Во-первых, как мне кажется, при всей своей противоестественности ложь и насилие неотъемлемы от бытия грехопадшего человека. Иными словами, в неких ограниченных «дозах» они присутствуют чуть ли не в каждодневной нашей реальности. И мы готовы оправдать некую незаметную ложь (и вполне привычно ее допускаем) какими-то соображениями, какими-то более или менее высокими целями. То же самое – с насилием. А ведь и его мы вполне допускаем в каких-то незаметных для нас «дозах». Например, привычные механизмы манипуляции по отношению к ближним уже есть такое насилие. Однако когда ложь и насилие становятся законами существования общества (а в оруэлловском мире они ими становятся), то здесь здоровое сознание восстает. Это тот случай, когда наше небольшое «бревно» в глазу уж очень явно меркнет перед «сучком» в глазу государственной машины, ибо «сучок» оказывается уж совсем каким-то немаленьким, ведь и государственная машина по своим возможностям значительно отличается от обычных, «частных» человеческих возможностей в нашей «бытовой» лжи и в нашем «бытовом» насилии. А вот нездоровое сознание диктует совершенно иные выводы. Нездоровое сознание смекает: раз это делает государство, то оно право, ибо государство – это сила. А у кого сила – у того и правда. И не будем напрасно насмехаться над этой логикой. Это нормальная логика для людей, которым гораздо комфортнее переложить бремя и нравственной оценки, и вообще всякого мышления на что-то или кого-то, кто «сильнее». К сожалению, им невдомек, что оное бремя вообще переложить нельзя по определению.
Во-вторых, как мы способны оправдывать свою маленькую ложь и свое маленькое насилие некими высшими целями, так и рассматриваемое нездоровое сознание способно оправдывать глобальную ложь и глобальное насилие тоже какими-то целями. Но здесь, увы, не срабатывают чисто математические механизмы. Ведь глобальную ложь и глобальное насилие следовало бы оправдывать глобальным счастьем, а оное больное сознание по понятным причинам вынуждено их оправдывать всего лишь некими невнятными категориями типа пресловутой и печально известной «стабильности» (не будем пытаться понять, что под ней подразумевается). Таким образом, больное сознание демонстрирует всю степень своей поврежденности: если невнятными категориями оправдывается самая циничная ложь и самое извращенное насилие, то ни о каком личностном здоровье его носителей речи идти не может.
Наконец, в-третьих, никто не отменял такого простого механизма, как игнорирование реальности. Если она некомфортна, ее можно просто не замечать. Иными словами, «нет никакой лжи и нет никакого насилия». То есть рабство – это свобода, а война – это мир. И это принимается совершенно свободно, а отнюдь не под пытками. Но игнорирование реальности – это выпадение из реальности. То есть люди сами выводят себя из сферы «нормального». Добровольный диагноз, собственно говоря…
Все эти мрачные механизмы, однако, я разбирал не ради них самих. Сегодня слишком очевидно, что носители этих нездоровых способов мировосприятия оказались в отдельно взятой стране в меньшинстве. А это слишком важный факт, чтобы его вынести за скобки. Это слишком яркий свет, чтобы не заметить его во тьме. Свет всего лишь одной свечи виден с расстояния более 2,5 километра. А Христос, как мы знаем, говорил: «Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы» (Мф 5:14). Лжепророки могут сколько угодно говорить, что белое – это черное. Такова их задача, а нам никто не обещал, что лжепророки исчезнут. В апокалиптическую эпоху они не только не исчезают, но тут им самое место. Однако «свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин 1:5).

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Паколькі актуалізавалася тэма пераходу з адной канфесіі ў другую, выкажу сваё бачанне. Яно не будзе супадаць з афіцыйнымі пазіцыямі тых канфесій, для якіх сёння само гэтае пытанне стала актуальным...

Паколькі актуалізавалася тэма пераходу з адной канфесіі ў другую, выкажу сваё бачанне. Яно не будзе супадаць з афіцыйнымі пазіцыямі тых канфесій, для якіх сёння само гэтае пытанне стала актуальным, таму калі камусьці патрэбна іх афіцыйнае бачанне – можаце далей не чытаць.
Дарэчы, пра афіцыйнасць. Адна атэістка казала: «Калі я і пайду ў царкву, то ў афіцыйную». Навошта прыходзіць у царкву людзям, далёкім ад Хрыста, – пытанне цікавае… Для савецкага чалавека (я кажу пра сённяшняга савецкага чалавека, які нікуды не падзеўся) царква сапраўды можа быць аналагам палітычнай партыі ці канторай па аказанні рэлігійных паслуг. Праўда, мне здаецца, што царква не абавязана абслугоўваць запатрабаванні нашых палітычных прыхільнасцей, нават калі яны самыя расцудоўныя. Што ж да канторы па аказанні паслуг, то тут праблема заключаецца ў неадрозненні Царквы (з вялікай літары) ад рэлігійнай арганізацыі (якая сапраўды гэтыя паслугі робіць). Адносіны паміж Царквой і рэлігійнай арганізацыяй могуць быць наступныя: рэлігійная арганізацыя як база для Царквы; рэлігійная арганізацыя як структура, ад Царквы аўтаномная (у гэтым разе яна выкарыстоўвае імя Царквы, не будучы ёй тоеснай); рэлігійная арганізацыя як вораг Царквы. Пры гэтым Царква як мінімум тэарэтычна можа існаваць без рэлігійнай арганізацыі.
Са сказанага яўна вынікае тое, што сапраўднымі каштоўнасцямі будуць прыналежнасць Хрысту і сам факт таго, што Царква (як Царква, а не як рэлігійная арганізацыя, што называецца яе імем) ёсць. Проста ЁСЦЬ. Адпаведна хрысціянін будзе менш заклапочаны пытаннямі канфесійнай прыналежнасці, а больш – пытаннямі пра тое, ці належыць ён Хрысту і Царкве (з вялікай літары).
Сустрэча з Хрыстом сапраўды (як гэта ні дзіўна) можа пабудзіць чалавека да ВЫХАДУ з пэўнай рэлігійнай арганізацыі (у тым ліку канфесіі) – калі аказваецца, што прыналежнасць да яе адчуваецца як непрымальная з маральных прычын. А вось ці абавязкова гэта павінна цягнуць за сабой пошукі нейкай «лепшай» канфесіі – пытанне для мяне рытарычнае.
Мой заклік просты: 1) шукаць Хрыста; 2) ствараць Царкву сваім жыццём – у нейкай сувязі з рэлігійнай арганізацыяй, або без яе.
З гэтым звязана неабходнасць пераасэнсавання як Царквы, так і канфесійнасці. Царкву ёсць сэнс разумець не як арганізацыю, а як суполку людзей, якія маюць рэальныя (а не намінальныя) стасункі паміж сабой і з Хрыстом. А канфесіі трэба ўспрымаць тым, чым яны ёсць, – багатымі музеямі тых ці іншых эпох з гісторыі хрысціянства. Мая пазіцыя – пазіцыя постканфесійнага хрысціяніна, што азначае разуменне абмежаванасці любой канфесіі і бессэнсоўнасці пошукаў «правільнай» канфесіі. Тым больш я не магу вітаць, калі людзі выбіраюць чамусьці паміж дзвюма канфесіямі, не маючы ніякага сур’ёзнага ўяўлення пра дагматыку абедзвюх. І не магу вітаць, калі выбіраюць паміж дзвюма, хаця іх больш за 30 тысяч. Гэта вельмі падобна да пазіцыі той атэісткі.
Гэта добра, што гістарычная сітуацыя прымушае хрысціян задумвацца над сваёй царкоўнасцю, але было б сумна бачыць, што мы зноў прыходзім да рашэнняў прымітыўных і павярхоўных. Змена канфесіі – рашэнне, якое мае права на існаванне, але для сур’ёзнага верніка яўна недастатковае для вырашэння фундаментальных пытанняў уласнай царкоўнасці і ўвогуле веры.

св. Алесь Дуброўскі Th.D.

Общепризнанно, что человечеству не хватает толерантности, а проще говоря, взаимоуважительного, благожелательно-терпимого отношения людей друг к другу. Из-за такого дефицита происходит много бед. Казалось бы, так просто – живи и давай жить другим, имей свой образ жизни, веруй, выражай частным образом и публично свое мировоззрение, признай право других на то же самое, и все будет хорошо. Но почему-то не получается.Очевидно, проблема терпимости и нетерпимости затрагивает какой-то глубокий уровень подсознания, и никакие рационалистические доводы разума часто не действуют. http://baznica.info/2020/09/tolerantnost-sila-ili-slabost/

Wir haben also im Gottsdienst eine enge Gemeinschaft mit Gott und Jesus Christus und mit den heiligen Engeln, aber auch mit den vollendeten Heiligen, zu denen gewiß auch Maria zu rechnen ist. Diese Gemeinschaft nötigt uns, die heilige Gottesmutter wie auch die übrigen Engel und Heiligen freundlich zur Kenntnis zu nehmen und sogar das Wort an sie zu richten. Denn was wäre das für eine Gemeinschaft, wenn wir die an unserem Gottesdienst teilnehmenden Heiligen nicht wahrnehmen oder sogar absichtlich als Luft behandeln würden?

Karsten Bürgener

Бог і народ
Ісаі 5:1-7
“1 Засьпяваю Майму Любаснаму песьню Любаснага Майго пра вінаграднік Ягоны. У Любаснага Майго быў вінаграднік на вяршыні плоднай гары. 2 І Ён абкапаў яго, і ачысьціў яго ад каменьня, і пасадзіў у ім адборныя вінаградныя лозы, і паставіў вежу пасярод яго, і выкапаў у ім чавільню, і чакаў, што ён уродзіць добрыя гронкі, а ён урадзіў дзікія ягады. 3 І цяпер жыхары Ерусаліма і мужчыны Юдэйскія, рассудзеце Мяне зь вінаграднікам Маім. 4 Што яшчэ трэба было б зрабіць вінаградніку Майму, чаго Я не зрабіў яму? Чаму, калі Я спадзяваўся, што ён уродзіць добрыя гронкі, ён урадзіў дзікія ягады? 5 Дык вось Я скажу вам, што зраблю зь вінаграднікам Маім: здыму зь яго агароджу, і будзе ён спусташацца; разбуру сьцены яго, і будуць яго таптаць. 6 І пакіну яго ў запусьценьні; ня будуць ні абразаць, ні капаць яго; і зарасьце ён цернем і ваўчкамі, і загадаю хмарам не паліваць яго дажджом. 7 Вінаграднік Госпада Саваофа ёсьць дом Ізраілеў, і мужчыны Юды – любыя саджанцы Яго. І чакаў Ён правасудзьдзя, але вось – праліцьцё крыві; чакаў праўды, і вось – лямант.”
© Библия Онлайн, 2003-2020.
Я думаю, што для многіх хрысціян тэма “Бог і народ” здаецца “старазапаветнай”. Логіка такая: гэта ў Старым Запавеце быў абраны Богам народ, Ізраіль, а сёння, маўляў, сама катэгорыя народа – багаслоўскі архаізм. Пэўная традыцыя ўнутры хрысціянста прывучыла нас да думкі, што сёння Бог мае стасункі выключна з асобай. Праўда, ёсць і іншая – даволі моцная – традыцыя, паводле якой Бог мае справу з Царквой, якую і трэба ўспрымаць як “народ Божы”. І толькі на ўзбочыне магістральнага хрысціянства, як нешта маргінальнае, усё ж прысутнічаюць нейкія спробы разважаць пра нейкую магчымасць узаемаадносін Бога і народа-нацыі.
А вось нечакана мне падумалася, што ёсць прычыны перастаць успрымаць гэтую тэму як маргінальную. Адна прычына заключаецца ў тым, што было б дзіўна выкідаць у сметніцу такую важную (калі не цэнтральную) для старазапаветнай часткі Бібліі тэму. А спробы давесці, што Новы Запавет быццам бы гэтую тэму закрэсліў, наўрад ці будуць паспяховымі. Новы Запавет гэтую тэму толькі паглыбіў. Сапраўды, у народ Божы, па-першае, уваходзяць сёння прадстаўнікі розных нацый, а па-другое, межы паміж імі сціраюцца (“няма ні іўдзея, ні эліна”). Гэта ўсё праўда. Праўда таксама і тое, што ўзнікае паняцце Царквы. Але тут адразу трэба сказаць, што нельга ў сувязі з паняццем Царквы звужаць тэму ўзаемаадносін Бога і яго народа да карыкатуры “Бог і рэлігійная арганізацыя” (прычым тут кожная канфесія пачынае выключна сябе разумець пад “Божым народам”). Царква – паняцце дынамічнае. Паколькі ўсё чалавецтва – Божае стварэнне, яно павінна разумецца “Царквой у патэнцыяле”. Дый прыналежнасць да нейкай рэлігійнай арганізацыі не гарантыя таго, што дадзены канкрэтны чалавек – больш “паўнамоцны” прадстаўнік народа Бажага, чым той, хто да гэтай арганізацыі не належыць. І тут Біблія дае шмат пацверджанняў – і вуснамі аўтараў Старога Запавету, і вуснамі Хрыста… Акрамя таго, нават у Старым Запавеце іншыя народы таксама малююцца аб’ектамі Божай цікавасці і клопату.

Гэтая доўгая прадмова спатрэбілася мне, каб сказаць пра тое, што тэма “беларускі народ і задума Божая” мае поўнае права на тое, каб над ёю разважаць. Няма нічога наіўнага ў гэтай фармулёўцы. Як няма нічога наіўнага ці дзіўнага ў тэмах “паўночнакарэйскі народ і Бог”, “іранскі народ і Бог” і г.д. Сёння я не магу згадзіцца з уяўленнямі пра тое, што Богу цікава толькі “асоба” і “Царква” (у значэнні “рэлігійная арганізацыя”). Катэгорыя народа як была адной з фундаментальных у пісаннях Старога Запавету, так і павінна заставацца такой у сучасным хрысціянскім багаслоўі. Чалавек як асоба – сапраўды найвышэйшае стварэнне Божае, але чалавек як асоба магчымы толькі як прадстаўнік чалавецтва, а гэта значыць – народа. Супрацьпастаўленне асобы і народа магчымае, толькі калі пад народам разумець натоўп. Але калі пад народам разумець народ Божы, то такі народ менавіта і складаецца з асоб. Таму і для кожнай нацыі будуць лёсавызначальнымі ўсе тыя моманты гісторыі, калі ў народзе катэгорыя асобы “абвастраецца”; тыя моманты, калі народ пачынае ўсведамляць сябе; тыя моманты, калі менавіта існаванне ў якасці безаблічнай масы робіцца немагчымым і непрымальным і адбываецца “выбух самасвядомасці”.
Ёсць напружанне паміж асобай і натоўпам, статкам, але няма напружанасці паміж асобай і народам, калі гэты народ складаецца з асоб. Асоба выкрышталізоўваецца з індывідуума праз максімальнае развіццё сумлення, самастойнасці, адказнасці. Асоба вырываецца з натоўпу, каб вярнуцца ў Народ. Нядаўна я гаварый пра Царкву з вялікай літары і царкву з малой літары. Адпаведна, можна гаварыць і пра Народ (з вялікай, а не толькі з малой літары). Такі Народ нараджаецца не проста ў пакутах і выпрабаваннях, хаця гэта праўда, але і ў “выбуху асобаснасці”. Адна толькі магчымасць назіраць, як гэтыя ўспышкі святла адбываюцца там, дзе прывыклі бачыць шэрую безаблічную масу, – неверагодная радасць.
Катэгорыя народа застаецца фундаментальнай у хрысціянскай свядомасці, бо Пісанне па сутнасці – гісторыя народа Божага. Звесці гэту гісторыю да “мікрагісторый” рэлігійных суполак – банальнасць. Значна больш захапляе ідэя пра тое, што ў гісторыі чалавецтва можна назіраць гэтыя неверагодныя падзеі ператварэнне не-народа ў народ, як і напісана ў Першым пасланні Пятра: “…колісь не народ, а сёньня народ Божы…” (1 Пятра 2:10).

прэсвітар Алесь Дуброўскі Th.D

Самые популярные религии мира (1800-2050) ⬇️

В начале 1930-х годов к власти в Германии пришли нацисты во главе с Гитлером. Их приход вызвал подъем в немецком протестантизме одной группы, называвшей себя “немецкими христианами”. Они стремились соединить нацизм, или немецкий национализм, с христианством и хотели, чтобы церковь дала нацизму религиозное обоснование. В 1933 году “немецкие христиане” одержали массовую победу на церковных выборах. Далее, среди всего прочего, они ввели в документы “арийский параграф”, в котором церкви запрещалось пользоваться услугами людей не чистой расы (т.е. “неарийцами”, например, евреями) или состоящими в браке с такими людьми.

Против “немецких христиан” выступил пастор Мартин Ниемёллер (Niemoller), основавший в 1933 г. “Чрезвычайную пастырскую лигу”. Она стала известна как “Исповедническая церковь” (Confessing Church), названная так потому, что противостояла Гитлеру и немецким христианам и исповедовала только Иисуса Христа как Своего Господа, Который и был призван определять ее взгляды. Исповедническая церковь организовала свое теневое правительство в противовес “немецким христианам”.Главное идеологическое сопротивление “немецким христианам” оказывал Карл Барт. Еще до рождения нацизма он указал на высшее заблуждение современного протестантизма – на естественное богословие, попытку построить христианское богословие не на Слове Божьем, а на каком-либо другом основании.

http://baznica.info/2020/10/barmenskaya-deklaraciya/

Библейский текст не может восприниматься в духе фундаментализма, предполагающего некую его статичность и некую буквалистическую предзаданность его смысла...

Некоторые ученые, занимающиеся толкованием евангельских притч, не дают ответа на вопрос, зачем вообще их толковать. Они как бы исходят из того, что притчи нуждаются в толковании. Но текст нуждается в толковании тогда, когда он непонятен. В случае с притчами Иисуса ситуация двойственная. Из самого текста евангелий следует, что в одних случаях притчи не были понятны (например, те фрагменты, где ученики просят Иисуса об истолковании), а в других – оказывается, что слушатели слишком хорошо всё поняли («И, слышав притчи Его, первосвященники и фарисеи поняли, что Он о них говорит, и старались схватить Его, но побоялись народа, потому что Его почитали за Пророка» (Мф 21:45-46); можно приводить и другие подобные цитаты). Парадоксально, но ситуация может перевернуться: современный читатель зачастую не будет нуждаться в толковании в первом случае, но будет нуждаться во втором. Конкретный пример: современный читатель не нуждается в толковании притчи о сеятеле (хотя бы потому, что это толкование уже есть в тексте), но явно нуждается в таких толкованиях во всех тех случаях, когда «первосвященники и фарисеи» прекрасно всё понимали.
Итак, толкование нужно не само по себе. Необходимость в нем определяется ситуацией читателя.
Можно на конкретных примерах убедиться в том, что понимание притчи зависит от правильной эмоциональной реакции реципиента на ее содержание. Так, притча о званых на брачный пир в редакции Матфея (22-я глава) рассчитана на удивление. Но современный читатель удивляется совершенно не тому, чему должны были удивляться современники Иисуса и евангелистов. Мы удивляемся, что царь жестоко наказал человека, одетого «не в брачную одежду». А первые читатели явно должны были удивляться тому, что 1) званые отказались от такого приятного времяпрепровождения, как брачный пир; 2) отказались они от приглашения царя; 3) вообще убили посланников царя. Современный читатель воспринимает это как литературную условность и стремится сразу перепрыгнуть к толкованию. Между тем именно от правильной эмоциональной реакции, то есть удивления, зависит и правильное понимание. Кстати, и после этой притчи написано: «Тогда фарисеи пошли и совещались, как бы уловить Его в словах». То есть они всё поняли и уже стали предпринимать некие конкретные шаги. Никакой загадки для них в этой притче не было. Иначе они бы стояли и недоумевали по поводу значения сказанного, а вовсе не стали бы что-то предпринимать.
Эта притча – вовсе никакая не головоломка. Если мы исходим из того, что она нацелена на то, чтобы вызвать удивление, всё сразу становится слишком понятным. Этой притчей дается оценка тем, кто отвергает призыв Христа: их поведение достойно такого же удивления, как и поведение людей, 1) отвергающих приглашение на брачный пир (а вовсе не на, условно говоря, принудительные работы); 2) отвергающих приглашение царя (а вовсе не, условно говоря, бедного родственника); 3) убивающих тех, кто их приглашал. Это поведение безумцев. Таким образом, данная притча – не загадка, а слишком прозрачная оценка поведения оппонентов Иисуса.
В связи с тремя названными причинами для удивления следует, однако, сказать следующее. Весьма интересно, что в редакции данной притчи у Луки (14-я глава) второго и третьего элемента нет. Там не «царь», а просто «один человек», и эпизода с убийством рабов тоже нету. Нету там и заключительного эпизода с человеком, «одетым не в брачную одежду». Вариант Луки более простой, лаконичный. И, как мне кажется, первоначальный. Более пространная версия Матфея, скорее всего, трансформация, причем в некоторых своих частностях легко объяснимая (в других – не так легко).

Так, эпизод с убийством посланников – явная параллель из предыдущей притчи о винограднике (21-я глава). Труднее понять, почему возникает образ «одетого не в брачную одежду», но можно высказать предположение, что 1) это изначально была отдельная притча; 2) это мог быть акцент на ответственности человека в противовес представлениям о «дешевой благодати» – акцент, рожденный в более «законническом» контексте, с которым обычно ассоциируют аудиторию этого евангелия. В целом смысл эпизода в том, что принятие приглашения подразумевает еще какие-то выводы для жизни человека, кроме самого этого принятия. Подразумевать под брачной одеждой какую-то отдельно взятую добродетель или уж тем более крещение было бы странно, как и видеть в этом эпизоде намек на «оправдание делами» (несмотря на сказанное о специфике аудитории Матфея). Я бы сказал так: нельзя заслужить пропуск на пир, но можно быть оттуда изгнанным.
Но ведь отличия от редакции Луки, которые, как мы видим, особенно усиливают акцент на ожидаемой реакции удивления, заставляют еще раз убедиться в том, насколько эта психологическая реакция важна. Притча действительно должна восприниматься личностно, без чего любая попытка перепрыгнуть сразу к толкованию будет малоуспешной.
Следует при этом признать, что и сам смысл притчи несколько отличается у Матфея и Луки. У Луки и контекст другой: там притча является ответом на реплику «блажен, кто вкусит хлеба в Царствии Божием!», при этом в итоге брачный пир наполняют «нищие, увечные, хромые, слепые», которых нет у Матфея, но которые зато есть в предыдущем тексте у Луки, ибо тема социальных изгоев для Луки вообще важна. В итоге Лука акцентирует внимание не на тех, кто отверг приглашение, а на тех, кто его принял. Смысл же самой притчи здесь уже вовсе не в оценке отвергнувших (как у Матфея), а в горькой констатации факта: в ответ на предположение собеседника о блаженстве тех, кто вкусит хлеба в Царстве Божием, Иисус говорит о том, что желающих вовсе не так уж много. Люди живут так, что у них находится масса более важных дел, чем прийти на брачный пир Сына.
Редакция Луки при большей простоте оказывается более универсальной по смыслу.
Всё сказанное в очередной раз демонстрирует следующее.
1. Библейский текст не может восприниматься в духе фундаментализма, предполагающего некую его статичность и некую буквалистическую предзаданность его смысла. Даже слова Иисуса пропускались евангелистами сквозь личностное восприятие и преломлялись через призму конкретной ситуации и конкретного контекста. Это если предположить, что Иисус произнес эту притчу только в одном варианте, причем, как мне кажется, в варианте, близком к тому, что изложен у Луки. Если же предположить, что Иисус произнес два разных варианта (что кажется мне несколько искусственным предположением), то и в этом случае для нас поучителен пример того, как в сущности один и тот же сюжет претерпевает весьма значительные трансформации в идейно-содержательном отношении.
2. Понимание библейского текста непосредственно связано с тем, что и читатель должен быть вовлечен в восприятие текста точно так же личностно – вплоть до соответствующих эмоциональных реакций.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

📌 8 июня 1944 года в фашистских застенках священномученик Дитрих Бонхёффер в своем слове «Благословен мир, сотворенный Богом» пишет по поводу Пс 33:20 («Много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь») следующее:
«Праведный страдает от мира, неправедный – нет. Праведный страдает от тех вещей, которые для других кажутся само собой разумеющимися и необходимыми. Праведный страдает от несправедливости, от бессмысленности и извращенности событий, происходящих в мире. <…> Праведный познается прежде всего по тому, что он страдает в этом мире. В некотором смысле он привносит в мир чувства Бога. Поэтому он и страдает от мира так, как страдает Бог».
В некоторых христианских сообществах Беларуси в последние десятилетия (и, вероятно, раньше) было принято молиться о «пробуждении». Имелось в виду духовное пробуждение народа. Но это пробуждение, к сожалению, понималось узко и плоско: все должны прийти в НАШУ церковь, в НАШУ религию. Также, к сожалению, вынужден сказать, что те, кто молился подобными молитвами, сами были от подлинного духовного бодрствования довольно далеко. Другое дело, что в этой молитве ничего плохого не было…
Друзья мои, я веду к тому, что мы сегодня видим духовное пробуждение белорусского народа, причем настолько значительное, что не удается провести однозначные параллели ни с какими событиями, известными из нашей истории. Духовное пробуждение имеет самое последнее отношение к подъему религиозности. Боюсь, что подъем религиозности вполне может свидетельствовать не о духовном пробуждении, а о духовных проблемах. Это мне напоминает слова Мф 23:29: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников…». Религиозность зачастую являет собою именно такое строительство гробниц пророков и возведение памятников праведникам, к которым никакого реального отношения эти строители не имеют.
Духовное пробуждение – это СТАТЬ праведником. А, по словам Бонхёффера, это означает начать страдать от несправедливости мира и извращенности событий. Когда нечестивцу кажется, что всё нормально, праведник страдает. Когда над народом плачет только Бог – народу только предстоит пробудиться. А пробудился народ тогда, когда он прозрел и, прозрев, стал плакать от того, что увидел. Это имеет колоссальное значение, которое никак не может умалиться от конкретного поворота исторических событий и уж тем более – от того, какие религиозные формы это пробуждение принимает и принимает ли вообще. От Церкви здесь требуется выполнять свое обычное предназначение, а именно – рассказывать миру свой христианский рассказ, заключающийся в том, что людям угодно творить зло, а Бог это зло обращает в свою победу, ибо «много скорбей у праведного, и от всех их избавит его Господь».

Rev. Dr. Ales Dubrouski

📌 Г. Сенкевич в романе "Quo vadis" создает прекрасный образ Нерона, тирана-посмешища. Прочитаем отрывок из письма Петрония ему: "О, прошу тебя, не подумай, будто мне мерзит то, что ты убил мать, и жену, и брата, что ты сжег Рим и отправил в Эреб всех порядочных людей в твоем государстве. Нет, любезный правнук Хроноса! Смерть — удел человеческого стада, а от тебя ничего иного и ожидать нельзя было. Но еще долгие, долгие годы терзать себе уши твоим пеньем, видеть твои домициевские тонкие ноги, дергающиеся в пиррейской пляске, слушать твою игру, твою декламацию и твои вирши, о жалкий провинциальный поэт, — вот что стало мне невмоготу и пробудило желание умереть. Рим, слушая тебя, затыкает уши, мир над тобою смеется, и краснеть за тебя я больше не хочу, не могу. Вой Цербера, милый мой, хоть и будет смахивать на твое пенье, меньше расстроит меня, потому что я никогда не был его другом и не обязан стыдиться за его голос. Будь здоров, но не пой, убивай, но не пиши стихов, отравляй, но не пляши, поджигай, но не играй на кифаре — такие пожелания и такой последний дружеский совет шлет тебе Арбитр Изящества".

Rev. Dr. Ales Dubrouski

📌 "Истинно говорю вам, что наркоманы, проститутки, обкуренные, пьяные, шелудивые, овцы, крысы, дармоеды вперед вас идут в Царство Божие". Если вы еще не видели этой цитаты в Евангелии, то присмотритесь внимательнее. Ибо тексты работают так, как им положено работать, особенно в культуре, которая претендует на то, что ее корни в христианстве, и в которой надо очень осторожно обходиться с интертекстуальностью.

Rev. Dr. Ales Dubrouski