И здесь мы выходим на универсальное значение евангельского повествования. Хотя поколебать в сознании современников привычные представления о том, кто есть враг и как к нему надо относиться, было принципиальной составляющей в проповеди Иисуса именно в тот исторический момент, но даже и в любую другую эпоху актуальность сказанного не уменьшается. Христов идеал выглядит так: для тебя нет никаких дальних, для тебя ближние все. Но это не благодушная абстракция. Я повторяю: это выбор самого человека. Это выбор жизненной позиции. Кругом враги или кругом те, для которых я могу СТАТЬ ближним? «Кругом враги» – именно таков закон грехопадшего человечества. В результате мы получаем войну всех против всех. Учение Христа – это учение о том, как человеку быть человеком. И важное условие этого – уметь внутри своего духа отойти от этой привычки войны всех против всех. Хотя мы и не приветствуем поведение священника и левита, которые прошли мимо ограбленного и избитого, однако в глубине души мы признаём, что они поступили именно ПРИВЫЧНО. А вот поведение самарянина, хотя и вполне нормальное, кажется нам почти героическим.
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Откр 7:2-4, 9-14
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
В книге изображается реакция «старого века» на вторжение «века нового», то есть на пришествие Христа (есть просто пришествие Христа, а не «первое» и «второе» пришествие). Важно, что никакой другой реакции, кроме изображенной, быть не могло. Причем об этом говорят все книги Нового Завета, в том числе Евангелия, а не только Откровение. Эта реакция – реакция отвержения, ибо Христос провозглашает суд над грехопадшим обществом. Поэтому общество восстает против Христа и его вести. Отличие Откровения Иоанна в этом смысле заключается в том, что здесь именно противостояние Христу общества, СО-ОБЩЕСТВА, государственной системы, выходит на первый план и изображается в столь ярких поэтических символах.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.
«Апокалипсис сегодня» – перманентная реальность. Просто иногда общество просыпается и с удивлением об этом узнает, хотя непонятно, чему здесь надо удивляться. Такие моменты пробуждения судьбоносны. И именно в такие моменты у кого-то отверзается слух, чтобы услышать ангельскую песнь: «благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков!».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Мф 25:1-13
«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых, и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: «вот, жених идёт, выходите навстречу ему». Тогда встали все девы те, и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: «дайте нам вашего масла; потому что светильники наши гаснут». А мудрые отвечали: «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе». Когда же пошли они покупать, пришёл жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и прочие девы, и говорят: «Господи! Господи! отвори нам». Он же сказал им в ответ: «истинно говорю вам: не знаю вас». Итак, бодрствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий».
Наверное, нет человека, который, услышав эту притчу, не впечатлился бы. Но интересно, что мы воспринимаем ее, в первую очередь, на некоем интуитивном уровне. Ее истолкование почему-то вызывает трудности. И мне кажется, я догадываюсь, почему эти трудности возникают.
Художественный текст не может быть «без остатка» переведен на понятийный язык. Что значит «истолковать» большое произведение современной литературы? Сказать то же самое, но в объеме, в пять раз превосходящем сам текст? А именно так и получится, ибо при переводе образов на язык понятий объем раздувается, и при этом нет уверенности, что мы действительно передали все содержание.
Почему-то многим кажется, что притча – очень примитивный жанр и толковать ее надо МЕЛОЧНО: грубо отождествляя каждый образ с каким-то понятием. И тогда наше толкование начинает «буксовать»: мы можем бесконечно рассуждать о том, кто такие девы (Церковь или не Церковь), что значит «купить масло» и «продать масло», и что это вообще за масло…
А для чего вообще создается текст при помощи образов? Почему бы сразу не использовать понятийный язык? Если бы современный писатель хотел сказать что-то такое, что требуется найти в процессе «расшифровки образов», он бы избрал совершенно иной жанр. Художественный текст, в том числе притча, создается автором потому, что он, автор, считает именно такой способ выражения мысли самым удобным и планирует оказывать именно такое воздействия на читателя или слушателя, которое можно оказать именно так (а не при помощи публицистической статьи, лекции, философского трактата и т. д.).
Этот небольшой и упрощенный экскурс в «теорию художественного дискурса» мне понадобился для того, чтобы выразить мысль о том, что и при чтении данной притчи Иисуса нам надо больше доверять именно своему ВПЕЧАТЛЕНИЮ. И в истолковании идти именно от него, а не от произвольных, навязываемых традицией, расшифровок.
«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых, и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: «вот, жених идёт, выходите навстречу ему». Тогда встали все девы те, и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: «дайте нам вашего масла; потому что светильники наши гаснут». А мудрые отвечали: «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе». Когда же пошли они покупать, пришёл жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и прочие девы, и говорят: «Господи! Господи! отвори нам». Он же сказал им в ответ: «истинно говорю вам: не знаю вас». Итак, бодрствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий».
Наверное, нет человека, который, услышав эту притчу, не впечатлился бы. Но интересно, что мы воспринимаем ее, в первую очередь, на некоем интуитивном уровне. Ее истолкование почему-то вызывает трудности. И мне кажется, я догадываюсь, почему эти трудности возникают.
Художественный текст не может быть «без остатка» переведен на понятийный язык. Что значит «истолковать» большое произведение современной литературы? Сказать то же самое, но в объеме, в пять раз превосходящем сам текст? А именно так и получится, ибо при переводе образов на язык понятий объем раздувается, и при этом нет уверенности, что мы действительно передали все содержание.
Почему-то многим кажется, что притча – очень примитивный жанр и толковать ее надо МЕЛОЧНО: грубо отождествляя каждый образ с каким-то понятием. И тогда наше толкование начинает «буксовать»: мы можем бесконечно рассуждать о том, кто такие девы (Церковь или не Церковь), что значит «купить масло» и «продать масло», и что это вообще за масло…
А для чего вообще создается текст при помощи образов? Почему бы сразу не использовать понятийный язык? Если бы современный писатель хотел сказать что-то такое, что требуется найти в процессе «расшифровки образов», он бы избрал совершенно иной жанр. Художественный текст, в том числе притча, создается автором потому, что он, автор, считает именно такой способ выражения мысли самым удобным и планирует оказывать именно такое воздействия на читателя или слушателя, которое можно оказать именно так (а не при помощи публицистической статьи, лекции, философского трактата и т. д.).
Этот небольшой и упрощенный экскурс в «теорию художественного дискурса» мне понадобился для того, чтобы выразить мысль о том, что и при чтении данной притчи Иисуса нам надо больше доверять именно своему ВПЕЧАТЛЕНИЮ. И в истолковании идти именно от него, а не от произвольных, навязываемых традицией, расшифровок.
Чтобы уловить, как же возникает то впечатление, которое возникает, надо попытаться увидеть в притче некие ключевые образы. Какой смысл рассуждать о том, кого символизируют девы и причем здесь вообще Церковь? Девы символизируют людей, ибо никого другого они символизировать не могут. Ошибкой будет пытаться толковать притчу, отталкиваясь от предположения о том, что Иисус хотел нам рассказать о «втором пришествии», причем по нескольким причинам это будет ошибкой. Во-первых, Иисус сразу сказал, что это притча о «Царстве Небесном» (а это не то же самое, что «второе пришествие»). Во-вторых, в оригинальном тексте даже нет в конце 12-го стиха слов «в который приидет Сын Человеческий» (там просто: «Не знаете ни дня, ни часа»). Наконец, в-третьих, для понимания смысла притчи вообще обращения к идее «второго пришествия» не требуется. Иисус брал образы для своих притч из окружающей Его действительности, а не конструировал их с мыслью о некоем далеком будущем. И всех этих дев надо понимать как образы не экстравагантные, а очень и очень «прозрачные», привычные и даже заземленные. Это нам по недомыслию может показаться, что поведение глупых дев крайне необычно: какой смысл брать светильники без масла? Разумеется, смысла в этом никакого нет, но вот здесь и надо понять, что этих дев, буквально носящихся со светильниками без масла, Иисус видел КАЖДЫЙ ДЕНЬ! И эти «глупые девы» имеют такое же отношение к «первому пришествию», как и ко «второму».
Наконец, невозможно рассуждать, что же символизирует масло, если начать с самого масла. Начинать, как я сказал, надо с ключевых образов. Ключевым образом здесь будет впечатляющий по своему содержанию образ СВЕТИЛЬНИКА БЕЗ МАСЛА. И понять этот образ можно только через его функцию: светильник без масла никому не нужен. Если светильник не может светить, то он лишается своей функции. Не надо отрывать «масло» от «светильника» и пытаться видеть в нем, «масле», указание на Духа Святого или на что-то иное в этом роде. Образ «работает» в его целостности («масло» отдельно никак «работать» не может). Кстати, попробуем заменить «масло» на «батарейки» или «аккумулятор». Останется ли желание видеть за этим образом Духа Святого?
Итак, мы выяснили, что самой притчи не существовало бы без этого центрального впечатляющего образа – «светильник без масла». «Девы» тоже важны, но, похоже, мало кто задумывается о том, что размышлять здесь надо не о существительном (девы), а о прилагательных (глупые и умные – в современном переводе). Поразительно то, что Иисус использует эпитеты, которые Церковь, похоже, выкинула из своего лексикона. Для нас сегодня глупость – не грех, а ум – не добродетель. И напрасно!
Иисус не называет дев «духовными» и «недуховными», «религиозными» и «нерелигиозными». Он называет их умными и глупыми!
И обратим внимание на то, как это «работает» вместе с центральным образом светильника без масла: носиться со светильником, который не может светить, – это ГЛУПОСТЬ.
И вот, наконец, еще одна догадка, которой я хочу поделиться: нас вводит в заблуждение собственная попытка толковать эту притчу в «религиозном», «клерикальном» духе – отсюда все эти неконструктивные рассуждения о девах как «Церкви» или «не-Церкви», о Святом Духе под видом масла и т. д. Глупость и ум – совершенно не религиозные и не клерикальные категории. Это категории универсальные и глобальные. И глубину этой притчи мы увидим тогда, когда постараемся понять ее универсально и глобально.
Проблема в том, что люди живут НЕРАЗУМНО. Иисус видел эту тотальную неразумность, этих дев, носящихся со светильниками, которые не могут светить. Кто такие книжник и фарисей? Это люди как бы и религиозные, как бы и благочестивые, но в этом благочестии нет никакого смысла. Кстати, если уж и говорить в связи с данной притчей о религии, то явно придется признать, что глупые девы, скорее, должны символизировать людей именно религиозных, но только здесь уже сама религия будет тем светильником, который лишен масла.
Наконец, невозможно рассуждать, что же символизирует масло, если начать с самого масла. Начинать, как я сказал, надо с ключевых образов. Ключевым образом здесь будет впечатляющий по своему содержанию образ СВЕТИЛЬНИКА БЕЗ МАСЛА. И понять этот образ можно только через его функцию: светильник без масла никому не нужен. Если светильник не может светить, то он лишается своей функции. Не надо отрывать «масло» от «светильника» и пытаться видеть в нем, «масле», указание на Духа Святого или на что-то иное в этом роде. Образ «работает» в его целостности («масло» отдельно никак «работать» не может). Кстати, попробуем заменить «масло» на «батарейки» или «аккумулятор». Останется ли желание видеть за этим образом Духа Святого?
Итак, мы выяснили, что самой притчи не существовало бы без этого центрального впечатляющего образа – «светильник без масла». «Девы» тоже важны, но, похоже, мало кто задумывается о том, что размышлять здесь надо не о существительном (девы), а о прилагательных (глупые и умные – в современном переводе). Поразительно то, что Иисус использует эпитеты, которые Церковь, похоже, выкинула из своего лексикона. Для нас сегодня глупость – не грех, а ум – не добродетель. И напрасно!
Иисус не называет дев «духовными» и «недуховными», «религиозными» и «нерелигиозными». Он называет их умными и глупыми!
И обратим внимание на то, как это «работает» вместе с центральным образом светильника без масла: носиться со светильником, который не может светить, – это ГЛУПОСТЬ.
И вот, наконец, еще одна догадка, которой я хочу поделиться: нас вводит в заблуждение собственная попытка толковать эту притчу в «религиозном», «клерикальном» духе – отсюда все эти неконструктивные рассуждения о девах как «Церкви» или «не-Церкви», о Святом Духе под видом масла и т. д. Глупость и ум – совершенно не религиозные и не клерикальные категории. Это категории универсальные и глобальные. И глубину этой притчи мы увидим тогда, когда постараемся понять ее универсально и глобально.
Проблема в том, что люди живут НЕРАЗУМНО. Иисус видел эту тотальную неразумность, этих дев, носящихся со светильниками, которые не могут светить. Кто такие книжник и фарисей? Это люди как бы и религиозные, как бы и благочестивые, но в этом благочестии нет никакого смысла. Кстати, если уж и говорить в связи с данной притчей о религии, то явно придется признать, что глупые девы, скорее, должны символизировать людей именно религиозных, но только здесь уже сама религия будет тем светильником, который лишен масла.
Но посмотрим и на нашу действительность. Люди озабочены ВИДИМОСТЬЮ, за которой очень часто ничего не стоит. С детства и юности человек учится тому, что в учебе важна оценка (то есть видимость). Потом он учится ИЗОБРАЖАТЬ ВИДИМОСТЬ работы, видимость семейного благополучия, видимость веры, видимость служения, видимость собственной добропорядочности, видимость жизни. И церковь может пытаться изображать видимость Церкви. И человек самым наивным образом привыкает полагаться на светильники, которые не могут светить.
Все это называется НЕУМНАЯ жизнь.
Но интересно, что глупые девы иногда все-таки начинают посматривать, вероятно с завистью, на дев умных. Именно в этом смысл диалога в притче между ними. Невозможно вечно обманываться по поводу своего бесполезного «светильника». И ответ умных дев не должен нас удивлять. Как можно поделиться маслом? Как можно научить кого-то ЖИТЬ РАЗУМНО? Как можно достучаться до человека, убивающего свою жизнь на ВИДИМОСТЬ? Если ты был настолько глуп, что полагался на светильник, который не может светить, то кто тебе поможет? Воистину, один у нас Учитель – Христос. Если от Него не научимся – никто не научит.
И есть смысл подумать о том, что когда говорится «притча о Царстве» – подразумевается, что она не о «религии», а о жизни…
P.S. К этой старой проповеди (ибо она написана несколько лет назад) я бы добавил сегодня следующее. О некоторых людях говорят: неплохой он человек, но чего-то ему не хватает. И всегда оказывается, что это неуловимое «чего-то» – не просто какая-то мелочь, а нечто принципиально важное, без чего всё остальное теряет смысл. Когда ночью девы проснулись, самое важное для них были горящие светильники. Но у некоторых они не горели. Светильники есть у всех. Всем дана жизнь и у всех в этой жизни есть предназначение. Светильник должен гореть. Лодка должна плавать. Врач должен лечить. Учитель должен учить. У всех есть какие-то таланты и какие-то способности. И в некие ключевые моменты требуется, чтобы то, что тебе дано, – «работало», причем правильно.
Зададим следующие риторические вопросы. Светильник должен светить или чадить и тухнуть? Лодка должна плавать или тонуть? Врач должен лечить или калечить? Учитель должен учить или оболванивать?
Наша притча – о Царстве Божьем. В Царстве Божьем всё работает правильно, чего нельзя сказать о царстве сатанинском, где те, кто должен служить народу и защищать его, – его угнетают и уничтожают, ибо извращено самое главное – замысел о порядке вещей и предназначение человека. Соответственно один из главных способов противостояния царству сатанинскому – выполнение своего предназначения в его неискаженной подлинности.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Все это называется НЕУМНАЯ жизнь.
Но интересно, что глупые девы иногда все-таки начинают посматривать, вероятно с завистью, на дев умных. Именно в этом смысл диалога в притче между ними. Невозможно вечно обманываться по поводу своего бесполезного «светильника». И ответ умных дев не должен нас удивлять. Как можно поделиться маслом? Как можно научить кого-то ЖИТЬ РАЗУМНО? Как можно достучаться до человека, убивающего свою жизнь на ВИДИМОСТЬ? Если ты был настолько глуп, что полагался на светильник, который не может светить, то кто тебе поможет? Воистину, один у нас Учитель – Христос. Если от Него не научимся – никто не научит.
И есть смысл подумать о том, что когда говорится «притча о Царстве» – подразумевается, что она не о «религии», а о жизни…
P.S. К этой старой проповеди (ибо она написана несколько лет назад) я бы добавил сегодня следующее. О некоторых людях говорят: неплохой он человек, но чего-то ему не хватает. И всегда оказывается, что это неуловимое «чего-то» – не просто какая-то мелочь, а нечто принципиально важное, без чего всё остальное теряет смысл. Когда ночью девы проснулись, самое важное для них были горящие светильники. Но у некоторых они не горели. Светильники есть у всех. Всем дана жизнь и у всех в этой жизни есть предназначение. Светильник должен гореть. Лодка должна плавать. Врач должен лечить. Учитель должен учить. У всех есть какие-то таланты и какие-то способности. И в некие ключевые моменты требуется, чтобы то, что тебе дано, – «работало», причем правильно.
Зададим следующие риторические вопросы. Светильник должен светить или чадить и тухнуть? Лодка должна плавать или тонуть? Врач должен лечить или калечить? Учитель должен учить или оболванивать?
Наша притча – о Царстве Божьем. В Царстве Божьем всё работает правильно, чего нельзя сказать о царстве сатанинском, где те, кто должен служить народу и защищать его, – его угнетают и уничтожают, ибо извращено самое главное – замысел о порядке вещей и предназначение человека. Соответственно один из главных способов противостояния царству сатанинскому – выполнение своего предназначения в его неискаженной подлинности.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Ассоциация христианских евхаристических общин (нем. Vereinigung der eucharistischen christlichen Gemeinden) появилась в 2014 году. Движение альтернативного православия, вышедшее в публичное поле на постсоветском пространстве после установления свободы совести предоставило возможность осуществить реформы административного управления и литургической практики Церкви, соответствующие ее Преданию доконстантиновского периода и отвечающие потребностям современной, постконстантиновской эпохи.
В своем видении мы преемствуем взглядам священноисповедника Глеба Якунина, который выступал за свободу Церкви от опеки государства и вмешательства спецслужб в ее жизнь, отстаивал необходимость возрождения женатого епископата, хозяйственной и административной независимости поместных общин и установления женского священства.
Многие взгляды отца Глеба опережали свое время, за что он подвергался обвинению в протестантизме, хотя все отстаиваемые им принципы и решения лежат в русле традиции и не противоречат православной вере. Двигаясь по пути обновления, мы приняли радикально экуменическое и либеральное вероучение, сформировав нашу Церковь как свободный союз самоуправляемых общин, объединенных общими основами веры, взаимным признанием и евхаристической Чашей.
Непосредственными основателями Ассоциации стали священники и лидеры общин Виталий Рысев, Илья Рывкин, Дмитрий Хабаров, Илья Морозов и Виктор Гусляков. Вскоре после принятия в качестве автономного диоцеза под омофор Кельтской церкви Германии и первой епископской хиротонии к нам присоединились Александр Дубровский, Александр Хмелев и Ассоциация обрела свое уникальное лицо и узнаваемый голос в христианском сообществе на территории бывших союзных республик и в эмигрантской русскоязычной среде Европы.
Отличительными особенностями нашей екклесиологической модели являются кафолическое апостольское преемство рукоположений, экстерриториально-поместный характер общин и осуществление некоторых идей движения «Появляющейся церкви» (Emerging church). В частности, мы отдаем приоритет нарративному богословию перед схоластическим, принципу инклюзивности перед формальным членством, многообразию литургических форм и богословских школ перед тоталитарным единомыслием и обрядовой унификацией.
Принимая переход к постконстантиновской эпохе истории Церкви как волю Божью, мы вновь обретаем свободу и гибкость общественно-религиозного движения, каким и было раннее христианство до его интеграции в машину империи, сохраняем плоды различных стилей и школ благочестия и богомыслия, созревшие за 2000 лет на ветвях единого древа жизни во Христе и уповаем на водительство Духа Святого в следовании Пути Господа Иисуса Христа.
В своем видении мы преемствуем взглядам священноисповедника Глеба Якунина, который выступал за свободу Церкви от опеки государства и вмешательства спецслужб в ее жизнь, отстаивал необходимость возрождения женатого епископата, хозяйственной и административной независимости поместных общин и установления женского священства.
Многие взгляды отца Глеба опережали свое время, за что он подвергался обвинению в протестантизме, хотя все отстаиваемые им принципы и решения лежат в русле традиции и не противоречат православной вере. Двигаясь по пути обновления, мы приняли радикально экуменическое и либеральное вероучение, сформировав нашу Церковь как свободный союз самоуправляемых общин, объединенных общими основами веры, взаимным признанием и евхаристической Чашей.
Непосредственными основателями Ассоциации стали священники и лидеры общин Виталий Рысев, Илья Рывкин, Дмитрий Хабаров, Илья Морозов и Виктор Гусляков. Вскоре после принятия в качестве автономного диоцеза под омофор Кельтской церкви Германии и первой епископской хиротонии к нам присоединились Александр Дубровский, Александр Хмелев и Ассоциация обрела свое уникальное лицо и узнаваемый голос в христианском сообществе на территории бывших союзных республик и в эмигрантской русскоязычной среде Европы.
Отличительными особенностями нашей екклесиологической модели являются кафолическое апостольское преемство рукоположений, экстерриториально-поместный характер общин и осуществление некоторых идей движения «Появляющейся церкви» (Emerging church). В частности, мы отдаем приоритет нарративному богословию перед схоластическим, принципу инклюзивности перед формальным членством, многообразию литургических форм и богословских школ перед тоталитарным единомыслием и обрядовой унификацией.
Принимая переход к постконстантиновской эпохе истории Церкви как волю Божью, мы вновь обретаем свободу и гибкость общественно-религиозного движения, каким и было раннее христианство до его интеграции в машину империи, сохраняем плоды различных стилей и школ благочестия и богомыслия, созревшие за 2000 лет на ветвях единого древа жизни во Христе и уповаем на водительство Духа Святого в следовании Пути Господа Иисуса Христа.
"Der Geist ist die Freiheit, die Freiheit des Seins, wie es ist. Diese Freiheit bedeutet insbesondere eine Unberechenbarkeit mittels des Wortes. Das Wort begleitet das Sein, schreitet ihm aber nicht voraus. Es sagt das Sein nicht voraus, sondern erklärt es. Das Sein des Seins bleibt frei." (Fr. Raimon Panikkar)
Vereinigte Apostolische Gemeinden bestehen aus Gläubigen an unseren Herrn und Erlöser Jesus Christus abgesehen von ihrem Wohnort.
Die Quelle unseres Glaubens ist die Offenbarung Gottes im Heiligen Geist durch die Bücher der Heiligen Schrift des Alten und Neuen Testamentes und der Tradition der Kirche: ihre historische Erfahrung, theologische und liturgische Erbe und sakramentale Leben.
Die kanonischen Bücher der Heiligen Schrift enthalten das Evangelium in seiner Fülle und Authentizität, sind der Stimmgabel der Kirchentradition, ihr organisches Teil, jedoch gelesen außerhalb der Tradition, können sie Urteile und Praktiken rechtfertigen, die mit dem Geist der Liebe und der Freiheit unvereinbar und deswegen unchristlich sind.
Die Kirchentradition ist das Leben des Heiligen Geistes in der Kirche, die selbst die Erfahrung des Lebens im Geiste des Evangeliums ist und durch die heiligen Menschen Gottes vom Herzen zu Herzen in der Gemeinschaft und in den Sakramenten übertragen wird. Diese Erfahrung, je nach kulturellen und historischen Gegebenheiten, findet sich in Formen der dogmatischen Lehren, asketischen Praktiken, liturgische Texten und theologische Systemen zum Ausdruck.
Wir erkennen sowohl westliche als auch östliche theologische und liturgische Erbe und glauben fest daran, dass keine menschliche Erfahrung und kein menschliches Urteil unumstreitbar und vollständig ist, und dass der Herr über sich selbst auf jeder beliebiger Weise Zeugnis ablegen kann.
So erkennen wir, dass nach seiner lebensrettenden Auferstehung und Himmelfahrt zum Vater offenbart sich unser Herr durch die von ihm gegründete Kirche weiter und das das wahre Erkenntnis über ihn selbst wird die Tradition der Kirche genannt. Gerade wegen seiner Geschichtlichkeit und Offenheit kann die Kirchentradition nicht eine unbestreitbare Autorität sein, und kann nicht die entgültige Antworten auf verschiedene Fragen enthalten. Darüber hinaus viel von dem, was heutzutage als die Kirchentradition genannt wird, sind nichts anderes, als eine Reihe von folksgebunden kulturellen Besonderheiten, Bräuchen oder sogar Aberglauben, die sowohl implizit als auch offen den grundlegenden Prinzipien des christlichen Glaubens und dem Geist des Evangeliums widersprechen können. So halten wir uns an gemeinsame und pragmatische Annäherung an die Tradition, die jene Elemente zu aktualisieren vermag, die in einer bestimmten Zeit und Ort dazu verhelfen können effektiv Gott und dem Nächsten zu dienen.
Als Fundamente der Kirchenlehre bekennen wir zwei historische Kirchenbekenntnisse, den Apostolischen und den Nicäno-Konstantinopolitanum, und Glaubensstatute der ersten vier ökumenischen Konzilien (Nicäa, Konstantinopel, Ephesus und Chalcedon). Dabei bedenken wir aber, dass jeder wahrer theologischer Urteil zeigt nur in die Richtung des Geheimnis, der lebendigen Erfahrung der Kirche, ersetzt sie aber nicht. Es gibt aber eine Sprache den Gläubigen und der Kirche Christi, sperrt sie aber nicht in den Grenzen ihrer eigenen Ausdruck ein. Wir glauben, dass die Lehre und Praxis der Nicht-Chalcedonischen apostolischen Kirchen unsere gemeinsame Hoffnung an den Herrn Jesus Christus, den Sohn Gottes, den vollkommenen Gott und vollkommenen Mensch, der Glaube an seine Menschwerdung, Leiden, Tod und Auferstehung zum Ausdruck bringt und ist der Würde nach gleich der Chalcedonischen Tradition ist.
Im Hinblick auf das obengenannte sind wir offen für eine Gemeinschaft in Gebet und Eucharistie mit anderen christlichen Kirchen, und glauben, dass keine historische, kulturelle und theologische Unterschiede die Verbindung in der Liebe Kinder Gottes stören können. Wir verkünden, dass der Dialog die Arbeit des Königreichs ist.
Vereinigte Apostolische Gemeinden bestehen aus Gläubigen an unseren Herrn und Erlöser Jesus Christus abgesehen von ihrem Wohnort.
Die Quelle unseres Glaubens ist die Offenbarung Gottes im Heiligen Geist durch die Bücher der Heiligen Schrift des Alten und Neuen Testamentes und der Tradition der Kirche: ihre historische Erfahrung, theologische und liturgische Erbe und sakramentale Leben.
Die kanonischen Bücher der Heiligen Schrift enthalten das Evangelium in seiner Fülle und Authentizität, sind der Stimmgabel der Kirchentradition, ihr organisches Teil, jedoch gelesen außerhalb der Tradition, können sie Urteile und Praktiken rechtfertigen, die mit dem Geist der Liebe und der Freiheit unvereinbar und deswegen unchristlich sind.
Die Kirchentradition ist das Leben des Heiligen Geistes in der Kirche, die selbst die Erfahrung des Lebens im Geiste des Evangeliums ist und durch die heiligen Menschen Gottes vom Herzen zu Herzen in der Gemeinschaft und in den Sakramenten übertragen wird. Diese Erfahrung, je nach kulturellen und historischen Gegebenheiten, findet sich in Formen der dogmatischen Lehren, asketischen Praktiken, liturgische Texten und theologische Systemen zum Ausdruck.
Wir erkennen sowohl westliche als auch östliche theologische und liturgische Erbe und glauben fest daran, dass keine menschliche Erfahrung und kein menschliches Urteil unumstreitbar und vollständig ist, und dass der Herr über sich selbst auf jeder beliebiger Weise Zeugnis ablegen kann.
So erkennen wir, dass nach seiner lebensrettenden Auferstehung und Himmelfahrt zum Vater offenbart sich unser Herr durch die von ihm gegründete Kirche weiter und das das wahre Erkenntnis über ihn selbst wird die Tradition der Kirche genannt. Gerade wegen seiner Geschichtlichkeit und Offenheit kann die Kirchentradition nicht eine unbestreitbare Autorität sein, und kann nicht die entgültige Antworten auf verschiedene Fragen enthalten. Darüber hinaus viel von dem, was heutzutage als die Kirchentradition genannt wird, sind nichts anderes, als eine Reihe von folksgebunden kulturellen Besonderheiten, Bräuchen oder sogar Aberglauben, die sowohl implizit als auch offen den grundlegenden Prinzipien des christlichen Glaubens und dem Geist des Evangeliums widersprechen können. So halten wir uns an gemeinsame und pragmatische Annäherung an die Tradition, die jene Elemente zu aktualisieren vermag, die in einer bestimmten Zeit und Ort dazu verhelfen können effektiv Gott und dem Nächsten zu dienen.
Als Fundamente der Kirchenlehre bekennen wir zwei historische Kirchenbekenntnisse, den Apostolischen und den Nicäno-Konstantinopolitanum, und Glaubensstatute der ersten vier ökumenischen Konzilien (Nicäa, Konstantinopel, Ephesus und Chalcedon). Dabei bedenken wir aber, dass jeder wahrer theologischer Urteil zeigt nur in die Richtung des Geheimnis, der lebendigen Erfahrung der Kirche, ersetzt sie aber nicht. Es gibt aber eine Sprache den Gläubigen und der Kirche Christi, sperrt sie aber nicht in den Grenzen ihrer eigenen Ausdruck ein. Wir glauben, dass die Lehre und Praxis der Nicht-Chalcedonischen apostolischen Kirchen unsere gemeinsame Hoffnung an den Herrn Jesus Christus, den Sohn Gottes, den vollkommenen Gott und vollkommenen Mensch, der Glaube an seine Menschwerdung, Leiden, Tod und Auferstehung zum Ausdruck bringt und ist der Würde nach gleich der Chalcedonischen Tradition ist.
Im Hinblick auf das obengenannte sind wir offen für eine Gemeinschaft in Gebet und Eucharistie mit anderen christlichen Kirchen, und glauben, dass keine historische, kulturelle und theologische Unterschiede die Verbindung in der Liebe Kinder Gottes stören können. Wir verkünden, dass der Dialog die Arbeit des Königreichs ist.
Wir glauben, dass trotz aller historischen Trennung der Kirche Christi in seiner Vielfalt vereint ist, da "ein HERR, ein Glaube, eine Taufe; ein Gott und Vater unser aller, der da ist über euch allen und durch euch alle und in euch allen". Wir glauben, dass unsere Gemeinden Teil der universalen Kirche sind - des Leibes Christi.
Im historischen Streit um den Vorrang: des Papstes, des kollektiven Papstes (Konzil), eine Einrichtung des Schriftes oder der Tradition – setzen wir uns stark für das Primat des Gewissens, nach dem Wort des heiligen Augustinus: "Liebe Gott und tun, was Sie wollen!"
Wir glauben und bekennen, dass die Grundlage aller Sakramente das Geheimnis des Glaubens ist, das die Gläubigen in Gemeinschaft mit Gott und miteinander ermöglicht. Als die perfekte Ausführung des Geheimnisses des Glaubens erkennen die heilige Eucharistie an. Sie ist die Quelle und Erfüllung aller Gaben der Gnade in der Kirche, die Verwirklichung der Ewigkeit, der Himmel auf Erden. Da zu verschiedener Zeit verschiedener Anzahl der Sakramente in der Kirche genannt wurde, akzeptieren wir, ohne darüber zu streiten, sieben traditionellen Sakramente (Taufe, Firmung, Eucharistie, Buße, Priestertum, heilige Salbung, Heirat) leugnet aber nicht den Wert des Sakraments der Annahme der Mönchsgelübde. Wir erinnern uns daran, dass der Geist nie aufhört, neue Formen zu schaffen, und dass, historisch gesehen, "das Christentum erst am Anfang ist" (Fr Alexander Men).
Wir glauben, dass wir die apostolische Sukzession durch die fortgesetzte Weihe von Bischöfen selbst von den Aposteln Christi haben. Wir akzeptieren drei Stufen des Priestertums (Bischof, Presbyter, Diakon) als gleich der Würde und der Gnade nach, aber verschieden in ihrer Zielen des Dienstes. Eingedenk der Tatsache, dass die Wahrheit von Herz zu Herz übergeben wird, und einzig wahre Hierarchie in der Kirche die Hierarchie des Vertrauens ist, legen wir aufeinander keinen Last auf, mit Ausnahme einer Bitte dem Gott auf irgendeiner Weise mit den gegebenen Gaben, Talente und Kräfte zu dienen. Wie es im ersten Jahrhundert der apostolischen Predigt war, bleiben wir in einer gewissen Unterschied unserer theologischen Ansichten und ergänzen und gegenseitig damit.
Da wir das Primat des Gewissens bekennen, glauben wir, dass niemand in Christi unterdrückt oder privilegiert auf Grund seiner Herkunft, sozialen Status, Rasse, Geschlechtes oder sexueller Orientierung sein kann.
Wir üben Respekt gegenüber allen Manifestationen der Liebe zwischen den Menschen, als eines großen Geschenkes Gottes und lehnen das Eingreifen in die Privatsphäre anderer Leuten vor allem unter dem Deckmantel der Religion entschieden ab. Im Anschluss an die Tradition des östlichen Christentums glauben wir, dass die Barmherzigkeit über das Gericht triumphiert, akzeptieren eine Ehe für Geschieden und zelebrieren eine Eheschließung zwischen einem Manne und einer Frau.
Wir lassen eine Frauenordination für den kirchlichen Dienst zu, praktizieren wie die zölibatäre als auch verheiratete Geistlichkeit im bischöflichen Dienst einschließlich.
Wir verzichten von jedem finanziellen Vorteil aus dem christlichen Dienst und erinnern uns daran dass man nicht Gott und dem Mammon gleichzeitig dienen kann.
Wir glauben, dass dank der Vorsehung Gottes unser Gemeinschaft selbst der Selbstverwaltung der Gemeinden dient. Jede Gemeinde ist absolut frei in allen ihren inneren Angelegenheiten und entscheidet selbst, nach welchem Ritus und in welcher Sprache sie den Gottesdienst feiert.
Vereinigung der eucharistischen christlichen Gemeinden 2015
Im historischen Streit um den Vorrang: des Papstes, des kollektiven Papstes (Konzil), eine Einrichtung des Schriftes oder der Tradition – setzen wir uns stark für das Primat des Gewissens, nach dem Wort des heiligen Augustinus: "Liebe Gott und tun, was Sie wollen!"
Wir glauben und bekennen, dass die Grundlage aller Sakramente das Geheimnis des Glaubens ist, das die Gläubigen in Gemeinschaft mit Gott und miteinander ermöglicht. Als die perfekte Ausführung des Geheimnisses des Glaubens erkennen die heilige Eucharistie an. Sie ist die Quelle und Erfüllung aller Gaben der Gnade in der Kirche, die Verwirklichung der Ewigkeit, der Himmel auf Erden. Da zu verschiedener Zeit verschiedener Anzahl der Sakramente in der Kirche genannt wurde, akzeptieren wir, ohne darüber zu streiten, sieben traditionellen Sakramente (Taufe, Firmung, Eucharistie, Buße, Priestertum, heilige Salbung, Heirat) leugnet aber nicht den Wert des Sakraments der Annahme der Mönchsgelübde. Wir erinnern uns daran, dass der Geist nie aufhört, neue Formen zu schaffen, und dass, historisch gesehen, "das Christentum erst am Anfang ist" (Fr Alexander Men).
Wir glauben, dass wir die apostolische Sukzession durch die fortgesetzte Weihe von Bischöfen selbst von den Aposteln Christi haben. Wir akzeptieren drei Stufen des Priestertums (Bischof, Presbyter, Diakon) als gleich der Würde und der Gnade nach, aber verschieden in ihrer Zielen des Dienstes. Eingedenk der Tatsache, dass die Wahrheit von Herz zu Herz übergeben wird, und einzig wahre Hierarchie in der Kirche die Hierarchie des Vertrauens ist, legen wir aufeinander keinen Last auf, mit Ausnahme einer Bitte dem Gott auf irgendeiner Weise mit den gegebenen Gaben, Talente und Kräfte zu dienen. Wie es im ersten Jahrhundert der apostolischen Predigt war, bleiben wir in einer gewissen Unterschied unserer theologischen Ansichten und ergänzen und gegenseitig damit.
Da wir das Primat des Gewissens bekennen, glauben wir, dass niemand in Christi unterdrückt oder privilegiert auf Grund seiner Herkunft, sozialen Status, Rasse, Geschlechtes oder sexueller Orientierung sein kann.
Wir üben Respekt gegenüber allen Manifestationen der Liebe zwischen den Menschen, als eines großen Geschenkes Gottes und lehnen das Eingreifen in die Privatsphäre anderer Leuten vor allem unter dem Deckmantel der Religion entschieden ab. Im Anschluss an die Tradition des östlichen Christentums glauben wir, dass die Barmherzigkeit über das Gericht triumphiert, akzeptieren eine Ehe für Geschieden und zelebrieren eine Eheschließung zwischen einem Manne und einer Frau.
Wir lassen eine Frauenordination für den kirchlichen Dienst zu, praktizieren wie die zölibatäre als auch verheiratete Geistlichkeit im bischöflichen Dienst einschließlich.
Wir verzichten von jedem finanziellen Vorteil aus dem christlichen Dienst und erinnern uns daran dass man nicht Gott und dem Mammon gleichzeitig dienen kann.
Wir glauben, dass dank der Vorsehung Gottes unser Gemeinschaft selbst der Selbstverwaltung der Gemeinden dient. Jede Gemeinde ist absolut frei in allen ihren inneren Angelegenheiten und entscheidet selbst, nach welchem Ritus und in welcher Sprache sie den Gottesdienst feiert.
Vereinigung der eucharistischen christlichen Gemeinden 2015
«Новое таинство»
Мф 25:31-46
Когда придет Сын Человеческий во славе Своей и с Ним все Его ангелы, сядет Он на Свой царский престол, и будут собраны перед Ним все народы, и Он отделит их друг от друга, как пастух отделяет овечье стадо от козьего. Он поставит овец по правую, а козлов по левую сторону. И скажет Царь стоящим справа от Него: „Придите все, кого благословил Отец Мой! Владейте Царством, приготовленным для вас от сотворения мира. Ибо Я был голоден — и вы дали Мне есть, жаждал — и вы дали Мне пить, пришлым был — и вы приютили Меня, был наг — и вы одели Меня, болен был — и вы посетили Меня, в тюрьме был — и вы навестили Меня“. Тогда праведные спросят Его: „Господи! Когда мы видели Тебя голодным и накормили? Когда жаждавшего Тебя напоили мы? Когда мы видели Тебя пришлым и приютили или нагого одели Тебя? Когда мы навещали Тебя больного или в тюрьме посетили Тебя?“ И ответит им Царь: „Скажу Я вам, сделав это одному из братьев Моих меньших, вы сделали это Мне“. А тем, кто по левую сторону, скажет Он: „Уйдите прочь от Меня, проклятье на себя навлекшие. Ступайте в вечный огонь, приготовленный дьяволу и ангелам его! Ибо Я был голоден — вы не дали Мне есть, жаждал — вы не напоили Меня, пришлым был — вы не приютили Меня, нагим Я был — вы не одели Меня, был болен и был в тюрьме — вы не навестили Меня“. Они же спросят Его: „Господи, когда же мы видели Тебя голодным, жаждущим, пришлым, нагим, больным или в тюрьме — и не позаботились о Тебе?“ Тогда Он ответит им: „Скажу Я вам, не сделав этого для одного из Моих меньших братьев, вы не сделали этого и для Меня“. И пойдут они прочь: удел таковых — наказание вечное, а праведных — вечная жизнь».
В это воскресенье западная церковь празднует торжество Христа – Царя Вселенной.
Знаменательно, что Сын Человеческий в прочитанной притче называется Царем. В современной культуре раздаются голоса, провозглашающие устаревание библейского языка. Некоторые сегодня с напряжением воспринимают наименование Бога Отцом, а Христа – Царем. Предполагается, что это древний патриархальный язык, вводящий современного человека в заблуждение. Сразу скажу, что я не из тех людей, кто может хоть как-то возмутиться чьим-то желанием называть Бога не Отцом, а Матерью. Отношусь к этому более чем спокойно. Кроме того, чисто теоретически устаревание тех или иных способов языкового выражения действительно может происходить. Вопрос в том, действительно ли библейский язык настолько радикально устарел, что нужно предпринимать какие-то из ряда вон выходящие шаги для его обновления.
Действительно ли наш современник не сможет извлечь из эпитета «Царь» в приведенном отрывке ничего актуального? Покажем, что это не так.
Названный эпитет вообще имеет принципиальное значение именно в данной притче. Для современников Иисуса это слово звучало в таком контексте вызывающе и парадоксально. (И мы увидим, что и для наших современников ничто не изменилось.) Царь – носитель некоей самоценной власти, а служение царю – служение ему именно «исходя из» самоценности и «самозаданности» этой власти. Парадоксальность образности притчи в том, что Иисус показывает: служение Господу – это служение слабым, униженным, обиженным, нуждающимся. Получается, что подлинное служение Господу как Царю – это КАК БЫ вообще служение не Ему, а этим обездоленным. И те, кто стоит по правую руку от Него, и те, кто по левую, одинаково удивляются. Подлинное служение Господу осуществляется там, где никакого Царя, со всеми царскими атрибутами, как бы не видно!
Эта притча Иисуса, как и многие другие, рассчитана на своеобразный слом стереотипов. Где вы видели царя, который говорит: «Служение мне – это служение НЕ мне, не моему величию, не моей власти, а униженным и обездоленным»?
Мф 25:31-46
Когда придет Сын Человеческий во славе Своей и с Ним все Его ангелы, сядет Он на Свой царский престол, и будут собраны перед Ним все народы, и Он отделит их друг от друга, как пастух отделяет овечье стадо от козьего. Он поставит овец по правую, а козлов по левую сторону. И скажет Царь стоящим справа от Него: „Придите все, кого благословил Отец Мой! Владейте Царством, приготовленным для вас от сотворения мира. Ибо Я был голоден — и вы дали Мне есть, жаждал — и вы дали Мне пить, пришлым был — и вы приютили Меня, был наг — и вы одели Меня, болен был — и вы посетили Меня, в тюрьме был — и вы навестили Меня“. Тогда праведные спросят Его: „Господи! Когда мы видели Тебя голодным и накормили? Когда жаждавшего Тебя напоили мы? Когда мы видели Тебя пришлым и приютили или нагого одели Тебя? Когда мы навещали Тебя больного или в тюрьме посетили Тебя?“ И ответит им Царь: „Скажу Я вам, сделав это одному из братьев Моих меньших, вы сделали это Мне“. А тем, кто по левую сторону, скажет Он: „Уйдите прочь от Меня, проклятье на себя навлекшие. Ступайте в вечный огонь, приготовленный дьяволу и ангелам его! Ибо Я был голоден — вы не дали Мне есть, жаждал — вы не напоили Меня, пришлым был — вы не приютили Меня, нагим Я был — вы не одели Меня, был болен и был в тюрьме — вы не навестили Меня“. Они же спросят Его: „Господи, когда же мы видели Тебя голодным, жаждущим, пришлым, нагим, больным или в тюрьме — и не позаботились о Тебе?“ Тогда Он ответит им: „Скажу Я вам, не сделав этого для одного из Моих меньших братьев, вы не сделали этого и для Меня“. И пойдут они прочь: удел таковых — наказание вечное, а праведных — вечная жизнь».
В это воскресенье западная церковь празднует торжество Христа – Царя Вселенной.
Знаменательно, что Сын Человеческий в прочитанной притче называется Царем. В современной культуре раздаются голоса, провозглашающие устаревание библейского языка. Некоторые сегодня с напряжением воспринимают наименование Бога Отцом, а Христа – Царем. Предполагается, что это древний патриархальный язык, вводящий современного человека в заблуждение. Сразу скажу, что я не из тех людей, кто может хоть как-то возмутиться чьим-то желанием называть Бога не Отцом, а Матерью. Отношусь к этому более чем спокойно. Кроме того, чисто теоретически устаревание тех или иных способов языкового выражения действительно может происходить. Вопрос в том, действительно ли библейский язык настолько радикально устарел, что нужно предпринимать какие-то из ряда вон выходящие шаги для его обновления.
Действительно ли наш современник не сможет извлечь из эпитета «Царь» в приведенном отрывке ничего актуального? Покажем, что это не так.
Названный эпитет вообще имеет принципиальное значение именно в данной притче. Для современников Иисуса это слово звучало в таком контексте вызывающе и парадоксально. (И мы увидим, что и для наших современников ничто не изменилось.) Царь – носитель некоей самоценной власти, а служение царю – служение ему именно «исходя из» самоценности и «самозаданности» этой власти. Парадоксальность образности притчи в том, что Иисус показывает: служение Господу – это служение слабым, униженным, обиженным, нуждающимся. Получается, что подлинное служение Господу как Царю – это КАК БЫ вообще служение не Ему, а этим обездоленным. И те, кто стоит по правую руку от Него, и те, кто по левую, одинаково удивляются. Подлинное служение Господу осуществляется там, где никакого Царя, со всеми царскими атрибутами, как бы не видно!
Эта притча Иисуса, как и многие другие, рассчитана на своеобразный слом стереотипов. Где вы видели царя, который говорит: «Служение мне – это служение НЕ мне, не моему величию, не моей власти, а униженным и обездоленным»?
Оказывается, использование эпитета «Царь» в притче – принципиально важно. Потому что это один из тех эпизодов, где Царство Божье и царство века сего противопоставляются. Для земного царя вполне «нормально» требовать такого служения себе, которое не только не подразумевает заботу о несчастных, но предполагает и всяческое унижение и уничтожение этих несчастных. И остюда – отличие подлинного Царя, то есть Христа, и лжецарей, то есть антихристов, которые ради своей власти вполне способны дойти до невиданного цинизма в деле попрания человеческой жизни и человеческого достоинства, что мы и наблюдаем.
Однако это еще не всё. Дело в том, что весь контекст христианского вероучения заставляет нас задуматься о том, что в этой притче мы имеем дело не просто с удачным риторическим построением. Отождествление Христом себя со страждущими – не риторический прием. Для начала я бы хотел сказать, что важно именно отождествление во СТРАЖДУЩИМИ. Царь Вселенной видит себя в них, а не в ком-то еще (например, не в носителях земной власти и не в обладателях земного благополучия). И это непосредственно связано с вопросом о том, почему вообще такое отождествление возможно и почему здесь нечто большее, чем риторический прием.
Боговоплощение – это нисхождение. Это не триумфальный въезд в мир людей на небесной колеснице. Это рождение в хлеву и проживание подлинной человеческой жизни. Это нисхождение до глубин нищеты человеческого бытия, до глубин смерти и глубин ада. Поэтому отождествление с жаждущими, алчущими, больными и заключенными в тюрьму – принципиально.
И столь же принципиально то, что принятие или отвержение этих несчастных есть подлинное (а не фигуральное) принятие или отвержение Христа. Здесь происходит то же, что происходит в таинстве: в Причастии мы принимаем хлеб и вино, которые выглядят именно как хлеб и вино, но при этом мы подлинно встречаемся со Христом. Больной и заключенный выглядят как больной и заключенный, а не как восседающий на троне царь. Но здесь происходит такая же подлинная встреча со Христом.
Мы видим сегодня в Беларуси, что люди буквально возжаждали помогать – голодному, больному, заключенному… А возжаждали, в том числе, потому что во всей полноте узрели глубину антихристова цинизма, требующего во имя своей власти отвержения (и самоотвержения) всего человеческого в человеке. Стремление нашего современника к голодному, жаждущему, обиженному – это неосознанное (в большом числе случаев именно неосознанное) стремление к Богу. Люди религиозные молились и мечтали о духовном пробуждении Беларуси, но мыслили это пробуждение в категориях именно религиозных. Но произошло нечто большее. Произошло «новое таинство», таинство, не описанное в учебниках по литургическому богословию. Не все понимают, как всё происходящее соотносится с историей Христа. Не все понимают, с КЕМ они встречаются в лице страдающих и нуждающихся. Не так скоро это будет осознанно в религиозных категориях. Но то, что происходит, – подлинное таинство, созидающее народ как духовное сообщество.
Но нельзя не сказать и о тех, кто по другую сторону от трона. В притче снискавшими проклятие называются те, что просто не помог несчастным. А что мы скажем о тех, кто совершенно сознательно несчастных преследовал? Причем, вполне возможно, что выполнение этих профессиональных обязанностей по издевательству над несчастными привычно сочеталось с посещением церкви по воскресеньям и с религиозными словесами… Мы слишком долго слушали фразы типа «ну вы же всё понимаете». Нет, в определенный момент глубина нравственного падения оказывается недоступной для понимания здоровым сознанием. С другой стороны, хотя понять это зачастую невозможно, но посочувствовать (хоть в каком-то значении этого слова) людям, дошедшим до такой степени беспамятства, нужно постараться. Посочувствовать в смысле осознания той меры зла, которую они сами выбрали как свой удел, свою судьбу. И здесь уже иначе начинаешь воспринимать всякие рассуждения о «наказании вечном». Человек выбирает то, что он выбирает…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Однако это еще не всё. Дело в том, что весь контекст христианского вероучения заставляет нас задуматься о том, что в этой притче мы имеем дело не просто с удачным риторическим построением. Отождествление Христом себя со страждущими – не риторический прием. Для начала я бы хотел сказать, что важно именно отождествление во СТРАЖДУЩИМИ. Царь Вселенной видит себя в них, а не в ком-то еще (например, не в носителях земной власти и не в обладателях земного благополучия). И это непосредственно связано с вопросом о том, почему вообще такое отождествление возможно и почему здесь нечто большее, чем риторический прием.
Боговоплощение – это нисхождение. Это не триумфальный въезд в мир людей на небесной колеснице. Это рождение в хлеву и проживание подлинной человеческой жизни. Это нисхождение до глубин нищеты человеческого бытия, до глубин смерти и глубин ада. Поэтому отождествление с жаждущими, алчущими, больными и заключенными в тюрьму – принципиально.
И столь же принципиально то, что принятие или отвержение этих несчастных есть подлинное (а не фигуральное) принятие или отвержение Христа. Здесь происходит то же, что происходит в таинстве: в Причастии мы принимаем хлеб и вино, которые выглядят именно как хлеб и вино, но при этом мы подлинно встречаемся со Христом. Больной и заключенный выглядят как больной и заключенный, а не как восседающий на троне царь. Но здесь происходит такая же подлинная встреча со Христом.
Мы видим сегодня в Беларуси, что люди буквально возжаждали помогать – голодному, больному, заключенному… А возжаждали, в том числе, потому что во всей полноте узрели глубину антихристова цинизма, требующего во имя своей власти отвержения (и самоотвержения) всего человеческого в человеке. Стремление нашего современника к голодному, жаждущему, обиженному – это неосознанное (в большом числе случаев именно неосознанное) стремление к Богу. Люди религиозные молились и мечтали о духовном пробуждении Беларуси, но мыслили это пробуждение в категориях именно религиозных. Но произошло нечто большее. Произошло «новое таинство», таинство, не описанное в учебниках по литургическому богословию. Не все понимают, как всё происходящее соотносится с историей Христа. Не все понимают, с КЕМ они встречаются в лице страдающих и нуждающихся. Не так скоро это будет осознанно в религиозных категориях. Но то, что происходит, – подлинное таинство, созидающее народ как духовное сообщество.
Но нельзя не сказать и о тех, кто по другую сторону от трона. В притче снискавшими проклятие называются те, что просто не помог несчастным. А что мы скажем о тех, кто совершенно сознательно несчастных преследовал? Причем, вполне возможно, что выполнение этих профессиональных обязанностей по издевательству над несчастными привычно сочеталось с посещением церкви по воскресеньям и с религиозными словесами… Мы слишком долго слушали фразы типа «ну вы же всё понимаете». Нет, в определенный момент глубина нравственного падения оказывается недоступной для понимания здоровым сознанием. С другой стороны, хотя понять это зачастую невозможно, но посочувствовать (хоть в каком-то значении этого слова) людям, дошедшим до такой степени беспамятства, нужно постараться. Посочувствовать в смысле осознания той меры зла, которую они сами выбрали как свой удел, свою судьбу. И здесь уже иначе начинаешь воспринимать всякие рассуждения о «наказании вечном». Человек выбирает то, что он выбирает…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Ис 63:16–64:8
«Для чего, Господи, Ты попустил нам совратиться с путей Твоих, ожесточиться сердцу нашему…»
В читаемом в первое воскресенье Адвента отрывке из Книги пророка Исаии мое внимание обратил на себя процитированный отрывок из 17-го стиха 63-й главы. «Для чего, Господи, Ты попустил» – это ведь вообще часто задаваемый вопрос. Но этот вопрос в устах великих пророков и в устах людей, поверхностно (или вообще крайне скептически) относящихся к Богу и вере в Него, имеет совершенно разное продолжение. Вторая из названных категорий формулирует вопрос так: для чего, Господи, Ты допустил ту или иную беду, для чего Ты позволил тем или иным людям так грешить? А великий пророк спрашивает то, о чем нам и в голову не приходит спросить: для чего Ты НАМ позволил так грешить?
Удивительно, что в подавляющем большинстве случаев люди задают подобные вопросы по отношению к чему угодно и кому угодно, но только не к себе и своим грехам. Человек верующий должен пересмотреть смысл и содержание подобного вопрошания. Если задавать этот вопрос не о чьих-то грехах, а о своих, то и смысл появится.
Ибо когда речь идет о КАКИХ-ТО ДРУГИХ людях с их грехами, то и сам вопрос – чистая риторика. Но если спрашивать о себе, вопрос перестает быть риторическим. И смысл уже не только в том, чтобы задать вопрос, но и в том, чтобы услышать ответ. А жизнь показывает, что этот ответ должен быть.
Сегодня многие белорусы могли бы задавать вопрос о том, для чего Бог допустил такие страдания для нашего народа. Я рискую навлечь на себя обвинения в крайней нескромности и в крайнем превозношении, но должен сказать, что мне почему-то не приходит в голову этот вопрос задавать. И вот почему.
Мне было 17 лет в 1994-м году, я смотрел на взрослых людей, которые голосовали на тех выборах (я еще не мог голосовать по «малолетству») и думал: люди, что вы делаете? Я уже тогда был в церкви. И среди этих людей, которые так меня изумляли, были и христиане. И в последующие годы и даже десятилетия я видел, как верующие люди демонстрировали всё то же духовное ослепление, называя черное белым и продолжая поддерживать и защищать это черное. Да, я говорю здесь о верующих, о христианах. Не потому, что о «всех прочих и говорить нечего». Отчего же? Можно говорить и о всех прочих. И ниже я о них скажу. Но ведь эти христиане претендовали на «крайнюю духовность», на знание «Слова Божьего».
Теперь о всех прочих.
На самом деле, если задавать вопрос о том, для чего Господь попустил грешить и заблуждаться НАМ (а не кому-то другому), то ответы не заставляют себя ждать. После 1991 года свобода свалилась на людей, для которых она совершенно не была никакой ценностью. Поколение, рожденное в рабстве, совершенно не понимало, для чего эта свобода нужна. То же самое касается, кстати, и суверенитета. А следует, кстати, сказать, что именно в контексте христианского учения свобода – ценность фундаментальная. И если кто-то захотел бы с этим поспорить, я сразу скажу, что такой человек имеет самое превратное представление о том, что такое христианство. Вкратце напомню, что христианство – учение о том, как человеку быть человеком (это не строгое научное определение христианства, а его неотъемлемая содержательная составляющая). Никакого подлинного бытия человека в качестве человека без свободы и осознания ее ценности нет и быть не может.
Поэтому ответ на вопрос о том, как Бог попустил НАМ так заблуждаться, напрашивается сам собой. Народ должен был пройти через такие события, которые бы привели его к пониманию того, что свобода – подлинная ценность. Если бы ошибочный выбор не был сделан в 1994 году, он был бы сделан на десять или пятнадцать лет позже. А чтобы ни такие ошибки, ни такие трагедии не повторялись, свобода должна быть выстрадана.
«Для чего, Господи, Ты попустил нам совратиться с путей Твоих, ожесточиться сердцу нашему…»
В читаемом в первое воскресенье Адвента отрывке из Книги пророка Исаии мое внимание обратил на себя процитированный отрывок из 17-го стиха 63-й главы. «Для чего, Господи, Ты попустил» – это ведь вообще часто задаваемый вопрос. Но этот вопрос в устах великих пророков и в устах людей, поверхностно (или вообще крайне скептически) относящихся к Богу и вере в Него, имеет совершенно разное продолжение. Вторая из названных категорий формулирует вопрос так: для чего, Господи, Ты допустил ту или иную беду, для чего Ты позволил тем или иным людям так грешить? А великий пророк спрашивает то, о чем нам и в голову не приходит спросить: для чего Ты НАМ позволил так грешить?
Удивительно, что в подавляющем большинстве случаев люди задают подобные вопросы по отношению к чему угодно и кому угодно, но только не к себе и своим грехам. Человек верующий должен пересмотреть смысл и содержание подобного вопрошания. Если задавать этот вопрос не о чьих-то грехах, а о своих, то и смысл появится.
Ибо когда речь идет о КАКИХ-ТО ДРУГИХ людях с их грехами, то и сам вопрос – чистая риторика. Но если спрашивать о себе, вопрос перестает быть риторическим. И смысл уже не только в том, чтобы задать вопрос, но и в том, чтобы услышать ответ. А жизнь показывает, что этот ответ должен быть.
Сегодня многие белорусы могли бы задавать вопрос о том, для чего Бог допустил такие страдания для нашего народа. Я рискую навлечь на себя обвинения в крайней нескромности и в крайнем превозношении, но должен сказать, что мне почему-то не приходит в голову этот вопрос задавать. И вот почему.
Мне было 17 лет в 1994-м году, я смотрел на взрослых людей, которые голосовали на тех выборах (я еще не мог голосовать по «малолетству») и думал: люди, что вы делаете? Я уже тогда был в церкви. И среди этих людей, которые так меня изумляли, были и христиане. И в последующие годы и даже десятилетия я видел, как верующие люди демонстрировали всё то же духовное ослепление, называя черное белым и продолжая поддерживать и защищать это черное. Да, я говорю здесь о верующих, о христианах. Не потому, что о «всех прочих и говорить нечего». Отчего же? Можно говорить и о всех прочих. И ниже я о них скажу. Но ведь эти христиане претендовали на «крайнюю духовность», на знание «Слова Божьего».
Теперь о всех прочих.
На самом деле, если задавать вопрос о том, для чего Господь попустил грешить и заблуждаться НАМ (а не кому-то другому), то ответы не заставляют себя ждать. После 1991 года свобода свалилась на людей, для которых она совершенно не была никакой ценностью. Поколение, рожденное в рабстве, совершенно не понимало, для чего эта свобода нужна. То же самое касается, кстати, и суверенитета. А следует, кстати, сказать, что именно в контексте христианского учения свобода – ценность фундаментальная. И если кто-то захотел бы с этим поспорить, я сразу скажу, что такой человек имеет самое превратное представление о том, что такое христианство. Вкратце напомню, что христианство – учение о том, как человеку быть человеком (это не строгое научное определение христианства, а его неотъемлемая содержательная составляющая). Никакого подлинного бытия человека в качестве человека без свободы и осознания ее ценности нет и быть не может.
Поэтому ответ на вопрос о том, как Бог попустил НАМ так заблуждаться, напрашивается сам собой. Народ должен был пройти через такие события, которые бы привели его к пониманию того, что свобода – подлинная ценность. Если бы ошибочный выбор не был сделан в 1994 году, он был бы сделан на десять или пятнадцать лет позже. А чтобы ни такие ошибки, ни такие трагедии не повторялись, свобода должна быть выстрадана.
Собственно, следует ведь понимать и то, что даже формулировка о том, что Бог «допустил» духовную слепоту, – весьма условна. Эта духовная слепота народа, не понимавшего ценности свалившейся на него свободы, исходила уж точно не от Бога. Бог этой слепотой никого не наказывал. Эта слепота была мила тем, кого она постигла. Поэтому и здесь в прямом смысле обвинить Бога никак не получится. Однако при правильной формулировке вопроса «для чего?» и ответ вполне можно получить.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Мк 1:1-8
«Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия, как написано у пророков: «вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою». «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему». Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов. И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои. Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мёд. И проповедовал, говоря: идёт за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его. Я крестил вас водою; а Он будет крестить вас Духом Святым».
Этот отрывок заставил меня вспомнить две картинки и одну цитату. О цитате скажу позже. Картинки же вот какие. На одной человек впихивает Бога в коробку с надписью «Теология», приговаривая: «Давай, Боже, влезай сюда». На другой человек впихивает Бога в Библию со словами: «Давай, Боже, Тебе надо просто сюда вписаться». Смысл обеих картинок в том, что Бог не помещается ни туда, ни туда. Он слишком ВЕЛИК.
Вспомнил я эти картинки в связи со словами Иоанна Крестителя: «Идёт за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его». Лаконичность Евангелия от Марка такова, что вся проповедь Иоанна здесь представлена только этим утверждением о том, что Мессия сильнее, то есть БОЛЬШЕ самого пророка. Напомню, что Иоанн был очень популярен у народа и воспринимался в качестве действительно кого-то великого. Считалось, что это первый пророк после перерыва в несколько столетий. Но здесь мы видим, что его проповедь сводится к тому, что Миссия – гораздо величественнее. Причем не просто величественнее Иоанна, но величественнее всех пророков, ибо пророки мыслились как обладающие Духом Божьим, а Миссию Иоанн представляет как того, кто будет Духом Божьим крестить. Иными словами, Иоанн как бы говорит: Мессия величественнее всех, о ком вы когда-либо слышали. Он величественнее, чем вы можете себе представить.
Вот и связь с нашими картинками. Церковные люди готовы попытаться вместить Бога в ограниченное пространство, будь то пространство церковной догматики или даже Библии. А смысл проповеди величайшего пророка (ибо так о нем сказал Иисус) сводится к тому, что Господь БОЛЬШЕ. Он просто БОЛЬШЕ. Никакое пространство Его вместить не может, в том числе смысловое пространство.
Церковь должна брать пример с пророков. Пророк не заменяет собой Господа. Он указывает на Господа. Церковь должна указывать за пределы самой себя. Церковь должна указывать на Господа, но указание на Господа – это и есть указание ЗА ПРЕДЕЛЫ, то есть за границы всего того, что человеку привычно.
Но мы знаем и другую церковь – ту, которая проповедует СЕБЯ, которая ставит в центр себя, со всеми своими амбициями, в том числе со своей пресловутой «непогрешимостью».
Я обещал сказать и об одной цитате. Я вспомнил цитату из Д. Боша (со ссылкой на Г. Кюнга): «В… своем… служении церковь заявляет о своей собственной предварительности и необязательности». В цитате подразумевалось: «должна заявлять». И, кстати, я наблюдал форменную истерику, которая случилась от этой цитаты с одним религиозным человеком, воспитанным в соответствующей религиозной субкультуре. Мне же в этой цитате всё нравится, в особенности слово «предварительность». Иоанн ПРЕДТЕЧА тоже ПРЕДВАРЯЛ. Цель церкви не в самой церкви. И цель провозвестия церкви не в том, чтобы адресаты присоединились к церкви. Подлинная цель выходит в том числе и за эти границы. Всё величие церкви, вся пышность ее вероучения, вся пышность «одежды из верблюжьего волоса» – легкий намек на подлинное величие Бога. И церковь будет правильно делать, если позволит людям осознавать этот намек именно в качестве намека, а вовсе не в качестве огромной коробки с истинами в последней инстанции, хотя последнее как-то привычнее…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
«Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия, как написано у пророков: «вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою». «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему». Явился Иоанн, крестя в пустыне и проповедуя крещение покаяния для прощения грехов. И выходили к нему вся страна Иудейская и Иерусалимляне, и крестились от него все в реке Иордане, исповедуя грехи свои. Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, и ел акриды и дикий мёд. И проповедовал, говоря: идёт за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его. Я крестил вас водою; а Он будет крестить вас Духом Святым».
Этот отрывок заставил меня вспомнить две картинки и одну цитату. О цитате скажу позже. Картинки же вот какие. На одной человек впихивает Бога в коробку с надписью «Теология», приговаривая: «Давай, Боже, влезай сюда». На другой человек впихивает Бога в Библию со словами: «Давай, Боже, Тебе надо просто сюда вписаться». Смысл обеих картинок в том, что Бог не помещается ни туда, ни туда. Он слишком ВЕЛИК.
Вспомнил я эти картинки в связи со словами Иоанна Крестителя: «Идёт за мною Сильнейший меня, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его». Лаконичность Евангелия от Марка такова, что вся проповедь Иоанна здесь представлена только этим утверждением о том, что Мессия сильнее, то есть БОЛЬШЕ самого пророка. Напомню, что Иоанн был очень популярен у народа и воспринимался в качестве действительно кого-то великого. Считалось, что это первый пророк после перерыва в несколько столетий. Но здесь мы видим, что его проповедь сводится к тому, что Миссия – гораздо величественнее. Причем не просто величественнее Иоанна, но величественнее всех пророков, ибо пророки мыслились как обладающие Духом Божьим, а Миссию Иоанн представляет как того, кто будет Духом Божьим крестить. Иными словами, Иоанн как бы говорит: Мессия величественнее всех, о ком вы когда-либо слышали. Он величественнее, чем вы можете себе представить.
Вот и связь с нашими картинками. Церковные люди готовы попытаться вместить Бога в ограниченное пространство, будь то пространство церковной догматики или даже Библии. А смысл проповеди величайшего пророка (ибо так о нем сказал Иисус) сводится к тому, что Господь БОЛЬШЕ. Он просто БОЛЬШЕ. Никакое пространство Его вместить не может, в том числе смысловое пространство.
Церковь должна брать пример с пророков. Пророк не заменяет собой Господа. Он указывает на Господа. Церковь должна указывать за пределы самой себя. Церковь должна указывать на Господа, но указание на Господа – это и есть указание ЗА ПРЕДЕЛЫ, то есть за границы всего того, что человеку привычно.
Но мы знаем и другую церковь – ту, которая проповедует СЕБЯ, которая ставит в центр себя, со всеми своими амбициями, в том числе со своей пресловутой «непогрешимостью».
Я обещал сказать и об одной цитате. Я вспомнил цитату из Д. Боша (со ссылкой на Г. Кюнга): «В… своем… служении церковь заявляет о своей собственной предварительности и необязательности». В цитате подразумевалось: «должна заявлять». И, кстати, я наблюдал форменную истерику, которая случилась от этой цитаты с одним религиозным человеком, воспитанным в соответствующей религиозной субкультуре. Мне же в этой цитате всё нравится, в особенности слово «предварительность». Иоанн ПРЕДТЕЧА тоже ПРЕДВАРЯЛ. Цель церкви не в самой церкви. И цель провозвестия церкви не в том, чтобы адресаты присоединились к церкви. Подлинная цель выходит в том числе и за эти границы. Всё величие церкви, вся пышность ее вероучения, вся пышность «одежды из верблюжьего волоса» – легкий намек на подлинное величие Бога. И церковь будет правильно делать, если позволит людям осознавать этот намек именно в качестве намека, а вовсе не в качестве огромной коробки с истинами в последней инстанции, хотя последнее как-то привычнее…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA