В начале 1930-х годов к власти в Германии пришли нацисты во главе с Гитлером. Их приход вызвал подъем в немецком протестантизме одной группы, называвшей себя “немецкими христианами”. Они стремились соединить нацизм, или немецкий национализм, с христианством и хотели, чтобы церковь дала нацизму религиозное обоснование. В 1933 году “немецкие христиане” одержали массовую победу на церковных выборах. Далее, среди всего прочего, они ввели в документы “арийский параграф”, в котором церкви запрещалось пользоваться услугами людей не чистой расы (т.е. “неарийцами”, например, евреями) или состоящими в браке с такими людьми.
Против “немецких христиан” выступил пастор Мартин Ниемёллер (Niemoller), основавший в 1933 г. “Чрезвычайную пастырскую лигу”. Она стала известна как “Исповедническая церковь” (Confessing Church), названная так потому, что противостояла Гитлеру и немецким христианам и исповедовала только Иисуса Христа как Своего Господа, Который и был призван определять ее взгляды. Исповедническая церковь организовала свое теневое правительство в противовес “немецким христианам”.Главное идеологическое сопротивление “немецким христианам” оказывал Карл Барт. Еще до рождения нацизма он указал на высшее заблуждение современного протестантизма – на естественное богословие, попытку построить христианское богословие не на Слове Божьем, а на каком-либо другом основании.
http://baznica.info/2020/10/barmenskaya-deklaraciya/
Против “немецких христиан” выступил пастор Мартин Ниемёллер (Niemoller), основавший в 1933 г. “Чрезвычайную пастырскую лигу”. Она стала известна как “Исповедническая церковь” (Confessing Church), названная так потому, что противостояла Гитлеру и немецким христианам и исповедовала только Иисуса Христа как Своего Господа, Который и был призван определять ее взгляды. Исповедническая церковь организовала свое теневое правительство в противовес “немецким христианам”.Главное идеологическое сопротивление “немецким христианам” оказывал Карл Барт. Еще до рождения нацизма он указал на высшее заблуждение современного протестантизма – на естественное богословие, попытку построить христианское богословие не на Слове Божьем, а на каком-либо другом основании.
http://baznica.info/2020/10/barmenskaya-deklaraciya/
Некоторые ученые, занимающиеся толкованием евангельских притч, не дают ответа на вопрос, зачем вообще их толковать. Они как бы исходят из того, что притчи нуждаются в толковании. Но текст нуждается в толковании тогда, когда он непонятен. В случае с притчами Иисуса ситуация двойственная. Из самого текста евангелий следует, что в одних случаях притчи не были понятны (например, те фрагменты, где ученики просят Иисуса об истолковании), а в других – оказывается, что слушатели слишком хорошо всё поняли («И, слышав притчи Его, первосвященники и фарисеи поняли, что Он о них говорит, и старались схватить Его, но побоялись народа, потому что Его почитали за Пророка» (Мф 21:45-46); можно приводить и другие подобные цитаты). Парадоксально, но ситуация может перевернуться: современный читатель зачастую не будет нуждаться в толковании в первом случае, но будет нуждаться во втором. Конкретный пример: современный читатель не нуждается в толковании притчи о сеятеле (хотя бы потому, что это толкование уже есть в тексте), но явно нуждается в таких толкованиях во всех тех случаях, когда «первосвященники и фарисеи» прекрасно всё понимали.
Итак, толкование нужно не само по себе. Необходимость в нем определяется ситуацией читателя.
Можно на конкретных примерах убедиться в том, что понимание притчи зависит от правильной эмоциональной реакции реципиента на ее содержание. Так, притча о званых на брачный пир в редакции Матфея (22-я глава) рассчитана на удивление. Но современный читатель удивляется совершенно не тому, чему должны были удивляться современники Иисуса и евангелистов. Мы удивляемся, что царь жестоко наказал человека, одетого «не в брачную одежду». А первые читатели явно должны были удивляться тому, что 1) званые отказались от такого приятного времяпрепровождения, как брачный пир; 2) отказались они от приглашения царя; 3) вообще убили посланников царя. Современный читатель воспринимает это как литературную условность и стремится сразу перепрыгнуть к толкованию. Между тем именно от правильной эмоциональной реакции, то есть удивления, зависит и правильное понимание. Кстати, и после этой притчи написано: «Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах». То есть они всё поняли и уже стали предпринимать некие конкретные шаги. Никакой загадки для них в этой притче не было. Иначе они бы стояли и недоумевали по поводу значения сказанного, а вовсе не стали бы что-то предпринимать.
Эта притча – вовсе никакая не головоломка. Если мы исходим из того, что она нацелена на то, чтобы вызвать удивление, всё сразу становится слишком понятным. Этой притчей дается оценка тем, кто отвергает призыв Христа: их поведение достойно такого же удивления, как и поведение людей, 1) отвергающих приглашение на брачный пир (а вовсе не на, условно говоря, принудительные работы); 2) отвергающих приглашение царя (а вовсе не, условно говоря, бедного родственника); 3) убивающих тех, кто их приглашал. Это поведение безумцев. Таким образом, данная притча – не загадка, а слишком прозрачная оценка поведения оппонентов Иисуса.
В связи с тремя названными причинами для удивления следует, однако, сказать следующее. Весьма интересно, что в редакции данной притчи у Луки (14-я глава) второго и третьего элемента нет. Там не «царь», а просто «один человек», и эпизода с убийством рабов тоже нету. Нету там и заключительного эпизода с человеком, «одетым не в брачную одежду». Вариант Луки более простой, лаконичный. И, как мне кажется, первоначальный. Более пространная версия Матфея, скорее всего, трансформация, причем в некоторых своих частностях легко объяснимая (в других – не так легко).
Итак, толкование нужно не само по себе. Необходимость в нем определяется ситуацией читателя.
Можно на конкретных примерах убедиться в том, что понимание притчи зависит от правильной эмоциональной реакции реципиента на ее содержание. Так, притча о званых на брачный пир в редакции Матфея (22-я глава) рассчитана на удивление. Но современный читатель удивляется совершенно не тому, чему должны были удивляться современники Иисуса и евангелистов. Мы удивляемся, что царь жестоко наказал человека, одетого «не в брачную одежду». А первые читатели явно должны были удивляться тому, что 1) званые отказались от такого приятного времяпрепровождения, как брачный пир; 2) отказались они от приглашения царя; 3) вообще убили посланников царя. Современный читатель воспринимает это как литературную условность и стремится сразу перепрыгнуть к толкованию. Между тем именно от правильной эмоциональной реакции, то есть удивления, зависит и правильное понимание. Кстати, и после этой притчи написано: «Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах». То есть они всё поняли и уже стали предпринимать некие конкретные шаги. Никакой загадки для них в этой притче не было. Иначе они бы стояли и недоумевали по поводу значения сказанного, а вовсе не стали бы что-то предпринимать.
Эта притча – вовсе никакая не головоломка. Если мы исходим из того, что она нацелена на то, чтобы вызвать удивление, всё сразу становится слишком понятным. Этой притчей дается оценка тем, кто отвергает призыв Христа: их поведение достойно такого же удивления, как и поведение людей, 1) отвергающих приглашение на брачный пир (а вовсе не на, условно говоря, принудительные работы); 2) отвергающих приглашение царя (а вовсе не, условно говоря, бедного родственника); 3) убивающих тех, кто их приглашал. Это поведение безумцев. Таким образом, данная притча – не загадка, а слишком прозрачная оценка поведения оппонентов Иисуса.
В связи с тремя названными причинами для удивления следует, однако, сказать следующее. Весьма интересно, что в редакции данной притчи у Луки (14-я глава) второго и третьего элемента нет. Там не «царь», а просто «один человек», и эпизода с убийством рабов тоже нету. Нету там и заключительного эпизода с человеком, «одетым не в брачную одежду». Вариант Луки более простой, лаконичный. И, как мне кажется, первоначальный. Более пространная версия Матфея, скорее всего, трансформация, причем в некоторых своих частностях легко объяснимая (в других – не так легко).
Так, эпизод с убийством посланников – явная параллель из предыдущей притчи о винограднике (21-я глава). Труднее понять, почему возникает образ «одетого не в брачную одежду», но можно высказать предположение, что 1) это изначально была отдельная притча; 2) это мог быть акцент на ответственности человека в противовес представлениям о «дешевой благодати» – акцент, рожденный в более «законническом» контексте, с которым обычно ассоциируют аудиторию этого евангелия. В целом смысл эпизода в том, что принятие приглашения подразумевает еще какие-то выводы для жизни человека, кроме самого этого принятия. Подразумевать под брачной одеждой какую-то отдельно взятую добродетель или уж тем более крещение было бы странно, как и видеть в этом эпизоде намек на «оправдание делами» (несмотря на сказанное о специфике аудитории Матфея). Я бы сказал так: нельзя заслужить пропуск на пир, но можно быть оттуда изгнанным.
Но ведь отличия от редакции Луки, которые, как мы видим, особенно усиливают акцент на ожидаемой реакции удивления, заставляют еще раз убедиться в том, насколько эта психологическая реакция важна. Притча действительно должна восприниматься личностно, без чего любая попытка перепрыгнуть сразу к толкованию будет малоуспешной.
Следует при этом признать, что и сам смысл притчи несколько отличается у Матфея и Луки. У Луки и контекст другой: там притча является ответом на реплику «блажен, кто вкусит хлеба в Царствии Божием!», при этом в итоге брачный пир наполняют «нищие, увечные, хромые, слепые», которых нет у Матфея, но которые зато есть в предыдущем тексте у Луки, ибо тема социальных изгоев для Луки вообще важна. В итоге Лука акцентирует внимание не на тех, кто отверг приглашение, а на тех, кто его принял. Смысл же самой притчи здесь уже вовсе не в оценке отвергнувших (как у Матфея), а в горькой констатации факта: в ответ на предположение собеседника о блаженстве тех, кто вкусит хлеба в Царстве Божием, Иисус говорит о том, что желающих вовсе не так уж много. Люди живут так, что у них находится масса более важных дел, чем прийти на брачный пир Сына.
Редакция Луки при большей простоте оказывается более универсальной по смыслу.
Всё сказанное в очередной раз демонстрирует следующее.
1. Библейский текст не может восприниматься в духе фундаментализма, предполагающего некую его статичность и некую буквалистическую предзаданность его смысла. Даже слова Иисуса пропускались евангелистами сквозь личностное восприятие и преломлялись через призму конкретной ситуации и конкретного контекста. Это если предположить, что Иисус произнес эту притчу только в одном варианте, причем, как мне кажется, в варианте, близком к тому, что изложен у Луки. Если же предположить, что Иисус произнес два разных варианта (что кажется мне несколько искусственным предположением), то и в этом случае для нас поучителен пример того, как в сущности один и тот же сюжет претерпевает весьма значительные трансформации в идейно-содержательном отношении.
2. Понимание библейского текста непосредственно связано с тем, что и читатель должен быть вовлечен в восприятие текста точно так же личностно – вплоть до соответствующих эмоциональных реакций.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Но ведь отличия от редакции Луки, которые, как мы видим, особенно усиливают акцент на ожидаемой реакции удивления, заставляют еще раз убедиться в том, насколько эта психологическая реакция важна. Притча действительно должна восприниматься личностно, без чего любая попытка перепрыгнуть сразу к толкованию будет малоуспешной.
Следует при этом признать, что и сам смысл притчи несколько отличается у Матфея и Луки. У Луки и контекст другой: там притча является ответом на реплику «блажен, кто вкусит хлеба в Царствии Божием!», при этом в итоге брачный пир наполняют «нищие, увечные, хромые, слепые», которых нет у Матфея, но которые зато есть в предыдущем тексте у Луки, ибо тема социальных изгоев для Луки вообще важна. В итоге Лука акцентирует внимание не на тех, кто отверг приглашение, а на тех, кто его принял. Смысл же самой притчи здесь уже вовсе не в оценке отвергнувших (как у Матфея), а в горькой констатации факта: в ответ на предположение собеседника о блаженстве тех, кто вкусит хлеба в Царстве Божием, Иисус говорит о том, что желающих вовсе не так уж много. Люди живут так, что у них находится масса более важных дел, чем прийти на брачный пир Сына.
Редакция Луки при большей простоте оказывается более универсальной по смыслу.
Всё сказанное в очередной раз демонстрирует следующее.
1. Библейский текст не может восприниматься в духе фундаментализма, предполагающего некую его статичность и некую буквалистическую предзаданность его смысла. Даже слова Иисуса пропускались евангелистами сквозь личностное восприятие и преломлялись через призму конкретной ситуации и конкретного контекста. Это если предположить, что Иисус произнес эту притчу только в одном варианте, причем, как мне кажется, в варианте, близком к тому, что изложен у Луки. Если же предположить, что Иисус произнес два разных варианта (что кажется мне несколько искусственным предположением), то и в этом случае для нас поучителен пример того, как в сущности один и тот же сюжет претерпевает весьма значительные трансформации в идейно-содержательном отношении.
2. Понимание библейского текста непосредственно связано с тем, что и читатель должен быть вовлечен в восприятие текста точно так же личностно – вплоть до соответствующих эмоциональных реакций.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
📌 8 июня 1944 года в фашистских застенках священномученик Дитрих Бонхёффер в своем слове «Благословен мир, сотворенный Богом» пишет по поводу Пс 33:20 («Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь») следующее:
«Праведный страдает от мира, неправедный – нет. Праведный страдает от тех вещей, которые для других кажутся само собой разумеющимися и необходимыми. Праведный страдает от несправедливости, от бессмысленности и извращенности событий, происходящих в мире. <…> Праведный познается прежде всего по тому, что он страдает в этом мире. В некотором смысле он привносит в мир чувства Бога. Поэтому он и страдает от мира так, как страдает Бог».
В некоторых христианских сообществах Беларуси в последние десятилетия (и, вероятно, раньше) было принято молиться о «пробуждении». Имелось в виду духовное пробуждение народа. Но это пробуждение, к сожалению, понималось узко и плоско: все должны прийти в НАШУ церковь, в НАШУ религию. Также, к сожалению, вынужден сказать, что те, кто молился подобными молитвами, сами были от подлинного духовного бодрствования довольно далеко. Другое дело, что в этой молитве ничего плохого не было…
Друзья мои, я веду к тому, что мы сегодня видим духовное пробуждение белорусского народа, причем настолько значительное, что не удается провести однозначные параллели ни с какими событиями, известными из нашей истории. Духовное пробуждение имеет самое последнее отношение к подъему религиозности. Боюсь, что подъем религиозности вполне может свидетельствовать не о духовном пробуждении, а о духовных проблемах. Это мне напоминает слова Мф 23:29: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников…». Религиозность зачастую являет собою именно такое строительство гробниц пророков и возведение памятников праведникам, к которым никакого реального отношения эти строители не имеют.
Духовное пробуждение – это СТАТЬ праведником. А, по словам Бонхёффера, это означает начать страдать от несправедливости мира и извращенности событий. Когда нечестивцу кажется, что всё нормально, праведник страдает. Когда над народом плачет только Бог – народу только предстоит пробудиться. А пробудился народ тогда, когда он прозрел и, прозрев, стал плакать от того, что увидел. Это имеет колоссальное значение, которое никак не может умалиться от конкретного поворота исторических событий и уж тем более – от того, какие религиозные формы это пробуждение принимает и принимает ли вообще. От Церкви здесь требуется выполнять свое обычное предназначение, а именно – рассказывать миру свой христианский рассказ, заключающийся в том, что людям угодно творить зло, а Бог это зло обращает в свою победу, ибо «много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
«Праведный страдает от мира, неправедный – нет. Праведный страдает от тех вещей, которые для других кажутся само собой разумеющимися и необходимыми. Праведный страдает от несправедливости, от бессмысленности и извращенности событий, происходящих в мире. <…> Праведный познается прежде всего по тому, что он страдает в этом мире. В некотором смысле он привносит в мир чувства Бога. Поэтому он и страдает от мира так, как страдает Бог».
В некоторых христианских сообществах Беларуси в последние десятилетия (и, вероятно, раньше) было принято молиться о «пробуждении». Имелось в виду духовное пробуждение народа. Но это пробуждение, к сожалению, понималось узко и плоско: все должны прийти в НАШУ церковь, в НАШУ религию. Также, к сожалению, вынужден сказать, что те, кто молился подобными молитвами, сами были от подлинного духовного бодрствования довольно далеко. Другое дело, что в этой молитве ничего плохого не было…
Друзья мои, я веду к тому, что мы сегодня видим духовное пробуждение белорусского народа, причем настолько значительное, что не удается провести однозначные параллели ни с какими событиями, известными из нашей истории. Духовное пробуждение имеет самое последнее отношение к подъему религиозности. Боюсь, что подъем религиозности вполне может свидетельствовать не о духовном пробуждении, а о духовных проблемах. Это мне напоминает слова Мф 23:29: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников…». Религиозность зачастую являет собою именно такое строительство гробниц пророков и возведение памятников праведникам, к которым никакого реального отношения эти строители не имеют.
Духовное пробуждение – это СТАТЬ праведником. А, по словам Бонхёффера, это означает начать страдать от несправедливости мира и извращенности событий. Когда нечестивцу кажется, что всё нормально, праведник страдает. Когда над народом плачет только Бог – народу только предстоит пробудиться. А пробудился народ тогда, когда он прозрел и, прозрев, стал плакать от того, что увидел. Это имеет колоссальное значение, которое никак не может умалиться от конкретного поворота исторических событий и уж тем более – от того, какие религиозные формы это пробуждение принимает и принимает ли вообще. От Церкви здесь требуется выполнять свое обычное предназначение, а именно – рассказывать миру свой христианский рассказ, заключающийся в том, что людям угодно творить зло, а Бог это зло обращает в свою победу, ибо «много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
📌 Г. Сенкевич в романе "Quo vadis" создает прекрасный образ Нерона, тирана-посмешища. Прочитаем отрывок из письма Петрония ему: "О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть — удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, — вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре — такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе Арбитр Изящества".
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Rev. Dr. Ales Dubrouski
📌 "Истинно говорю вам, что наркоманы, проститутки, обкуренные, пьяные, шелудивые, овцы, крысы, дармоеды вперед вас идут в Царство Божие". Если вы еще не видели этой цитаты в Евангелии, то присмотритесь внимательнее. Ибо тексты работают так, как им положено работать, особенно в культуре, которая претендует на то, что ее корни в христианстве, и в которой надо очень осторожно обходиться с интертекстуальностью.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
Для многих идея о том, что богословие может иметь вообще какое-то отношение к обыденной реальности, а уж тем более – к политическим процессам, – удивительная новость. В данном кратком тексте я скажу только о некоторых причинах, почему не надо излишне удивляться этой новости.
Обывательское сознание накормлено штампами о некоем христианстве вне политики и о некоей церкви вне политики. Не буду углубляться в происхождение этих штампов. Сегодня гораздо интереснее, как они работают. А работают они забавно.
Когда христианин, в том числе служитель Церкви, со своих христианских позиций начинает возмущаться насилием, несправедливостью, ложью – находятся те, кто вытаскивают этот штамп и пытаются выставить его в качестве некоего контраргумента. Чрезвычайно странно, что те же самые люди забывают «великую истину» о «внеполитичности» христианства, когда с крестами и молитвами происходят демонстрации мракобесов, защищающих и ложь, и насилие, и несправедливость. И когда эти мракобесы и глубоко духовно больные люди открыто заявляют о своих связях с конкретными церковными структурами, эти структуры почему-то не считают нужным озаботиться собственной репутацией (хотя бы из чисто прагматических соображений).
Разумеется, вся эта картина может смущать людей, не очень глубоко разбирающихся в религии, в том числе в христианстве. Смущать в том богословском смысле этого слова, который сводится к тому, что люди просто, глядя на всех этих христиан, могут прийти к самым мрачным выводам о христианстве как таковом.
Поэтому очень кратко несколько тезисов.
Во-первых, внеполитичность христианства – действительно неграмотная идеологема. Если выводить аутентичное христианство из вести Иисуса (а это следует делать), то надо сказать, что весть Иисуса без так называемых политических смыслов вообще не может быть адекватно представлена. Политические смыслы не просто неотъемлемы от провозвестия Христа. Они не просто являются некоей «составляющей» этого провозвестия. То, что мы сегодня называем политическим сознанием, – естественный контекст, в котором только и могла звучать проповедь как Иисуса, так и апостолов в первом веке. Просто тогда никто не выделял эти политические смыслы из «мировоззренческой целостности» человеческого сообщества. Сегодня надо быть человеком, абсолютно необразованным в библейских дисциплинах, чтобы повторять наивную чушь о том, что Христос проповедовал некие религиозные абстракции, оторванные от реальной жизни общества. Однажды мне пришла в голову мысль о том, что даже само время земной жизни Христа было жестко привязано к конкретным событиям, в том числе политическим. Тексты Нового Завета вообще не были бы такими, какими мы их знаем, если бы все это происходило и все это писалось несколько десятилетий до или несколько десятилетий после. Собственно, все это и не могло бы происходить и не могло бы писаться. Тут я подразумеваю и конкретные обстоятельства политической жизни Римской империи, вплоть до четко очерченных временных отрезков, в которые происходило становление религиозного культа почитания императора в качестве «спасителя», «сына божьего», «господа»… Тут я подразумеваю и конкретные перипетии взаимоотношений Римской империи и иудейского общества… И прочее. Таким образом, первых христиан казнили не за «небесные абстракции», а за политическое преступление – отказ признать императора тем, кем для них являлся только Христос.
Обывательское сознание накормлено штампами о некоем христианстве вне политики и о некоей церкви вне политики. Не буду углубляться в происхождение этих штампов. Сегодня гораздо интереснее, как они работают. А работают они забавно.
Когда христианин, в том числе служитель Церкви, со своих христианских позиций начинает возмущаться насилием, несправедливостью, ложью – находятся те, кто вытаскивают этот штамп и пытаются выставить его в качестве некоего контраргумента. Чрезвычайно странно, что те же самые люди забывают «великую истину» о «внеполитичности» христианства, когда с крестами и молитвами происходят демонстрации мракобесов, защищающих и ложь, и насилие, и несправедливость. И когда эти мракобесы и глубоко духовно больные люди открыто заявляют о своих связях с конкретными церковными структурами, эти структуры почему-то не считают нужным озаботиться собственной репутацией (хотя бы из чисто прагматических соображений).
Разумеется, вся эта картина может смущать людей, не очень глубоко разбирающихся в религии, в том числе в христианстве. Смущать в том богословском смысле этого слова, который сводится к тому, что люди просто, глядя на всех этих христиан, могут прийти к самым мрачным выводам о христианстве как таковом.
Поэтому очень кратко несколько тезисов.
Во-первых, внеполитичность христианства – действительно неграмотная идеологема. Если выводить аутентичное христианство из вести Иисуса (а это следует делать), то надо сказать, что весть Иисуса без так называемых политических смыслов вообще не может быть адекватно представлена. Политические смыслы не просто неотъемлемы от провозвестия Христа. Они не просто являются некоей «составляющей» этого провозвестия. То, что мы сегодня называем политическим сознанием, – естественный контекст, в котором только и могла звучать проповедь как Иисуса, так и апостолов в первом веке. Просто тогда никто не выделял эти политические смыслы из «мировоззренческой целостности» человеческого сообщества. Сегодня надо быть человеком, абсолютно необразованным в библейских дисциплинах, чтобы повторять наивную чушь о том, что Христос проповедовал некие религиозные абстракции, оторванные от реальной жизни общества. Однажды мне пришла в голову мысль о том, что даже само время земной жизни Христа было жестко привязано к конкретным событиям, в том числе политическим. Тексты Нового Завета вообще не были бы такими, какими мы их знаем, если бы все это происходило и все это писалось несколько десятилетий до или несколько десятилетий после. Собственно, все это и не могло бы происходить и не могло бы писаться. Тут я подразумеваю и конкретные обстоятельства политической жизни Римской империи, вплоть до четко очерченных временных отрезков, в которые происходило становление религиозного культа почитания императора в качестве «спасителя», «сына божьего», «господа»… Тут я подразумеваю и конкретные перипетии взаимоотношений Римской империи и иудейского общества… И прочее. Таким образом, первых христиан казнили не за «небесные абстракции», а за политическое преступление – отказ признать императора тем, кем для них являлся только Христос.
Во-вторых. Когда мы говорим о религиозной сфере, мы должны понимать, что здесь от божественного до демонического – один шаг. Я избавлю читателя от ссылок на Пауля Тиллиха и буду выражаться максимально просто. Никогда не следует удивляться, что в религиозных кругах мы с необходимостью сталкиваемся не просто с мракобесами, а с бесноватыми, не говоря уже просто о людях недалеких, заблуждающихся, патологически подверженных идеологическому гипнозу и т.д. Я скажу ужасную вещь. Не следует думать, что, приходя в религию, человек приходит в сферу некоей благости. Он приходит в сферу опасную и амбивалентную. В религию можно еще и «вляпаться». Простейший из тех механизмов, которые я могу описать в этом кратком тексте, таков: религия – это сфера, где можно собственную испорченность (духовную и душевную) облечь в благолепные формы и этими формами оправдать. Поэтому никто не должен удивляться, что самые одиозные личности оперируют религиозной фразеологией. И никого не должно смущать шествие бесноватых с крестами.
В-третьих, самое сложное. Возвращаясь к фигуре Иисуса, следует сказать, что он ни в коей мере не вписывается в образ проповедника религии, защитника религии и тем более основателя религии. Это критик религии, причем чрезвычайно радикальный. Для моих читателей может быть новостью, что римляне обвиняли первых христиан в атеизме. Действительно, первоначальное христианство явило учение, настолько глубоко переосмысляющее отношения божественного и человеческого и настолько радикально выводящее эти отношения из привычной сферы банальной религиозности, что богословие только недавно начало возвращаться к осмыслению этих глубин. Это долгая тема. Но следует понимать, что те телодвижения современных нам религиозников, которые так возмущают нас, не в меньшей степени должны были возмущать Иисуса. Поэтому ни в коем случае не надо свое недоумение их поведением проецировать на Христа и на эпоху апостолов.
Итак, люди, эксплуатирующие религиозный язык в деле популяризации своей дикой общественной позиции, лишь усугубляют свою вину. Это подлинное нарушение заповеди о почитании имени Божьего. И все эти вещи надо понимать не только в настоящий исторический момент, а всякий раз, когда человеконенавистничество, ложь, иррациональные идеологические установки и откровенная глупость пытаются «облагородить» религиозным жаргоном и ссылками на авторитет религиозных структур.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
В-третьих, самое сложное. Возвращаясь к фигуре Иисуса, следует сказать, что он ни в коей мере не вписывается в образ проповедника религии, защитника религии и тем более основателя религии. Это критик религии, причем чрезвычайно радикальный. Для моих читателей может быть новостью, что римляне обвиняли первых христиан в атеизме. Действительно, первоначальное христианство явило учение, настолько глубоко переосмысляющее отношения божественного и человеческого и настолько радикально выводящее эти отношения из привычной сферы банальной религиозности, что богословие только недавно начало возвращаться к осмыслению этих глубин. Это долгая тема. Но следует понимать, что те телодвижения современных нам религиозников, которые так возмущают нас, не в меньшей степени должны были возмущать Иисуса. Поэтому ни в коем случае не надо свое недоумение их поведением проецировать на Христа и на эпоху апостолов.
Итак, люди, эксплуатирующие религиозный язык в деле популяризации своей дикой общественной позиции, лишь усугубляют свою вину. Это подлинное нарушение заповеди о почитании имени Божьего. И все эти вещи надо понимать не только в настоящий исторический момент, а всякий раз, когда человеконенавистничество, ложь, иррациональные идеологические установки и откровенная глупость пытаются «облагородить» религиозным жаргоном и ссылками на авторитет религиозных структур.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Forwarded from Православие и зомби
Скандал! Папа римский Франциск одобрительно высказался по поводу легализации однополых союзов. Но он не сказал ничего такого, что бы не укладывалось в евангельский призыв заботиться об угнетённых и обделённых. Папа не предлагает венчать в церкви однополые пары, он лишь аккуратно говорит, что люди, живущие в однополом союзе должны быть защищены законом. Православные в соцсетях тут же вознегодовали.
Но православный – не обязательно гомофоб. Мы составили небольшую подборку цитат.
«Мы живем в эпоху, когда сексуальность все больше понимается как личная судьба и даже частное дело человека. Множество социально-политических дискуссий в современном мире посвящено различным требованиям и потребностям гетеросексуальных, гомосексуальных, бисексуальных и других сексуальных «идентичностей». Простой психофизиологический факт состоит в том, что природа индивидуального сексуального влечения в таких вопросах – это не только следствие частного выбора; в значительной степени многие наклонности и стремления плоти и сердца приходят в мир вместе с нами и поощряются либо пресекаются – принимаются или подавляются в нас – в раннем возрасте. Следует также учитывать, что фундаментальным правом каждого человека, которое ни одна государственная или гражданская власть не может нарушить, является право не подвергаться преследованиям или ущемлениям прав на почве сексуальности» (Греческая архиепикопия Америки. За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви, § 19).
«Вопрос гомосексуальности и гомосексуальных отношений стоит сегодня весьма остро. Открытое обсуждение этой темы в нашем современном обществе может рассматриваться как нечто принципиально положительное, поскольку на протяжении веков существование гомосексуальности игнорировалось, а гомосексуальные мужчины и женщины подвергались угнетению и преследованиям, как, например, во времена национал-социализма. В Священном Писании, как в Ветхом, так и в Новом Заветах, мы находим высказывания против гомосексуальности. Значение этих высказываний сегодня является предметом непримиримых споров. Также и в традиции нашей Церкви мы можем найти множество высказываний против гомосексуальности. Эта наклонность, как и любая другая физическая наклонность, преодолевается воздержанием, умерением необузданных страстей, целомудрием и аскетикой, которым мы учимся, например, во время поста. Нам мало что известно о том, как гомосексуальность возникает. Возможно, определенное влияние оказывают, например, генетические, психологические и культурные факторы, однако в действительности нет ясности в понимании роли каждого из этих факторов и их связи друг с другом» (Письмо епископов Православной церкви в Германии молодежи: о любви, сексуальности и браке, § 8).
«У людей гетеросексуальной ориентации есть возможность вступить в брак, и так они в позитивном ключе могут удовлетворить свое эротическое влечение с благословения Церкви через богоустановленное таинство бракосочетания. Но у гомосексуалов нет такой возможности… Гомосексуал призван хранить целибат, не чувствуя к этому призвания. Правы ли мы, возлагая на него такое тяжелое бремя?» (митрополит Диоклийский Каллист Уэр).
Но православный – не обязательно гомофоб. Мы составили небольшую подборку цитат.
«Мы живем в эпоху, когда сексуальность все больше понимается как личная судьба и даже частное дело человека. Множество социально-политических дискуссий в современном мире посвящено различным требованиям и потребностям гетеросексуальных, гомосексуальных, бисексуальных и других сексуальных «идентичностей». Простой психофизиологический факт состоит в том, что природа индивидуального сексуального влечения в таких вопросах – это не только следствие частного выбора; в значительной степени многие наклонности и стремления плоти и сердца приходят в мир вместе с нами и поощряются либо пресекаются – принимаются или подавляются в нас – в раннем возрасте. Следует также учитывать, что фундаментальным правом каждого человека, которое ни одна государственная или гражданская власть не может нарушить, является право не подвергаться преследованиям или ущемлениям прав на почве сексуальности» (Греческая архиепикопия Америки. За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви, § 19).
«Вопрос гомосексуальности и гомосексуальных отношений стоит сегодня весьма остро. Открытое обсуждение этой темы в нашем современном обществе может рассматриваться как нечто принципиально положительное, поскольку на протяжении веков существование гомосексуальности игнорировалось, а гомосексуальные мужчины и женщины подвергались угнетению и преследованиям, как, например, во времена национал-социализма. В Священном Писании, как в Ветхом, так и в Новом Заветах, мы находим высказывания против гомосексуальности. Значение этих высказываний сегодня является предметом непримиримых споров. Также и в традиции нашей Церкви мы можем найти множество высказываний против гомосексуальности. Эта наклонность, как и любая другая физическая наклонность, преодолевается воздержанием, умерением необузданных страстей, целомудрием и аскетикой, которым мы учимся, например, во время поста. Нам мало что известно о том, как гомосексуальность возникает. Возможно, определенное влияние оказывают, например, генетические, психологические и культурные факторы, однако в действительности нет ясности в понимании роли каждого из этих факторов и их связи друг с другом» (Письмо епископов Православной церкви в Германии молодежи: о любви, сексуальности и браке, § 8).
«У людей гетеросексуальной ориентации есть возможность вступить в брак, и так они в позитивном ключе могут удовлетворить свое эротическое влечение с благословения Церкви через богоустановленное таинство бракосочетания. Но у гомосексуалов нет такой возможности… Гомосексуал призван хранить целибат, не чувствуя к этому призвания. Правы ли мы, возлагая на него такое тяжелое бремя?» (митрополит Диоклийский Каллист Уэр).
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
А вы замечали, что на вопрос о наибольшей заповеди Иисус отвечает у Матфея и Марка, а у Луки этот ответ дословно звучит из уст собеседника Иисуса, после чего Иисус рассказывает притчу о добром самарянине? Как и в ряде других параллельных мест, я полагаю, что здесь нет смысла думать, будто это «два разных эпизода»: было бы крайне странно. Скорее, можно предположить, что вложить эти слова в уста «некоего учителя Закона» – творческое решение Луки, причем оно представляется мне очень удачным. Тогда какова может быть функция такого приема? Вероятно, это означает, что «наибольшая заповедь» ИЗВЕСТНА. Ответ принципиально может дать и сам спрашивающий. Неизвестно другое – «кто мой ближний».
И здесь мы можем гораздо глубже осмыслить притчу о добром самарянине…
Действительно, в Законе, в том числе в тех текстах (или в подобных), откуда и взяты цитаты о любви к Богу и ближнему, достаточно четко разделяются «пришелец» (переселенец) и «соплеменник» (Лев 19, Исх 22). И хотя Закон заповедует справедливое и милостивое отношение и к «пришельцу», однако, судя по всему, понятие «ближний» к нему не применялось. Более того, по версии Нагорной проповеди у Матфея мы читаем: «Вы знаете, что было сказано: “Люби ближнего и ненавидь врага”» (5:43). Иными словами, для современника Иисуса понятие «ближний» никогда не было синонимом «человека вообще». Причем вопрос о ближнем Иисусу задается в конкретной исторической ситуации, когда и категория ВРАГА была как никогда актуальна. Предполагалось, что отличать ближнего от врага – принципиально важно. Одного надо любить, другого – ненавидеть.
Я удивляюсь, насколько банально обычно понимают притчу о добром самарянине. Давеча читал толкование одной известной филологини, которое сводится к тому, что смысл притчи – «когда ты видишь, что нечто плохое происходит с другим человеком – хорошо, если ты сделаешь что-то хорошее для этого человека» (цитирую дословно). Но это катастрофа, а не толкование!
В притче описывается, как СОПЛЕМЕННИКИ не поступили с человеком так, как то предписывал Закон, а ВРАГ (ибо самарянин – враг для иудея) поступил именно так. Я и раньше всегда говорил о том, что смысл притчи – не в повторении ИЗВЕСТНОГО, а в деконструкции привычных представлений. Иисус учит не известным истинам о том, что «поступать надо хорошо». Он учит тому, что ты сам выбираешь – быть тебе врагом даже тогда, когда ты обязан быть ближним, или стать ближним даже тогда, когда перед тобой враг.
Да, в те времена предполагалось, что соплеменник – это ближний «по умолчанию». Врагами могли «законно» считаться только иноплеменники. Когда врагами становились соплеменники, Писание это рисовало как трагедию народа. Наличие врагов-иноплеменников воспринималось не как трагедия, а как данность.
Но человеческая природа такова, что в реальности никто не будет для нас ближним, если мы не будем осознавать его ближним. Это одна проблема. Но Иисус подразумевает и другую проблему: образ врага, даже привычный образ врага, тоже не является чем-то обязательным, необходимым, неизменным.
И здесь мы можем гораздо глубже осмыслить притчу о добром самарянине…
Действительно, в Законе, в том числе в тех текстах (или в подобных), откуда и взяты цитаты о любви к Богу и ближнему, достаточно четко разделяются «пришелец» (переселенец) и «соплеменник» (Лев 19, Исх 22). И хотя Закон заповедует справедливое и милостивое отношение и к «пришельцу», однако, судя по всему, понятие «ближний» к нему не применялось. Более того, по версии Нагорной проповеди у Матфея мы читаем: «Вы знаете, что было сказано: “Люби ближнего и ненавидь врага”» (5:43). Иными словами, для современника Иисуса понятие «ближний» никогда не было синонимом «человека вообще». Причем вопрос о ближнем Иисусу задается в конкретной исторической ситуации, когда и категория ВРАГА была как никогда актуальна. Предполагалось, что отличать ближнего от врага – принципиально важно. Одного надо любить, другого – ненавидеть.
Я удивляюсь, насколько банально обычно понимают притчу о добром самарянине. Давеча читал толкование одной известной филологини, которое сводится к тому, что смысл притчи – «когда ты видишь, что нечто плохое происходит с другим человеком – хорошо, если ты сделаешь что-то хорошее для этого человека» (цитирую дословно). Но это катастрофа, а не толкование!
В притче описывается, как СОПЛЕМЕННИКИ не поступили с человеком так, как то предписывал Закон, а ВРАГ (ибо самарянин – враг для иудея) поступил именно так. Я и раньше всегда говорил о том, что смысл притчи – не в повторении ИЗВЕСТНОГО, а в деконструкции привычных представлений. Иисус учит не известным истинам о том, что «поступать надо хорошо». Он учит тому, что ты сам выбираешь – быть тебе врагом даже тогда, когда ты обязан быть ближним, или стать ближним даже тогда, когда перед тобой враг.
Да, в те времена предполагалось, что соплеменник – это ближний «по умолчанию». Врагами могли «законно» считаться только иноплеменники. Когда врагами становились соплеменники, Писание это рисовало как трагедию народа. Наличие врагов-иноплеменников воспринималось не как трагедия, а как данность.
Но человеческая природа такова, что в реальности никто не будет для нас ближним, если мы не будем осознавать его ближним. Это одна проблема. Но Иисус подразумевает и другую проблему: образ врага, даже привычный образ врага, тоже не является чем-то обязательным, необходимым, неизменным.
И здесь мы выходим на универсальное значение евангельского повествования. Хотя поколебать в сознании современников привычные представления о том, кто есть враг и как к нему надо относиться, было принципиальной составляющей в проповеди Иисуса именно в тот исторический момент, но даже и в любую другую эпоху актуальность сказанного не уменьшается. Христов идеал выглядит так: для тебя нет никаких дальних, для тебя ближние все. Но это не благодушная абстракция. Я повторяю: это выбор самого человека. Это выбор жизненной позиции. Кругом враги или кругом те, для которых я могу СТАТЬ ближним? «Кругом враги» – именно таков закон грехопадшего человечества. В результате мы получаем войну всех против всех. Учение Христа – это учение о том, как человеку быть человеком. И важное условие этого – уметь внутри своего духа отойти от этой привычки войны всех против всех. Хотя мы и не приветствуем поведение священника и левита, которые прошли мимо ограбленного и избитого, однако в глубине души мы признаём, что они поступили именно ПРИВЫЧНО. А вот поведение самарянина, хотя и вполне нормальное, кажется нам почти героическим.
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
В заключении обратим внимание на то, как обрамлена притча. Интересно, что вводится она вовсе не абстрактным вопросом о «наибольшей заповеди» (еще одно отличие от Мф и Мк), а вполне конкретной проблемой: «что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?». Оказывается, разговор о выборе позиции – врага или ближнего – это разговор о жизни вечной. Только давайте не будем понимать под этим «умереть и попасть на небеса». Жизнь вечная – это жизнь с Богом, то есть жизнь подлинная. Это разговор о подлинном бытии человека-как-человека. А чем оканчивается эпизод? «Иди и поступай так же». Не просто в смысле «твори добро», а в смысле «становись ближним».
Выбор позиции «ближнего» в итоге является единственно возможным, если мы вообще заинтересованы в построении подлинно человеческого и подлинно мирного общества. В связи с этим есть смысл еще раз обратить внимание на то, что никаких утопий Христос не провозглашает. В предлагаемом им повествовании все реалии называются по именам: самарянин остается самарянином, возможность пройти мимом остается возможностью пройти мимо. Ты имеешь полное право и дальше жить по привычке, тем более что жизнь постоянно будет предлагать такую возможность. Но «геройство» самарянина вовсе не предполагает ничего СВЕРХчеловеческого. В том-то и дело, что это именно человеческое поведение. Оказывается, выбирать позицию «ближнего» – это просто поступать по-человечески…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Чат для обсуждений, вопросов и предложения материалов или видео для канала ⬇️
https://t.me/joinchat/DTL92FXUOaP7H9ovaZMFfA
Откр 7:2-4, 9-14
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
«И видел я, Иоанн, иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живого. И воскликнул он громким голосом к четырём Ангелам, которым дано вредить земле и морю, говоря: не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам, доколе не положим печати на челах рабов Бога нашего. И я слышал число запечатлённых: запечатлённых было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых. После сего взглянул я, и вот, великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков, стояло перед престолом и пред Агнцем в белых одеждах и с пальмовыми ветвями в руках своих. И восклицали громким голосом, говоря: спасение Богу нашему, сидящему на престоле, и Агнцу! И все Ангелы стояли вокруг престола и старцев и четырёх животных, и пали перед престолом на лица свои, и поклонились Богу, говоря: аминь! благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков! Аминь. И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облечённые в белые одежды кто, и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца.»
Книга Откровения Иоанна Богослова считается очень загадочной. Но я боюсь, что назвать ее загадочной – это трюизм. Многое из этой загадочности проистекает из неумения воспринимать текст в соответствии с его жанром и его образной системой.
Сегодня я хочу сказать очень кратко о самой тематике книги.
Александр Мень резюмирует традиции ее толкования в виде трех концепций: «1) Откр говорит лишь о событиях, к-рые должны произойти в конце истории… 2) Тайнозритель в прикровенной форме изображает церк.-историч. события своего времени… 3) Откр содержит общую “модель” самой сущности церк.-историч. процесса… Эти аспекты не исключают, а дополняют друг друга» (Библиологический словарь).
Разумеется, первая концепция мила сердцу приверженцев фундаметализма, ибо в самой сущности фундаментализма заложена тенденция отрыва Библии от конкретной исторической реальности, христианства от жизни и Бога от земного бытия. Считать Откровение Иоанна набором загадок о событиях «конца времени», на мой взгляд, это обессмысливать всю книгу как таковую. При этом сам автор превращается из гениального поэта и богослова в экзальтированного сектанта.
Разумеется, внутри фундаментализма существует и такая тенденция, которая позволяет считать данную книгу повествующей о «нашем времени», но лишь при условии, что «наше время» – это и есть «последнее время», а все предыдущие времена таковыми не являлись.
На самом деле сказанное А. Менем о взаимодополняемости трех концепций толкования вполне имеет смысл, но при этом следует понимать, что такое «конец истории». Под ним следует понимать эпоху, которая началась сразу после прихода Христа, то есть уже двадцать веков назад. XXI век является в той же мере последним временем, что и I век. И, без всякого сомнения, Иоанн считал свое время таким последним временем. Просто мы должны помнить, что «последнее» – это не количественная характеристика, а качественная. Она подразумевает, что фундаментальное событие Божьего замысла уже произошло и в сущностном (духовном) смысле двадцать первый век ничем не отличается от первого.
Однако из трех концепций для современного читателя принципиально важной будет третья, хотя сам Иоанн писал как бы «изнутри» второй концепции. Действительно, он изображал свою эпоху. Но в той мере, в какой ему удалось ее изобразить (а ему это удалось), в той же мере это изображение оказывается релевантным и для любого последующего времени.
В книге изображается реакция «старого века» на вторжение «века нового», то есть на пришествие Христа (есть просто пришествие Христа, а не «первое» и «второе» пришествие). Важно, что никакой другой реакции, кроме изображенной, быть не могло. Причем об этом говорят все книги Нового Завета, в том числе Евангелия, а не только Откровение. Эта реакция – реакция отвержения, ибо Христос провозглашает суд над грехопадшим обществом. Поэтому общество восстает против Христа и его вести. Отличие Откровения Иоанна в этом смысле заключается в том, что здесь именно противостояние Христу общества, СО-ОБЩЕСТВА, государственной системы, выходит на первый план и изображается в столь ярких поэтических символах.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.
Но еще лучше мы поймем тематическое наполнение этой книги, если заметим, что объект изображения здесь – не просто «события» и не просто «эпоха». Собственно, все «события» – это просто переплетение символов. А «эпоха» – слишком абстрактное понятие. Подлинная конкретика в книге сконцентрирована в ее подлинном объекте изображения. А таковым является именно человеческое СООБЩЕСТВО. Или сообщества (множественное число).
Кому-то может показаться, что вступление – послание «семи церквам» – нечто необязательное. Читатель жаждет поскорее узнать о пресловутых «будущих событиях» и не замечает, что это вступление, собственно, и задает центральную тему. Автор начинает с сообщества Божьего, хотя уже тут упоминает и сообщества сатанинские («синагога сатаны» – 2:9; 3:9). И во всем последующем тексте это противопоставление оказывается структурообразующим, ибо без него весь «сюжет» не имел бы смысла. Есть Церковь, а есть – «поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание на чело свое или на руку свою». Прочитанный сегодня отрывок говорит о Церкви, то есть о «ста сорока четырех тысячах» из «двенадцати колен Израилевых» (символическое число, равное произведению 12 на 12) и о «великом множестве людей, которого никто не мог перечесть, из всех племён и колен, и народов и языков».
Но как это связано с тем, что мы сказали о третьей истолковательной концепции, в соответствии с которой Откровение содержит общую модель самой сущности церковно-исторического процесса? А связано это следующим образом. Ведь сам этот «церковно-исторический» процесс основан на том, что индивидуум либо в своем принятии Божьей истины, либо в ее отвержении делает это не в вакууме, а в конкретной исторической ситуации и ПО ПОВОДУ конкретных событий. И его нравственный выбор оформляется в виде духовного присоединения в определенному сообществу. В глобальном смысле таких сообществ оказывается два – на стороне света или на стороне тьмы. Однако даже такая символическая поэма, как рассматриваемый текст, остается вполне реалистичной в частностях. Ведь что означает «послание семи церквам»? Оно означает: даже Церковь – это не абстракция. Она все равно состоит из сообществ (множественное число!). Все эти конкретные сообщества не идеальны, у всех у них есть проблемы, в том числе очень серьезные. Но это не отменяет фундаментального противопоставления Церкви и не-церкви. Даже «церковные люди» не идеальны, но Библия вообще не изображает никаких «идеальных» людей. В том числе и ее последняя книга вовсе не этому посвящена. Посвящена она, кроме всего прочего, постоянно стоящей перед человеком возможности выбрать одну из двух противоборствующих сторон – сторону света или тьмы.
Поэтому если говорить о некоем отличии «последнего времени» от времени «не-последнего», то это отличие будет включать в себя именно принципиальную заостренность таковой ситуации выбора. Если «последнее» время – это качественная характеристика, то здесь мы находим одно из таких качеств: неизбежность выбора. Если в одни моменты истории этическое сознание ухитрятся настолько глубоко заснуть, что создается впечатление, будто нет никакой разницы между черным и белым, будто никакого особенного выбора, собственно, и делать-то не надо, то в другие исторические моменты очевидность этой ситуации выбора и необходимость его просто кричат о себе.