сойти с ума.
Насилие, сексуализированное насилие, физическое насилие, пытки, этнические чистки, массовые расстрелы - сейчас я сообразила, что залы были-таки поделены тематически. В моменте казалось, что все преступления тут перемешались. Кругом было тихо, но меня не покидало ощущение, что со всех сторон кто-то тянет ко мне руки и кричит - будто кричали написанные мелким шрифтом свидетельства, которые я не успевала прочитать и проходила мимо. В таких ситуациях возникает ощущение, что нужно прочитать все, не пропуская ни единого слова: потому что ты, довольный турист, просто не имеешь права отвернуться. Но и тех коротких историй, что прочитала я, было достаточно, чтобы заболела голова.
💔10❤🔥3
В музее было и искусство, осмысляющее войну: самое впечатляющее, конечно, фигура человека, сделанная из хлеба в памяти о блокадном голоде (до сих пор не знаю, как к ней относиться). Среди экспонатов были и более манипулятивные штуки вроде псевдо-бункера, в котором один манекен пытал другого, а по стенам было много фейковой крови (мне рассказывали, что и в музее ГУЛАГа на заре его создания были манекены-зеки, манекены-нквдшники, но потом стало понятно, что это не лучшая идея)
В последнем зале висели бумажки, на которых каждый мог написать свое пожелание о мире: было много-много бумажек, написанных многими-многими хорошими людьми. Какого-то терапевтического эффекта у меня не возникло. Лишь мизантропичное ощущение, что сколько бы хороших людей не писали хорошие слова на бумажках, войны никогда не прекратятся, потому что не мы начинаем войны и не мы их заканчиваем - а те, кто начинает и заканчивает, не ходят по музеям геноцида
Я вышла из музея, так до конца и не осознав, какое впечатление на меня произвели все эти кадры. Я чувствовала только какой-то зверский голод и заставила Антона Майбороду - который все проспал и в музей не пошел - купить мне огромную плескавицу. Прожевав кусок мяса, я спросила у Антона Майбороды, где был бог во время резни в Сребренице, и почувствовала раздражение от его мудрого христианского ответа. Мне хотелось, чтобы бог спешил на помощь, как Аркадий Паровозов, всякий раз, когда кто-то замыслит что-то плохое. Но Антон Майборода сказал, что так не бывает, и я почему-то на него обиделась.
Сейчас я уже могу описывать оба этих музея более-менее спокойно. Их экспозиция не продумана и не бережет зрителя. Она слишком длинная, изматывающая, иногда кажется сделанной на коленке. Но впечатления, полученные от этих музеев, ближе к опыту хаоса, в котором в те годы жило Сараево. Там не было носовых платочков, белых стен и чистых стекол. В каком-то смысле, сверхмрачный и эмоциональный тон отражает опыт города точнее за счёт своего несовершенства.
Разница "музея военного детства" и "музея геноцида" иллюстрирует, как работают два типа памяти о прошлом. Первый тип - память музейщиков-детей, заставших войну в возрасте, когда ты что-то понимаешь, а на что-то забиваешь, плюс впереди у тебя долгая-долгая жизнь, а понимание смерти до конца не оформлено. Второй тип - память музейщиков-взрослых, для которых война стала центральным событием.
Детям удалось взять спокойную интонацию и держать расстояние по отношению к войне, выбрать из тысячи историй двадцать самых показательных, договориться каждый год менять экспозицию, чтобы рассказывать все постепенно. Взрослые так не могут: они приводят свидетельства без сокращений, выставляют в музее все и сразу, они не могут себе позволить упустить ни единого слова.
Все кажется важным и до сих пор болит - урезать экспозицию нельзя, потому что пропадет та самая важная деталь, без которой никуда. Для отбора материала нужна дистанция, но как она возможна, если ты и есть материал? Я безусловно советую сходить и в музей, созданный детьми, и в музей, созданный взрослыми. Если хотите поберечь себя, то только в музей детей.
Можно порассуждать о том, какие музеи памяти мы построим в России будущего. Главное, тут не увлекаться, не превратить всю страну в сплошной музей памяти (есть потенциал). Но для начала можно сохранить музей истории ГУЛАГа, который, напоминаю, все еще закрыт "по правилам пожарной безопасности". Или можно сделать музей блокады таким, каким хотели бы видеть его блокадники, когда еще в 1944 несли туда свои вещи, дневники, картины. История музея блокады закончилась разгромом его коллекции в ходе "ленинградского дела". А сегодня музей блокады называется "музей обороны и блокады" - как будто сама блокада без обороны не заслуживает быть услышанной...
Музей - форма для
рассказа о пережитом, музеи памяти должны существовать, а зрители могут их посещать тогда, когда посчитают нужным, делать с полученной информацией все, что покажется правильным. Главное, чтобы диалог между прошлым и настоящим продолжался - если помнить мертвых, и живые будут жить спокойнее.
В последнем зале висели бумажки, на которых каждый мог написать свое пожелание о мире: было много-много бумажек, написанных многими-многими хорошими людьми. Какого-то терапевтического эффекта у меня не возникло. Лишь мизантропичное ощущение, что сколько бы хороших людей не писали хорошие слова на бумажках, войны никогда не прекратятся, потому что не мы начинаем войны и не мы их заканчиваем - а те, кто начинает и заканчивает, не ходят по музеям геноцида
Я вышла из музея, так до конца и не осознав, какое впечатление на меня произвели все эти кадры. Я чувствовала только какой-то зверский голод и заставила Антона Майбороду - который все проспал и в музей не пошел - купить мне огромную плескавицу. Прожевав кусок мяса, я спросила у Антона Майбороды, где был бог во время резни в Сребренице, и почувствовала раздражение от его мудрого христианского ответа. Мне хотелось, чтобы бог спешил на помощь, как Аркадий Паровозов, всякий раз, когда кто-то замыслит что-то плохое. Но Антон Майборода сказал, что так не бывает, и я почему-то на него обиделась.
Сейчас я уже могу описывать оба этих музея более-менее спокойно. Их экспозиция не продумана и не бережет зрителя. Она слишком длинная, изматывающая, иногда кажется сделанной на коленке. Но впечатления, полученные от этих музеев, ближе к опыту хаоса, в котором в те годы жило Сараево. Там не было носовых платочков, белых стен и чистых стекол. В каком-то смысле, сверхмрачный и эмоциональный тон отражает опыт города точнее за счёт своего несовершенства.
Разница "музея военного детства" и "музея геноцида" иллюстрирует, как работают два типа памяти о прошлом. Первый тип - память музейщиков-детей, заставших войну в возрасте, когда ты что-то понимаешь, а на что-то забиваешь, плюс впереди у тебя долгая-долгая жизнь, а понимание смерти до конца не оформлено. Второй тип - память музейщиков-взрослых, для которых война стала центральным событием.
Детям удалось взять спокойную интонацию и держать расстояние по отношению к войне, выбрать из тысячи историй двадцать самых показательных, договориться каждый год менять экспозицию, чтобы рассказывать все постепенно. Взрослые так не могут: они приводят свидетельства без сокращений, выставляют в музее все и сразу, они не могут себе позволить упустить ни единого слова.
Все кажется важным и до сих пор болит - урезать экспозицию нельзя, потому что пропадет та самая важная деталь, без которой никуда. Для отбора материала нужна дистанция, но как она возможна, если ты и есть материал? Я безусловно советую сходить и в музей, созданный детьми, и в музей, созданный взрослыми. Если хотите поберечь себя, то только в музей детей.
Можно порассуждать о том, какие музеи памяти мы построим в России будущего. Главное, тут не увлекаться, не превратить всю страну в сплошной музей памяти (есть потенциал). Но для начала можно сохранить музей истории ГУЛАГа, который, напоминаю, все еще закрыт "по правилам пожарной безопасности". Или можно сделать музей блокады таким, каким хотели бы видеть его блокадники, когда еще в 1944 несли туда свои вещи, дневники, картины. История музея блокады закончилась разгромом его коллекции в ходе "ленинградского дела". А сегодня музей блокады называется "музей обороны и блокады" - как будто сама блокада без обороны не заслуживает быть услышанной...
Музей - форма для
рассказа о пережитом, музеи памяти должны существовать, а зрители могут их посещать тогда, когда посчитают нужным, делать с полученной информацией все, что покажется правильным. Главное, чтобы диалог между прошлым и настоящим продолжался - если помнить мертвых, и живые будут жить спокойнее.
❤16❤🔥4💔4
«СБПЧ/ПТРК/1999». Montenegro European Art Community, Будва, Черногория
Мнение Антона Майбороды:
Хочу предупредить, я ангажирован в отношении этой выставки. Дело в том, что в день, когда мы на нее попали, в идиллическом курортном городке Будва произошло ограбление. Предположительно, албанская мафия украла деньги, паспорт, книгу Миленко Ерговича “Руфь Таненбаум”, ашку и трусы. Жертвой ограбления оказался, собственно говоря, я. После данного инцидента и веселого времяпрепровождения в черногорской полиции, ничто не могло скрасить душу так, как выставка Славы ПТРК* в приморской галерее Марата Гельмана* и радушный прием соотечественников, сотрудников галереи и в прошлом важных деятелей российского совриска. По вышеизложенным причинам, там, где у меня могло возникнуть раздражение, я чувствовал ко всем причастным только тепло!
Выставка в Montenegro European Art Community рассказывает о том, как в уже далеком 2019 Слава ПТРК* вместе с группой СБПЧ, разыскал во Владимирской области старую и заброшенную военную часть. В годы второй чеченской там проходили службу отправлявшиеся из части на фронт солдаты. Чтобы художественно осмыслить это странное поросшее травой пространство, тандем ПТРК+СБПЧ* взял серию интервью у бывших военнослужащих. А затем разбавил и так чрезвычайно яркое визуальное наполнение воинской части цитатами из этих интервью. Так, рядом с оригинальной милитаристской монументальной живописью, выполненной, кстати, вполне в духе мейнстримной визуальности постмодернистской эпохи (было бы очень интересно, если бы кто-нибудь исследовал феномен военных художников в России 20-21 веков) возникли трогательные: одновременно и патриотические, и гуманистические цитаты.
Совмещение любви к России с пацифизмом и человеколюбием — характерная для 10-х узнаваемая черта поздней высокой стадии протестного политического искусства постсоветской России. На примере арт-группы {родина} такой сложный и добрый патриотизм подробно исследовала в своей книге “Патриотизм снизу” французская социологиня Карин Клеман. Когда-нибудь это явление рассмотрят и шире, включив в него, к примеру, стрит-арты Тимофея Ради и проект 1999 ПТРК* и СБПЧ. В середине-конце десятых топорное революционное искусство, совсем глупый косплей на европейский длинный 68-й вроде арт-групп Бомбилы или Война уже не катил. Кристализованное революционное искусство, как в послевоенной Европе, так и в постсоветской России могло сопутствовать только эпохе восстановления. Об этом феномене писал еще старик Адорно. Эпоха сгущения политических туч вызвала отличающееся, более тихое, чуткое и сложное политическое искусство. Оно было ярким и интересным, но что произошло дальше вы сами отлично знаете
Сегодня это искусство уже история. Быть одновременно патриотами и пацифистами россиянам трудно, как во внутреннем, так и во внешнем публичных пространствах. Показ проекта 1999 в Будве тому отличное подтверждение. При всех моих теплых чувствах к русским эмигрантам в Черногории. Благодаря последней эмиграции у россиян наконец появился не хтонический и не упадочный, а добрый вариант своей деревенской жизни. В Будву, конечно, ”не заходит будущее, здесь все тишина и отставка”. И, если дискурсивное пространство искусства “патриотизма снизу”, явленное выставкой ПТРК* И СБПЧ возможно только в архивном виде на Черноморском курорте, значит современность требует что-то иное.
*Слава ПТРК и Марат Гельман признаны в России иностранными агентами
Мнение Антона Майбороды:
Хочу предупредить, я ангажирован в отношении этой выставки. Дело в том, что в день, когда мы на нее попали, в идиллическом курортном городке Будва произошло ограбление. Предположительно, албанская мафия украла деньги, паспорт, книгу Миленко Ерговича “Руфь Таненбаум”, ашку и трусы. Жертвой ограбления оказался, собственно говоря, я. После данного инцидента и веселого времяпрепровождения в черногорской полиции, ничто не могло скрасить душу так, как выставка Славы ПТРК* в приморской галерее Марата Гельмана* и радушный прием соотечественников, сотрудников галереи и в прошлом важных деятелей российского совриска. По вышеизложенным причинам, там, где у меня могло возникнуть раздражение, я чувствовал ко всем причастным только тепло!
Выставка в Montenegro European Art Community рассказывает о том, как в уже далеком 2019 Слава ПТРК* вместе с группой СБПЧ, разыскал во Владимирской области старую и заброшенную военную часть. В годы второй чеченской там проходили службу отправлявшиеся из части на фронт солдаты. Чтобы художественно осмыслить это странное поросшее травой пространство, тандем ПТРК+СБПЧ* взял серию интервью у бывших военнослужащих. А затем разбавил и так чрезвычайно яркое визуальное наполнение воинской части цитатами из этих интервью. Так, рядом с оригинальной милитаристской монументальной живописью, выполненной, кстати, вполне в духе мейнстримной визуальности постмодернистской эпохи (было бы очень интересно, если бы кто-нибудь исследовал феномен военных художников в России 20-21 веков) возникли трогательные: одновременно и патриотические, и гуманистические цитаты.
Совмещение любви к России с пацифизмом и человеколюбием — характерная для 10-х узнаваемая черта поздней высокой стадии протестного политического искусства постсоветской России. На примере арт-группы {родина} такой сложный и добрый патриотизм подробно исследовала в своей книге “Патриотизм снизу” французская социологиня Карин Клеман. Когда-нибудь это явление рассмотрят и шире, включив в него, к примеру, стрит-арты Тимофея Ради и проект 1999 ПТРК* и СБПЧ. В середине-конце десятых топорное революционное искусство, совсем глупый косплей на европейский длинный 68-й вроде арт-групп Бомбилы или Война уже не катил. Кристализованное революционное искусство, как в послевоенной Европе, так и в постсоветской России могло сопутствовать только эпохе восстановления. Об этом феномене писал еще старик Адорно. Эпоха сгущения политических туч вызвала отличающееся, более тихое, чуткое и сложное политическое искусство. Оно было ярким и интересным, но что произошло дальше вы сами отлично знаете
Сегодня это искусство уже история. Быть одновременно патриотами и пацифистами россиянам трудно, как во внутреннем, так и во внешнем публичных пространствах. Показ проекта 1999 в Будве тому отличное подтверждение. При всех моих теплых чувствах к русским эмигрантам в Черногории. Благодаря последней эмиграции у россиян наконец появился не хтонический и не упадочный, а добрый вариант своей деревенской жизни. В Будву, конечно, ”не заходит будущее, здесь все тишина и отставка”. И, если дискурсивное пространство искусства “патриотизма снизу”, явленное выставкой ПТРК* И СБПЧ возможно только в архивном виде на Черноморском курорте, значит современность требует что-то иное.
*Слава ПТРК и Марат Гельман признаны в России иностранными агентами
❤14
Алина Кугуш "Частный парадайс". Здание Екатерининского собрания, галерея 1-го этажа (fbw agency + петербург.концерт)
Мнение Кристины Ким:
Эта небольшая выставка создана из работ, задуманных художницей в Самаре во время арт-резиденции. Так часто бывает в чужих городах: забредаешь куда-то в сторону и окажешься в чужом дворе, а там целая жизнь, сады и клумбы, потёртые игрушки, белье сушится на веревке. Среди таких объектов время от времени встречаются настоящие рукотворные произведения искусства, вроде лебедя из шины или деревянной ступеньки-гусеницы.
На выставке Алины Кугуш самарские объекты жэк-арта превратились в маленькое дримкоровское чудо, где расцветают волшебные цветы и бродит мудрый плюшевый лев. А где-то там недалеко, может, и синий вол, исполненный очей, и прочие животные невиданной красы - потому что в конечном счёте это история про рай, или же парадайс.
Это очень нежная живопись, издалека похожая на мягкую батистовую ткань. Подобно ткани, формы предметов идут волнами, мнутся и накладываются одна на другую. Пастельные цвета рождают ощущение сна - я не зря упомянула дримкор, "частный парадайс" с его игрушками, взглядом ребенка и не самой приглядной реальностью под покровом батистового рая может напомнить зумерам популярную интернет-эстетику, смесь ностальгии и дереализации.
Ощущение нереальности происходящего, незнакомого в знакомых уголках - его вызывает не только травма, но и искусство, и чтобы больше не использовать дримкор, я бы назвала такое искусство мечтательным. Художник и зритель всесте замечтались, и вот старый лев, потертый и мокрый от дождя превращается чуть ли не в сакральную фигуру, окруженную благородным пурпурным фоном - замечтались, и вот уже нарушено происхождение мира, и вместо Бога Адаму подаёт руку рыжий куст - замечтались, и появляется единорог, несущий на себе младенца.
Картины рождают поток ассоциаций, чаще всего бессвязных, которые сложно выразить четкой мыслью. Тут перекликаются воспоминания, настоящие и ложные, строчки сказок и кадры мультиков, запахи и звуки. Это очень красиво.
Любовь ко всему живому заметна и в том, как художница рисует растения. Мой любимый пример: небольшой холст, на котором изображена ветка золотых цветов, расположен на выставке так, что ветку будто бы продолжают трещинки по стенам Екатерининского собрания. Потертости зала включаются в диалог, и продолжают историю, намеченную художницей.
Наконец, мне понравилось, что пишет сама художница о своей выставке, хотя обычно я с болью продираюсь через пояснительные тексты в духе "что я на самом деле хотел сказать", тем более написанные в стихотворной форме. Но текст Алины Кугуш меня тронул: может быть, потому что она сразу отбрасывает ироничную интонацию, которой часто говорят столичные мэтры, приезжающие в маленькие города, чтобы подивиться всяким чудесам местных умельцев. Вместо того, чтобы клеймить необычные дворы китчем и лубком художница хочет понять "тонкие настройки каждого двора и каждого автора, каждого человека, что стоит за желанием высказаться у всех на виду".
Если мне чего-то не хватило на выставке, так это исходных фотографий самих дворов: хотелось посмотреть на них подольше. Действительно, это не самый тривиальный вопрос: что побуждает жителя двора вдруг взять и свернуть из шины клумбу в виде лебедя, раскрасив ее поверхность под белые перышки крыльев? Вероятно, любовь. "Кто смотрит на рай - он рождается под взглядом любви".
Рождается, и потом сталкивается со временем, стирается под чужими ногами, дождиком и пылью, голова волшебного животного опускается ниже, а краска слезает, но все равно. Чудо остается чудом.
Мнение Кристины Ким:
Эта небольшая выставка создана из работ, задуманных художницей в Самаре во время арт-резиденции. Так часто бывает в чужих городах: забредаешь куда-то в сторону и окажешься в чужом дворе, а там целая жизнь, сады и клумбы, потёртые игрушки, белье сушится на веревке. Среди таких объектов время от времени встречаются настоящие рукотворные произведения искусства, вроде лебедя из шины или деревянной ступеньки-гусеницы.
На выставке Алины Кугуш самарские объекты жэк-арта превратились в маленькое дримкоровское чудо, где расцветают волшебные цветы и бродит мудрый плюшевый лев. А где-то там недалеко, может, и синий вол, исполненный очей, и прочие животные невиданной красы - потому что в конечном счёте это история про рай, или же парадайс.
Это очень нежная живопись, издалека похожая на мягкую батистовую ткань. Подобно ткани, формы предметов идут волнами, мнутся и накладываются одна на другую. Пастельные цвета рождают ощущение сна - я не зря упомянула дримкор, "частный парадайс" с его игрушками, взглядом ребенка и не самой приглядной реальностью под покровом батистового рая может напомнить зумерам популярную интернет-эстетику, смесь ностальгии и дереализации.
Ощущение нереальности происходящего, незнакомого в знакомых уголках - его вызывает не только травма, но и искусство, и чтобы больше не использовать дримкор, я бы назвала такое искусство мечтательным. Художник и зритель всесте замечтались, и вот старый лев, потертый и мокрый от дождя превращается чуть ли не в сакральную фигуру, окруженную благородным пурпурным фоном - замечтались, и вот уже нарушено происхождение мира, и вместо Бога Адаму подаёт руку рыжий куст - замечтались, и появляется единорог, несущий на себе младенца.
Картины рождают поток ассоциаций, чаще всего бессвязных, которые сложно выразить четкой мыслью. Тут перекликаются воспоминания, настоящие и ложные, строчки сказок и кадры мультиков, запахи и звуки. Это очень красиво.
Любовь ко всему живому заметна и в том, как художница рисует растения. Мой любимый пример: небольшой холст, на котором изображена ветка золотых цветов, расположен на выставке так, что ветку будто бы продолжают трещинки по стенам Екатерининского собрания. Потертости зала включаются в диалог, и продолжают историю, намеченную художницей.
Наконец, мне понравилось, что пишет сама художница о своей выставке, хотя обычно я с болью продираюсь через пояснительные тексты в духе "что я на самом деле хотел сказать", тем более написанные в стихотворной форме. Но текст Алины Кугуш меня тронул: может быть, потому что она сразу отбрасывает ироничную интонацию, которой часто говорят столичные мэтры, приезжающие в маленькие города, чтобы подивиться всяким чудесам местных умельцев. Вместо того, чтобы клеймить необычные дворы китчем и лубком художница хочет понять "тонкие настройки каждого двора и каждого автора, каждого человека, что стоит за желанием высказаться у всех на виду".
Если мне чего-то не хватило на выставке, так это исходных фотографий самих дворов: хотелось посмотреть на них подольше. Действительно, это не самый тривиальный вопрос: что побуждает жителя двора вдруг взять и свернуть из шины клумбу в виде лебедя, раскрасив ее поверхность под белые перышки крыльев? Вероятно, любовь. "Кто смотрит на рай - он рождается под взглядом любви".
Рождается, и потом сталкивается со временем, стирается под чужими ногами, дождиком и пылью, голова волшебного животного опускается ниже, а краска слезает, но все равно. Чудо остается чудом.
❤27👍6❤🔥4
Татьяна Подмаркова "Выгорание". Галерея Сарай (сад Фонтанного дома). До 28 сентября.
Мнение Кристины Ким:
Шереметьевский сад - мое любимое место на Литейном, потому что там всегда спокойно и тихо, небо едва виднеется за деревьями, и можно спрятаться от солнца, потому что всегда есть тень. Там хорошо и красиво, а еще в саду, помимо музея Анны Ахматовой, есть галерея современного искусства, она называется "Сарай" и, как я не приду, там никогда никого нет (не понимаю, почему, ведь в самом музее всегда полно людей)
Несколько раз я заходила в галерею, но маленькие выставки в единственной продолговатой комнатке "Сарая" мне не запоминались. И в этот раз я туда заглянула скорее случайно, потому что пряталась от солнца и увидела, что там висит нечто новенькое: выставка "Выгорание".
Бессменный куратор галереи Петр Белый сообщал, что выставка появилась после долгого молчания художницы, что молчание это было то ли "переходом на другой уровень", то ли исчерпанностью прежнего языка. Я погуглила художницу и узнала, что раньше Татьяна Подмаркова была известна картинами, исследующими - тяжелый вздох - телесность, правда, с точки зрения журнала собака, "без эротического подтекста".
Действительно, в нагугленных на скорую руку картинах не было ничего эротического. Это была почти религиозная живопись, телесная в том смысле, в какой телесны картины кватроченто. Мне понравился серьезный тон работ - современные художники слишком любят через исследования телесности иронизировать над стандартами красоты, культурой потребления, и далее по списку - потому в пространстве высоколобых шутников так ценно встретить вдруг Лазаря, или переплетенных в отчаянии фигур под заголовком "смерти нет", или просто человеческие руки, по которым вьется вьюнок.
Но все эти телесные работы выставлялись эн-ное время надад. Потом случилось то самое молчание, или вынесенное в заголовок выгорание. Хотя всякий, кто создает искусство, знает, что молчание не значит немота. Даже если ты не создаешь ничего материального, в голове образы все равно плывут, набегают, как облака. Их можно не фиксировать, эти образы, но они не исчезают бесследно, оседают туманом где-то в глубине. Такое существование Петр Белый называет сомнамбулический: вроде бы не спишь, но при этом, конечно же, спишь.
В состоянии сомнамбулы, из усталости и невозможности рисовать так, как раньше, рождаются циклы небольших холстов. Теперь это бестелесные работы. Тела больше нет, но есть: облако, озеро, башня - сменяющиеся образы на выжженной земле. Это похоже на мир после конца света, в котором не осталось людей, только звезды.
Хоть кураторский текст и пишет, что "Дюрер и Джотто остались позади", конечно, оба они все равно рядом: в выбранной технике, похожей на фреску, в ощущении апокалипсиса, но апокалипсиса без человека и ему подобных, без рыцаря, без смерти с рожками. Эти работы смотришь с тем же ощущением, с каким разглядываешь работы позднего средневековья. Такое искусство не порождает эффектную мысль, не выстраивает концептов - но затягивает к себе, в мир сверкающих ангелов, черных птиц, вытянутых силуэтов, сложных пространств.
Может быть, именно такое искусство и нужно смотреть сейчас, искусство похожее на стихотворение, в чем-то неуловимо религиозное, но именно что неуловимо. Теперь это не Лазарь, и не телесность, не монументальные холсты и диалог с Мазаччо - есть только небольшая комната галереи в саду, развешенные там работы и чье-то тихое выгорание, преобразованное во всеобщую выжженную землю, по которой гуляют тени и звёзды.
Мнение Кристины Ким:
Шереметьевский сад - мое любимое место на Литейном, потому что там всегда спокойно и тихо, небо едва виднеется за деревьями, и можно спрятаться от солнца, потому что всегда есть тень. Там хорошо и красиво, а еще в саду, помимо музея Анны Ахматовой, есть галерея современного искусства, она называется "Сарай" и, как я не приду, там никогда никого нет (не понимаю, почему, ведь в самом музее всегда полно людей)
Несколько раз я заходила в галерею, но маленькие выставки в единственной продолговатой комнатке "Сарая" мне не запоминались. И в этот раз я туда заглянула скорее случайно, потому что пряталась от солнца и увидела, что там висит нечто новенькое: выставка "Выгорание".
Бессменный куратор галереи Петр Белый сообщал, что выставка появилась после долгого молчания художницы, что молчание это было то ли "переходом на другой уровень", то ли исчерпанностью прежнего языка. Я погуглила художницу и узнала, что раньше Татьяна Подмаркова была известна картинами, исследующими - тяжелый вздох - телесность, правда, с точки зрения журнала собака, "без эротического подтекста".
Действительно, в нагугленных на скорую руку картинах не было ничего эротического. Это была почти религиозная живопись, телесная в том смысле, в какой телесны картины кватроченто. Мне понравился серьезный тон работ - современные художники слишком любят через исследования телесности иронизировать над стандартами красоты, культурой потребления, и далее по списку - потому в пространстве высоколобых шутников так ценно встретить вдруг Лазаря, или переплетенных в отчаянии фигур под заголовком "смерти нет", или просто человеческие руки, по которым вьется вьюнок.
Но все эти телесные работы выставлялись эн-ное время надад. Потом случилось то самое молчание, или вынесенное в заголовок выгорание. Хотя всякий, кто создает искусство, знает, что молчание не значит немота. Даже если ты не создаешь ничего материального, в голове образы все равно плывут, набегают, как облака. Их можно не фиксировать, эти образы, но они не исчезают бесследно, оседают туманом где-то в глубине. Такое существование Петр Белый называет сомнамбулический: вроде бы не спишь, но при этом, конечно же, спишь.
В состоянии сомнамбулы, из усталости и невозможности рисовать так, как раньше, рождаются циклы небольших холстов. Теперь это бестелесные работы. Тела больше нет, но есть: облако, озеро, башня - сменяющиеся образы на выжженной земле. Это похоже на мир после конца света, в котором не осталось людей, только звезды.
Хоть кураторский текст и пишет, что "Дюрер и Джотто остались позади", конечно, оба они все равно рядом: в выбранной технике, похожей на фреску, в ощущении апокалипсиса, но апокалипсиса без человека и ему подобных, без рыцаря, без смерти с рожками. Эти работы смотришь с тем же ощущением, с каким разглядываешь работы позднего средневековья. Такое искусство не порождает эффектную мысль, не выстраивает концептов - но затягивает к себе, в мир сверкающих ангелов, черных птиц, вытянутых силуэтов, сложных пространств.
Может быть, именно такое искусство и нужно смотреть сейчас, искусство похожее на стихотворение, в чем-то неуловимо религиозное, но именно что неуловимо. Теперь это не Лазарь, и не телесность, не монументальные холсты и диалог с Мазаччо - есть только небольшая комната галереи в саду, развешенные там работы и чье-то тихое выгорание, преобразованное во всеобщую выжженную землю, по которой гуляют тени и звёзды.
❤26🥰4