📌 "Истинно говорю вам, что наркоманы, проститутки, обкуренные, пьяные, шелудивые, овцы, крысы, дармоеды вперед вас идут в Царство Божие". Если вы еще не видели этой цитаты в Евангелии, то присмотритесь внимательнее. Ибо тексты работают так, как им положено работать, особенно в культуре, которая претендует на то, что ее корни в христианстве, и в которой надо очень осторожно обходиться с интертекстуальностью.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
Для многих идея о том, что богословие может иметь вообще какое-то отношение к обыденной реальности, а уж тем более – к политическим процессам, – удивительная новость. В данном кратком тексте я скажу только о некоторых причинах, почему не надо излишне удивляться этой новости.
Обывательское сознание накормлено штампами о некоем христианстве вне политики и о некоей церкви вне политики. Не буду углубляться в происхождение этих штампов. Сегодня гораздо интереснее, как они работают. А работают они забавно.
Когда христианин, в том числе служитель Церкви, со своих христианских позиций начинает возмущаться насилием, несправедливостью, ложью – находятся те, кто вытаскивают этот штамп и пытаются выставить его в качестве некоего контраргумента. Чрезвычайно странно, что те же самые люди забывают «великую истину» о «внеполитичности» христианства, когда с крестами и молитвами происходят демонстрации мракобесов, защищающих и ложь, и насилие, и несправедливость. И когда эти мракобесы и глубоко духовно больные люди открыто заявляют о своих связях с конкретными церковными структурами, эти структуры почему-то не считают нужным озаботиться собственной репутацией (хотя бы из чисто прагматических соображений).
Разумеется, вся эта картина может смущать людей, не очень глубоко разбирающихся в религии, в том числе в христианстве. Смущать в том богословском смысле этого слова, который сводится к тому, что люди просто, глядя на всех этих христиан, могут прийти к самым мрачным выводам о христианстве как таковом.
Поэтому очень кратко несколько тезисов.
Во-первых, внеполитичность христианства – действительно неграмотная идеологема. Если выводить аутентичное христианство из вести Иисуса (а это следует делать), то надо сказать, что весть Иисуса без так называемых политических смыслов вообще не может быть адекватно представлена. Политические смыслы не просто неотъемлемы от провозвестия Христа. Они не просто являются некоей «составляющей» этого провозвестия. То, что мы сегодня называем политическим сознанием, – естественный контекст, в котором только и могла звучать проповедь как Иисуса, так и апостолов в первом веке. Просто тогда никто не выделял эти политические смыслы из «мировоззренческой целостности» человеческого сообщества. Сегодня надо быть человеком, абсолютно необразованным в библейских дисциплинах, чтобы повторять наивную чушь о том, что Христос проповедовал некие религиозные абстракции, оторванные от реальной жизни общества. Однажды мне пришла в голову мысль о том, что даже само время земной жизни Христа было жестко привязано к конкретным событиям, в том числе политическим. Тексты Нового Завета вообще не были бы такими, какими мы их знаем, если бы все это происходило и все это писалось несколько десятилетий до или несколько десятилетий после. Собственно, все это и не могло бы происходить и не могло бы писаться. Тут я подразумеваю и конкретные обстоятельства политической жизни Римской империи, вплоть до четко очерченных временных отрезков, в которые происходило становление религиозного культа почитания императора в качестве «спасителя», «сына божьего», «господа»… Тут я подразумеваю и конкретные перипетии взаимоотношений Римской империи и иудейского общества… И прочее. Таким образом, первых христиан казнили не за «небесные абстракции», а за политическое преступление – отказ признать императора тем, кем для них являлся только Христос.
Обывательское сознание накормлено штампами о некоем христианстве вне политики и о некоей церкви вне политики. Не буду углубляться в происхождение этих штампов. Сегодня гораздо интереснее, как они работают. А работают они забавно.
Когда христианин, в том числе служитель Церкви, со своих христианских позиций начинает возмущаться насилием, несправедливостью, ложью – находятся те, кто вытаскивают этот штамп и пытаются выставить его в качестве некоего контраргумента. Чрезвычайно странно, что те же самые люди забывают «великую истину» о «внеполитичности» христианства, когда с крестами и молитвами происходят демонстрации мракобесов, защищающих и ложь, и насилие, и несправедливость. И когда эти мракобесы и глубоко духовно больные люди открыто заявляют о своих связях с конкретными церковными структурами, эти структуры почему-то не считают нужным озаботиться собственной репутацией (хотя бы из чисто прагматических соображений).
Разумеется, вся эта картина может смущать людей, не очень глубоко разбирающихся в религии, в том числе в христианстве. Смущать в том богословском смысле этого слова, который сводится к тому, что люди просто, глядя на всех этих христиан, могут прийти к самым мрачным выводам о христианстве как таковом.
Поэтому очень кратко несколько тезисов.
Во-первых, внеполитичность христианства – действительно неграмотная идеологема. Если выводить аутентичное христианство из вести Иисуса (а это следует делать), то надо сказать, что весть Иисуса без так называемых политических смыслов вообще не может быть адекватно представлена. Политические смыслы не просто неотъемлемы от провозвестия Христа. Они не просто являются некоей «составляющей» этого провозвестия. То, что мы сегодня называем политическим сознанием, – естественный контекст, в котором только и могла звучать проповедь как Иисуса, так и апостолов в первом веке. Просто тогда никто не выделял эти политические смыслы из «мировоззренческой целостности» человеческого сообщества. Сегодня надо быть человеком, абсолютно необразованным в библейских дисциплинах, чтобы повторять наивную чушь о том, что Христос проповедовал некие религиозные абстракции, оторванные от реальной жизни общества. Однажды мне пришла в голову мысль о том, что даже само время земной жизни Христа было жестко привязано к конкретным событиям, в том числе политическим. Тексты Нового Завета вообще не были бы такими, какими мы их знаем, если бы все это происходило и все это писалось несколько десятилетий до или несколько десятилетий после. Собственно, все это и не могло бы происходить и не могло бы писаться. Тут я подразумеваю и конкретные обстоятельства политической жизни Римской империи, вплоть до четко очерченных временных отрезков, в которые происходило становление религиозного культа почитания императора в качестве «спасителя», «сына божьего», «господа»… Тут я подразумеваю и конкретные перипетии взаимоотношений Римской империи и иудейского общества… И прочее. Таким образом, первых христиан казнили не за «небесные абстракции», а за политическое преступление – отказ признать императора тем, кем для них являлся только Христос.
Во-вторых. Когда мы говорим о религиозной сфере, мы должны понимать, что здесь от божественного до демонического – один шаг. Я избавлю читателя от ссылок на Пауля Тиллиха и буду выражаться максимально просто. Никогда не следует удивляться, что в религиозных кругах мы с необходимостью сталкиваемся не просто с мракобесами, а с бесноватыми, не говоря уже просто о людях недалеких, заблуждающихся, патологически подверженных идеологическому гипнозу и т.д. Я скажу ужасную вещь. Не следует думать, что, приходя в религию, человек приходит в сферу некоей благости. Он приходит в сферу опасную и амбивалентную. В религию можно еще и «вляпаться». Простейший из тех механизмов, которые я могу описать в этом кратком тексте, таков: религия – это сфера, где можно собственную испорченность (духовную и душевную) облечь в благолепные формы и этими формами оправдать. Поэтому никто не должен удивляться, что самые одиозные личности оперируют религиозной фразеологией. И никого не должно смущать шествие бесноватых с крестами.
В-третьих, самое сложное. Возвращаясь к фигуре Иисуса, следует сказать, что он ни в коей мере не вписывается в образ проповедника религии, защитника религии и тем более основателя религии. Это критик религии, причем чрезвычайно радикальный. Для моих читателей может быть новостью, что римляне обвиняли первых христиан в атеизме. Действительно, первоначальное христианство явило учение, настолько глубоко переосмысляющее отношения божественного и человеческого и настолько радикально выводящее эти отношения из привычной сферы банальной религиозности, что богословие только недавно начало возвращаться к осмыслению этих глубин. Это долгая тема. Но следует понимать, что те телодвижения современных нам религиозников, которые так возмущают нас, не в меньшей степени должны были возмущать Иисуса. Поэтому ни в коем случае не надо свое недоумение их поведением проецировать на Христа и на эпоху апостолов.
Итак, люди, эксплуатирующие религиозный язык в деле популяризации своей дикой общественной позиции, лишь усугубляют свою вину. Это подлинное нарушение заповеди о почитании имени Божьего. И все эти вещи надо понимать не только в настоящий исторический момент, а всякий раз, когда человеконенавистничество, ложь, иррациональные идеологические установки и откровенная глупость пытаются «облагородить» религиозным жаргоном и ссылками на авторитет религиозных структур.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
В-третьих, самое сложное. Возвращаясь к фигуре Иисуса, следует сказать, что он ни в коей мере не вписывается в образ проповедника религии, защитника религии и тем более основателя религии. Это критик религии, причем чрезвычайно радикальный. Для моих читателей может быть новостью, что римляне обвиняли первых христиан в атеизме. Действительно, первоначальное христианство явило учение, настолько глубоко переосмысляющее отношения божественного и человеческого и настолько радикально выводящее эти отношения из привычной сферы банальной религиозности, что богословие только недавно начало возвращаться к осмыслению этих глубин. Это долгая тема. Но следует понимать, что те телодвижения современных нам религиозников, которые так возмущают нас, не в меньшей степени должны были возмущать Иисуса. Поэтому ни в коем случае не надо свое недоумение их поведением проецировать на Христа и на эпоху апостолов.
Итак, люди, эксплуатирующие религиозный язык в деле популяризации своей дикой общественной позиции, лишь усугубляют свою вину. Это подлинное нарушение заповеди о почитании имени Божьего. И все эти вещи надо понимать не только в настоящий исторический момент, а всякий раз, когда человеконенавистничество, ложь, иррациональные идеологические установки и откровенная глупость пытаются «облагородить» религиозным жаргоном и ссылками на авторитет религиозных структур.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Forwarded from Православие и зомби
Скандал! Папа римский Франциск одобрительно высказался по поводу легализации однополых союзов. Но он не сказал ничего такого, что бы не укладывалось в евангельский призыв заботиться об угнетённых и обделённых. Папа не предлагает венчать в церкви однополые пары, он лишь аккуратно говорит, что люди, живущие в однополом союзе должны быть защищены законом. Православные в соцсетях тут же вознегодовали.
Но православный – не обязательно гомофоб. Мы составили небольшую подборку цитат.
«Мы живем в эпоху, когда сексуальность все больше понимается как личная судьба и даже частное дело человека. Множество социально-политических дискуссий в современном мире посвящено различным требованиям и потребностям гетеросексуальных, гомосексуальных, бисексуальных и других сексуальных «идентичностей». Простой психофизиологический факт состоит в том, что природа индивидуального сексуального влечения в таких вопросах – это не только следствие частного выбора; в значительной степени многие наклонности и стремления плоти и сердца приходят в мир вместе с нами и поощряются либо пресекаются – принимаются или подавляются в нас – в раннем возрасте. Следует также учитывать, что фундаментальным правом каждого человека, которое ни одна государственная или гражданская власть не может нарушить, является право не подвергаться преследованиям или ущемлениям прав на почве сексуальности» (Греческая архиепикопия Америки. За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви, § 19).
«Вопрос гомосексуальности и гомосексуальных отношений стоит сегодня весьма остро. Открытое обсуждение этой темы в нашем современном обществе может рассматриваться как нечто принципиально положительное, поскольку на протяжении веков существование гомосексуальности игнорировалось, а гомосексуальные мужчины и женщины подвергались угнетению и преследованиям, как, например, во времена национал-социализма. В Священном Писании, как в Ветхом, так и в Новом Заветах, мы находим высказывания против гомосексуальности. Значение этих высказываний сегодня является предметом непримиримых споров. Также и в традиции нашей Церкви мы можем найти множество высказываний против гомосексуальности. Эта наклонность, как и любая другая физическая наклонность, преодолевается воздержанием, умерением необузданных страстей, целомудрием и аскетикой, которым мы учимся, например, во время поста. Нам мало что известно о том, как гомосексуальность возникает. Возможно, определенное влияние оказывают, например, генетические, психологические и культурные факторы, однако в действительности нет ясности в понимании роли каждого из этих факторов и их связи друг с другом» (Письмо епископов Православной церкви в Германии молодежи: о любви, сексуальности и браке, § 8).
«У людей гетеросексуальной ориентации есть возможность вступить в брак, и так они в позитивном ключе могут удовлетворить свое эротическое влечение с благословения Церкви через богоустановленное таинство бракосочетания. Но у гомосексуалов нет такой возможности… Гомосексуал призван хранить целибат, не чувствуя к этому призвания. Правы ли мы, возлагая на него такое тяжелое бремя?» (митрополит Диоклийский Каллист Уэр).
Но православный – не обязательно гомофоб. Мы составили небольшую подборку цитат.
«Мы живем в эпоху, когда сексуальность все больше понимается как личная судьба и даже частное дело человека. Множество социально-политических дискуссий в современном мире посвящено различным требованиям и потребностям гетеросексуальных, гомосексуальных, бисексуальных и других сексуальных «идентичностей». Простой психофизиологический факт состоит в том, что природа индивидуального сексуального влечения в таких вопросах – это не только следствие частного выбора; в значительной степени многие наклонности и стремления плоти и сердца приходят в мир вместе с нами и поощряются либо пресекаются – принимаются или подавляются в нас – в раннем возрасте. Следует также учитывать, что фундаментальным правом каждого человека, которое ни одна государственная или гражданская власть не может нарушить, является право не подвергаться преследованиям или ущемлениям прав на почве сексуальности» (Греческая архиепикопия Америки. За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви, § 19).
«Вопрос гомосексуальности и гомосексуальных отношений стоит сегодня весьма остро. Открытое обсуждение этой темы в нашем современном обществе может рассматриваться как нечто принципиально положительное, поскольку на протяжении веков существование гомосексуальности игнорировалось, а гомосексуальные мужчины и женщины подвергались угнетению и преследованиям, как, например, во времена национал-социализма. В Священном Писании, как в Ветхом, так и в Новом Заветах, мы находим высказывания против гомосексуальности. Значение этих высказываний сегодня является предметом непримиримых споров. Также и в традиции нашей Церкви мы можем найти множество высказываний против гомосексуальности. Эта наклонность, как и любая другая физическая наклонность, преодолевается воздержанием, умерением необузданных страстей, целомудрием и аскетикой, которым мы учимся, например, во время поста. Нам мало что известно о том, как гомосексуальность возникает. Возможно, определенное влияние оказывают, например, генетические, психологические и культурные факторы, однако в действительности нет ясности в понимании роли каждого из этих факторов и их связи друг с другом» (Письмо епископов Православной церкви в Германии молодежи: о любви, сексуальности и браке, § 8).
«У людей гетеросексуальной ориентации есть возможность вступить в брак, и так они в позитивном ключе могут удовлетворить свое эротическое влечение с благословения Церкви через богоустановленное таинство бракосочетания. Но у гомосексуалов нет такой возможности… Гомосексуал призван хранить целибат, не чувствуя к этому призвания. Правы ли мы, возлагая на него такое тяжелое бремя?» (митрополит Диоклийский Каллист Уэр).
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
А вы замечали, что на вопрос о наибольшей заповеди Иисус отвечает у Матфея и Марка, а у Луки этот ответ дословно звучит из уст собеседника Иисуса, после чего Иисус рассказывает притчу о добром самарянине? Как и в ряде других параллельных мест, я полагаю, что здесь нет смысла думать, будто это «два разных эпизода»: было бы крайне странно. Скорее, можно предположить, что вложить эти слова в уста «некоего учителя Закона» – творческое решение Луки, причем оно представляется мне очень удачным. Тогда какова может быть функция такого приема? Вероятно, это означает, что «наибольшая заповедь» ИЗВЕСТНА. Ответ принципиально может дать и сам спрашивающий. Неизвестно другое – «кто мой ближний».
И здесь мы можем гораздо глубже осмыслить притчу о добром самарянине…
Действительно, в Законе, в том числе в тех текстах (или в подобных), откуда и взяты цитаты о любви к Богу и ближнему, достаточно четко разделяются «пришелец» (переселенец) и «соплеменник» (Лев 19, Исх 22). И хотя Закон заповедует справедливое и милостивое отношение и к «пришельцу», однако, судя по всему, понятие «ближний» к нему не применялось. Более того, по версии Нагорной проповеди у Матфея мы читаем: «Вы знаете, что было сказано: “Люби ближнего и ненавидь врага”» (5:43). Иными словами, для современника Иисуса понятие «ближний» никогда не было синонимом «человека вообще». Причем вопрос о ближнем Иисусу задается в конкретной исторической ситуации, когда и категория ВРАГА была как никогда актуальна. Предполагалось, что отличать ближнего от врага – принципиально важно. Одного надо любить, другого – ненавидеть.
Я удивляюсь, насколько банально обычно понимают притчу о добром самарянине. Давеча читал толкование одной известной филологини, которое сводится к тому, что смысл притчи – «когда ты видишь, что нечто плохое происходит с другим человеком – хорошо, если ты сделаешь что-то хорошее для этого человека» (цитирую дословно). Но это катастрофа, а не толкование!
В притче описывается, как СОПЛЕМЕННИКИ не поступили с человеком так, как то предписывал Закон, а ВРАГ (ибо самарянин – враг для иудея) поступил именно так. Я и раньше всегда говорил о том, что смысл притчи – не в повторении ИЗВЕСТНОГО, а в деконструкции привычных представлений. Иисус учит не известным истинам о том, что «поступать надо хорошо». Он учит тому, что ты сам выбираешь – быть тебе врагом даже тогда, когда ты обязан быть ближним, или стать ближним даже тогда, когда перед тобой враг.
Да, в те времена предполагалось, что соплеменник – это ближний «по умолчанию». Врагами могли «законно» считаться только иноплеменники. Когда врагами становились соплеменники, Писание это рисовало как трагедию народа. Наличие врагов-иноплеменников воспринималось не как трагедия, а как данность.
Но человеческая природа такова, что в реальности никто не будет для нас ближним, если мы не будем осознавать его ближним. Это одна проблема. Но Иисус подразумевает и другую проблему: образ врага, даже привычный образ врага, тоже не является чем-то обязательным, необходимым, неизменным.
И здесь мы можем гораздо глубже осмыслить притчу о добром самарянине…
Действительно, в Законе, в том числе в тех текстах (или в подобных), откуда и взяты цитаты о любви к Богу и ближнему, достаточно четко разделяются «пришелец» (переселенец) и «соплеменник» (Лев 19, Исх 22). И хотя Закон заповедует справедливое и милостивое отношение и к «пришельцу», однако, судя по всему, понятие «ближний» к нему не применялось. Более того, по версии Нагорной проповеди у Матфея мы читаем: «Вы знаете, что было сказано: “Люби ближнего и ненавидь врага”» (5:43). Иными словами, для современника Иисуса понятие «ближний» никогда не было синонимом «человека вообще». Причем вопрос о ближнем Иисусу задается в конкретной исторической ситуации, когда и категория ВРАГА была как никогда актуальна. Предполагалось, что отличать ближнего от врага – принципиально важно. Одного надо любить, другого – ненавидеть.
Я удивляюсь, насколько банально обычно понимают притчу о добром самарянине. Давеча читал толкование одной известной филологини, которое сводится к тому, что смысл притчи – «когда ты видишь, что нечто плохое происходит с другим человеком – хорошо, если ты сделаешь что-то хорошее для этого человека» (цитирую дословно). Но это катастрофа, а не толкование!
В притче описывается, как СОПЛЕМЕННИКИ не поступили с человеком так, как то предписывал Закон, а ВРАГ (ибо самарянин – враг для иудея) поступил именно так. Я и раньше всегда говорил о том, что смысл притчи – не в повторении ИЗВЕСТНОГО, а в деконструкции привычных представлений. Иисус учит не известным истинам о том, что «поступать надо хорошо». Он учит тому, что ты сам выбираешь – быть тебе врагом даже тогда, когда ты обязан быть ближним, или стать ближним даже тогда, когда перед тобой враг.
Да, в те времена предполагалось, что соплеменник – это ближний «по умолчанию». Врагами могли «законно» считаться только иноплеменники. Когда врагами становились соплеменники, Писание это рисовало как трагедию народа. Наличие врагов-иноплеменников воспринималось не как трагедия, а как данность.
Но человеческая природа такова, что в реальности никто не будет для нас ближним, если мы не будем осознавать его ближним. Это одна проблема. Но Иисус подразумевает и другую проблему: образ врага, даже привычный образ врага, тоже не является чем-то обязательным, необходимым, неизменным.
И здесь мы выходим на универсальное значение евангельского повествования. Хотя поколебать в сознании современников привычные представления о том, кто есть враг и как к нему надо относиться, было принципиальной составляющей в проповеди Иисуса именно в тот исторический момент, но даже и в любую другую эпоху актуальность сказанного не уменьшается. Христов идеал выглядит так: для тебя нет никаких дальних, для тебя ближние все. Но это не благодушная абстракция. Я повторяю: это выбор самого человека. Это выбор жизненной позиции. Кругом враги или кругом те, для которых я могу СТАТЬ ближним? «Кругом враги» – именно таков закон грехопадшего человечества. В результате мы получаем войну всех против всех. Учение Христа – это учение о том, как человеку быть человеком. И важное условие этого – уметь внутри своего духа отойти от этой привычки войны всех против всех. Хотя мы и не приветствуем поведение священника и левита, которые прошли мимо ограбленного и избитого, однако в глубине души мы признаём, что они поступили именно ПРИВЫЧНО. А вот поведение самарянина, хотя и вполне нормальное, кажется нам почти героическим.
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Откр 7:2-4, 9-14
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
В книге изображается реакция «старого века» на вторжение «века нового», то есть на пришествие Христа (есть просто пришествие Христа, а не «первое» и «второе» пришествие). Важно, что никакой другой реакции, кроме изображенной, быть не могло. Причем об этом говорят все книги Нового Завета, в том числе Евангелия, а не только Откровение. Эта реакция – реакция отвержения, ибо Христос провозглашает суд над грехопадшим обществом. Поэтому общество восстает против Христа и его вести. Отличие Откровения Иоанна в этом смысле заключается в том, что здесь именно противостояние Христу общества, СО-ОБЩЕСТВА, государственной системы, выходит на первый план и изображается в столь ярких поэтических символах.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.
«Апокалипсис сегодня» – перманентная реальность. Просто иногда общество просыпается и с удивлением об этом узнает, хотя непонятно, чему здесь надо удивляться. Такие моменты пробуждения судьбоносны. И именно в такие моменты у кого-то отверзается слух, чтобы услышать ангельскую песнь: «благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков!».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Мф 25:1-13
«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых, и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: «вот, жених идёт, выходите навстречу ему». Тогда встали все девы те, и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: «дайте нам вашего масла; потому что светильники наши гаснут». А мудрые отвечали: «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе». Когда же пошли они покупать, пришёл жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и прочие девы, и говорят: «Господи! Господи! отвори нам». Он же сказал им в ответ: «истинно говорю вам: не знаю вас». Итак, бодрствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий».
Наверное, нет человека, который, услышав эту притчу, не впечатлился бы. Но интересно, что мы воспринимаем ее, в первую очередь, на некоем интуитивном уровне. Ее истолкование почему-то вызывает трудности. И мне кажется, я догадываюсь, почему эти трудности возникают.
Художественный текст не может быть «без остатка» переведен на понятийный язык. Что значит «истолковать» большое произведение современной литературы? Сказать то же самое, но в объеме, в пять раз превосходящем сам текст? А именно так и получится, ибо при переводе образов на язык понятий объем раздувается, и при этом нет уверенности, что мы действительно передали все содержание.
Почему-то многим кажется, что притча – очень примитивный жанр и толковать ее надо МЕЛОЧНО: грубо отождествляя каждый образ с каким-то понятием. И тогда наше толкование начинает «буксовать»: мы можем бесконечно рассуждать о том, кто такие девы (Церковь или не Церковь), что значит «купить масло» и «продать масло», и что это вообще за масло…
А для чего вообще создается текст при помощи образов? Почему бы сразу не использовать понятийный язык? Если бы современный писатель хотел сказать что-то такое, что требуется найти в процессе «расшифровки образов», он бы избрал совершенно иной жанр. Художественный текст, в том числе притча, создается автором потому, что он, автор, считает именно такой способ выражения мысли самым удобным и планирует оказывать именно такое воздействия на читателя или слушателя, которое можно оказать именно так (а не при помощи публицистической статьи, лекции, философского трактата и т. д.).
Этот небольшой и упрощенный экскурс в «теорию художественного дискурса» мне понадобился для того, чтобы выразить мысль о том, что и при чтении данной притчи Иисуса нам надо больше доверять именно своему ВПЕЧАТЛЕНИЮ. И в истолковании идти именно от него, а не от произвольных, навязываемых традицией, расшифровок.
«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху. Из них пять было мудрых, и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих. И как жених замедлил, то задремали все и уснули. Но в полночь раздался крик: «вот, жених идёт, выходите навстречу ему». Тогда встали все девы те, и поправили светильники свои. Неразумные же сказали мудрым: «дайте нам вашего масла; потому что светильники наши гаснут». А мудрые отвечали: «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе». Когда же пошли они покупать, пришёл жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились. После приходят и прочие девы, и говорят: «Господи! Господи! отвори нам». Он же сказал им в ответ: «истинно говорю вам: не знаю вас». Итак, бодрствуйте; потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий».
Наверное, нет человека, который, услышав эту притчу, не впечатлился бы. Но интересно, что мы воспринимаем ее, в первую очередь, на некоем интуитивном уровне. Ее истолкование почему-то вызывает трудности. И мне кажется, я догадываюсь, почему эти трудности возникают.
Художественный текст не может быть «без остатка» переведен на понятийный язык. Что значит «истолковать» большое произведение современной литературы? Сказать то же самое, но в объеме, в пять раз превосходящем сам текст? А именно так и получится, ибо при переводе образов на язык понятий объем раздувается, и при этом нет уверенности, что мы действительно передали все содержание.
Почему-то многим кажется, что притча – очень примитивный жанр и толковать ее надо МЕЛОЧНО: грубо отождествляя каждый образ с каким-то понятием. И тогда наше толкование начинает «буксовать»: мы можем бесконечно рассуждать о том, кто такие девы (Церковь или не Церковь), что значит «купить масло» и «продать масло», и что это вообще за масло…
А для чего вообще создается текст при помощи образов? Почему бы сразу не использовать понятийный язык? Если бы современный писатель хотел сказать что-то такое, что требуется найти в процессе «расшифровки образов», он бы избрал совершенно иной жанр. Художественный текст, в том числе притча, создается автором потому, что он, автор, считает именно такой способ выражения мысли самым удобным и планирует оказывать именно такое воздействия на читателя или слушателя, которое можно оказать именно так (а не при помощи публицистической статьи, лекции, философского трактата и т. д.).
Этот небольшой и упрощенный экскурс в «теорию художественного дискурса» мне понадобился для того, чтобы выразить мысль о том, что и при чтении данной притчи Иисуса нам надо больше доверять именно своему ВПЕЧАТЛЕНИЮ. И в истолковании идти именно от него, а не от произвольных, навязываемых традицией, расшифровок.
Чтобы уловить, как же возникает то впечатление, которое возникает, надо попытаться увидеть в притче некие ключевые образы. Какой смысл рассуждать о том, кого символизируют девы и причем здесь вообще Церковь? Девы символизируют людей, ибо никого другого они символизировать не могут. Ошибкой будет пытаться толковать притчу, отталкиваясь от предположения о том, что Иисус хотел нам рассказать о «втором пришествии», причем по нескольким причинам это будет ошибкой. Во-первых, Иисус сразу сказал, что это притча о «Царстве Небесном» (а это не то же самое, что «второе пришествие»). Во-вторых, в оригинальном тексте даже нет в конце 12-го стиха слов «в который приидет Сын Человеческий» (там просто: «Не знаете ни дня, ни часа»). Наконец, в-третьих, для понимания смысла притчи вообще обращения к идее «второго пришествия» не требуется. Иисус брал образы для своих притч из окружающей Его действительности, а не конструировал их с мыслью о некоем далеком будущем. И всех этих дев надо понимать как образы не экстравагантные, а очень и очень «прозрачные», привычные и даже заземленные. Это нам по недомыслию может показаться, что поведение глупых дев крайне необычно: какой смысл брать светильники без масла? Разумеется, смысла в этом никакого нет, но вот здесь и надо понять, что этих дев, буквально носящихся со светильниками без масла, Иисус видел КАЖДЫЙ ДЕНЬ! И эти «глупые девы» имеют такое же отношение к «первому пришествию», как и ко «второму».
Наконец, невозможно рассуждать, что же символизирует масло, если начать с самого масла. Начинать, как я сказал, надо с ключевых образов. Ключевым образом здесь будет впечатляющий по своему содержанию образ СВЕТИЛЬНИКА БЕЗ МАСЛА. И понять этот образ можно только через его функцию: светильник без масла никому не нужен. Если светильник не может светить, то он лишается своей функции. Не надо отрывать «масло» от «светильника» и пытаться видеть в нем, «масле», указание на Духа Святого или на что-то иное в этом роде. Образ «работает» в его целостности («масло» отдельно никак «работать» не может). Кстати, попробуем заменить «масло» на «батарейки» или «аккумулятор». Останется ли желание видеть за этим образом Духа Святого?
Итак, мы выяснили, что самой притчи не существовало бы без этого центрального впечатляющего образа – «светильник без масла». «Девы» тоже важны, но, похоже, мало кто задумывается о том, что размышлять здесь надо не о существительном (девы), а о прилагательных (глупые и умные – в современном переводе). Поразительно то, что Иисус использует эпитеты, которые Церковь, похоже, выкинула из своего лексикона. Для нас сегодня глупость – не грех, а ум – не добродетель. И напрасно!
Иисус не называет дев «духовными» и «недуховными», «религиозными» и «нерелигиозными». Он называет их умными и глупыми!
И обратим внимание на то, как это «работает» вместе с центральным образом светильника без масла: носиться со светильником, который не может светить, – это ГЛУПОСТЬ.
И вот, наконец, еще одна догадка, которой я хочу поделиться: нас вводит в заблуждение собственная попытка толковать эту притчу в «религиозном», «клерикальном» духе – отсюда все эти неконструктивные рассуждения о девах как «Церкви» или «не-Церкви», о Святом Духе под видом масла и т. д. Глупость и ум – совершенно не религиозные и не клерикальные категории. Это категории универсальные и глобальные. И глубину этой притчи мы увидим тогда, когда постараемся понять ее универсально и глобально.
Проблема в том, что люди живут НЕРАЗУМНО. Иисус видел эту тотальную неразумность, этих дев, носящихся со светильниками, которые не могут светить. Кто такие книжник и фарисей? Это люди как бы и религиозные, как бы и благочестивые, но в этом благочестии нет никакого смысла. Кстати, если уж и говорить в связи с данной притчей о религии, то явно придется признать, что глупые девы, скорее, должны символизировать людей именно религиозных, но только здесь уже сама религия будет тем светильником, который лишен масла.
Наконец, невозможно рассуждать, что же символизирует масло, если начать с самого масла. Начинать, как я сказал, надо с ключевых образов. Ключевым образом здесь будет впечатляющий по своему содержанию образ СВЕТИЛЬНИКА БЕЗ МАСЛА. И понять этот образ можно только через его функцию: светильник без масла никому не нужен. Если светильник не может светить, то он лишается своей функции. Не надо отрывать «масло» от «светильника» и пытаться видеть в нем, «масле», указание на Духа Святого или на что-то иное в этом роде. Образ «работает» в его целостности («масло» отдельно никак «работать» не может). Кстати, попробуем заменить «масло» на «батарейки» или «аккумулятор». Останется ли желание видеть за этим образом Духа Святого?
Итак, мы выяснили, что самой притчи не существовало бы без этого центрального впечатляющего образа – «светильник без масла». «Девы» тоже важны, но, похоже, мало кто задумывается о том, что размышлять здесь надо не о существительном (девы), а о прилагательных (глупые и умные – в современном переводе). Поразительно то, что Иисус использует эпитеты, которые Церковь, похоже, выкинула из своего лексикона. Для нас сегодня глупость – не грех, а ум – не добродетель. И напрасно!
Иисус не называет дев «духовными» и «недуховными», «религиозными» и «нерелигиозными». Он называет их умными и глупыми!
И обратим внимание на то, как это «работает» вместе с центральным образом светильника без масла: носиться со светильником, который не может светить, – это ГЛУПОСТЬ.
И вот, наконец, еще одна догадка, которой я хочу поделиться: нас вводит в заблуждение собственная попытка толковать эту притчу в «религиозном», «клерикальном» духе – отсюда все эти неконструктивные рассуждения о девах как «Церкви» или «не-Церкви», о Святом Духе под видом масла и т. д. Глупость и ум – совершенно не религиозные и не клерикальные категории. Это категории универсальные и глобальные. И глубину этой притчи мы увидим тогда, когда постараемся понять ее универсально и глобально.
Проблема в том, что люди живут НЕРАЗУМНО. Иисус видел эту тотальную неразумность, этих дев, носящихся со светильниками, которые не могут светить. Кто такие книжник и фарисей? Это люди как бы и религиозные, как бы и благочестивые, но в этом благочестии нет никакого смысла. Кстати, если уж и говорить в связи с данной притчей о религии, то явно придется признать, что глупые девы, скорее, должны символизировать людей именно религиозных, но только здесь уже сама религия будет тем светильником, который лишен масла.
Но посмотрим и на нашу действительность. Люди озабочены ВИДИМОСТЬЮ, за которой очень часто ничего не стоит. С детства и юности человек учится тому, что в учебе важна оценка (то есть видимость). Потом он учится ИЗОБРАЖАТЬ ВИДИМОСТЬ работы, видимость семейного благополучия, видимость веры, видимость служения, видимость собственной добропорядочности, видимость жизни. И церковь может пытаться изображать видимость Церкви. И человек самым наивным образом привыкает полагаться на светильники, которые не могут светить.
Все это называется НЕУМНАЯ жизнь.
Но интересно, что глупые девы иногда все-таки начинают посматривать, вероятно с завистью, на дев умных. Именно в этом смысл диалога в притче между ними. Невозможно вечно обманываться по поводу своего бесполезного «светильника». И ответ умных дев не должен нас удивлять. Как можно поделиться маслом? Как можно научить кого-то ЖИТЬ РАЗУМНО? Как можно достучаться до человека, убивающего свою жизнь на ВИДИМОСТЬ? Если ты был настолько глуп, что полагался на светильник, который не может светить, то кто тебе поможет? Воистину, один у нас Учитель – Христос. Если от Него не научимся – никто не научит.
И есть смысл подумать о том, что когда говорится «притча о Царстве» – подразумевается, что она не о «религии», а о жизни…
P.S. К этой старой проповеди (ибо она написана несколько лет назад) я бы добавил сегодня следующее. О некоторых людях говорят: неплохой он человек, но чего-то ему не хватает. И всегда оказывается, что это неуловимое «чего-то» – не просто какая-то мелочь, а нечто принципиально важное, без чего всё остальное теряет смысл. Когда ночью девы проснулись, самое важное для них были горящие светильники. Но у некоторых они не горели. Светильники есть у всех. Всем дана жизнь и у всех в этой жизни есть предназначение. Светильник должен гореть. Лодка должна плавать. Врач должен лечить. Учитель должен учить. У всех есть какие-то таланты и какие-то способности. И в некие ключевые моменты требуется, чтобы то, что тебе дано, – «работало», причем правильно.
Зададим следующие риторические вопросы. Светильник должен светить или чадить и тухнуть? Лодка должна плавать или тонуть? Врач должен лечить или калечить? Учитель должен учить или оболванивать?
Наша притча – о Царстве Божьем. В Царстве Божьем всё работает правильно, чего нельзя сказать о царстве сатанинском, где те, кто должен служить народу и защищать его, – его угнетают и уничтожают, ибо извращено самое главное – замысел о порядке вещей и предназначение человека. Соответственно один из главных способов противостояния царству сатанинскому – выполнение своего предназначения в его неискаженной подлинности.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Все это называется НЕУМНАЯ жизнь.
Но интересно, что глупые девы иногда все-таки начинают посматривать, вероятно с завистью, на дев умных. Именно в этом смысл диалога в притче между ними. Невозможно вечно обманываться по поводу своего бесполезного «светильника». И ответ умных дев не должен нас удивлять. Как можно поделиться маслом? Как можно научить кого-то ЖИТЬ РАЗУМНО? Как можно достучаться до человека, убивающего свою жизнь на ВИДИМОСТЬ? Если ты был настолько глуп, что полагался на светильник, который не может светить, то кто тебе поможет? Воистину, один у нас Учитель – Христос. Если от Него не научимся – никто не научит.
И есть смысл подумать о том, что когда говорится «притча о Царстве» – подразумевается, что она не о «религии», а о жизни…
P.S. К этой старой проповеди (ибо она написана несколько лет назад) я бы добавил сегодня следующее. О некоторых людях говорят: неплохой он человек, но чего-то ему не хватает. И всегда оказывается, что это неуловимое «чего-то» – не просто какая-то мелочь, а нечто принципиально важное, без чего всё остальное теряет смысл. Когда ночью девы проснулись, самое важное для них были горящие светильники. Но у некоторых они не горели. Светильники есть у всех. Всем дана жизнь и у всех в этой жизни есть предназначение. Светильник должен гореть. Лодка должна плавать. Врач должен лечить. Учитель должен учить. У всех есть какие-то таланты и какие-то способности. И в некие ключевые моменты требуется, чтобы то, что тебе дано, – «работало», причем правильно.
Зададим следующие риторические вопросы. Светильник должен светить или чадить и тухнуть? Лодка должна плавать или тонуть? Врач должен лечить или калечить? Учитель должен учить или оболванивать?
Наша притча – о Царстве Божьем. В Царстве Божьем всё работает правильно, чего нельзя сказать о царстве сатанинском, где те, кто должен служить народу и защищать его, – его угнетают и уничтожают, ибо извращено самое главное – замысел о порядке вещей и предназначение человека. Соответственно один из главных способов противостояния царству сатанинскому – выполнение своего предназначения в его неискаженной подлинности.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Ассоциация христианских евхаристических общин (нем. Vereinigung der eucharistischen christlichen Gemeinden) появилась в 2014 году. Движение альтернативного православия, вышедшее в публичное поле на постсоветском пространстве после установления свободы совести предоставило возможность осуществить реформы административного управления и литургической практики Церкви, соответствующие ее Преданию доконстантиновского периода и отвечающие потребностям современной, постконстантиновской эпохи.
В своем видении мы преемствуем взглядам священноисповедника Глеба Якунина, который выступал за свободу Церкви от опеки государства и вмешательства спецслужб в ее жизнь, отстаивал необходимость возрождения женатого епископата, хозяйственной и административной независимости поместных общин и установления женского священства.
Многие взгляды отца Глеба опережали свое время, за что он подвергался обвинению в протестантизме, хотя все отстаиваемые им принципы и решения лежат в русле традиции и не противоречат православной вере. Двигаясь по пути обновления, мы приняли радикально экуменическое и либеральное вероучение, сформировав нашу Церковь как свободный союз самоуправляемых общин, объединенных общими основами веры, взаимным признанием и евхаристической Чашей.
Непосредственными основателями Ассоциации стали священники и лидеры общин Виталий Рысев, Илья Рывкин, Дмитрий Хабаров, Илья Морозов и Виктор Гусляков. Вскоре после принятия в качестве автономного диоцеза под омофор Кельтской церкви Германии и первой епископской хиротонии к нам присоединились Александр Дубровский, Александр Хмелев и Ассоциация обрела свое уникальное лицо и узнаваемый голос в христианском сообществе на территории бывших союзных республик и в эмигрантской русскоязычной среде Европы.
Отличительными особенностями нашей екклесиологической модели являются кафолическое апостольское преемство рукоположений, экстерриториально-поместный характер общин и осуществление некоторых идей движения «Появляющейся церкви» (Emerging church). В частности, мы отдаем приоритет нарративному богословию перед схоластическим, принципу инклюзивности перед формальным членством, многообразию литургических форм и богословских школ перед тоталитарным единомыслием и обрядовой унификацией.
Принимая переход к постконстантиновской эпохе истории Церкви как волю Божью, мы вновь обретаем свободу и гибкость общественно-религиозного движения, каким и было раннее христианство до его интеграции в машину империи, сохраняем плоды различных стилей и школ благочестия и богомыслия, созревшие за 2000 лет на ветвях единого древа жизни во Христе и уповаем на водительство Духа Святого в следовании Пути Господа Иисуса Христа.
В своем видении мы преемствуем взглядам священноисповедника Глеба Якунина, который выступал за свободу Церкви от опеки государства и вмешательства спецслужб в ее жизнь, отстаивал необходимость возрождения женатого епископата, хозяйственной и административной независимости поместных общин и установления женского священства.
Многие взгляды отца Глеба опережали свое время, за что он подвергался обвинению в протестантизме, хотя все отстаиваемые им принципы и решения лежат в русле традиции и не противоречат православной вере. Двигаясь по пути обновления, мы приняли радикально экуменическое и либеральное вероучение, сформировав нашу Церковь как свободный союз самоуправляемых общин, объединенных общими основами веры, взаимным признанием и евхаристической Чашей.
Непосредственными основателями Ассоциации стали священники и лидеры общин Виталий Рысев, Илья Рывкин, Дмитрий Хабаров, Илья Морозов и Виктор Гусляков. Вскоре после принятия в качестве автономного диоцеза под омофор Кельтской церкви Германии и первой епископской хиротонии к нам присоединились Александр Дубровский, Александр Хмелев и Ассоциация обрела свое уникальное лицо и узнаваемый голос в христианском сообществе на территории бывших союзных республик и в эмигрантской русскоязычной среде Европы.
Отличительными особенностями нашей екклесиологической модели являются кафолическое апостольское преемство рукоположений, экстерриториально-поместный характер общин и осуществление некоторых идей движения «Появляющейся церкви» (Emerging church). В частности, мы отдаем приоритет нарративному богословию перед схоластическим, принципу инклюзивности перед формальным членством, многообразию литургических форм и богословских школ перед тоталитарным единомыслием и обрядовой унификацией.
Принимая переход к постконстантиновской эпохе истории Церкви как волю Божью, мы вновь обретаем свободу и гибкость общественно-религиозного движения, каким и было раннее христианство до его интеграции в машину империи, сохраняем плоды различных стилей и школ благочестия и богомыслия, созревшие за 2000 лет на ветвях единого древа жизни во Христе и уповаем на водительство Духа Святого в следовании Пути Господа Иисуса Христа.