Вариации множественных вселенных не подразумевают такого варианта N-мерного пузыря мироздания, который не был бы сотворен Богом и которого Его существование не касалось совершенно. В какой парадигме идея Творца существует в одном из подобных миров либо даже в в какой-то части известной нам Вселенной, не является столь уж важным. В христианстве (а отчасти и в иудаизме с исламом) человек остается сугубо сосредоточенным на предположениях о творении своего вида, экзистенциального одиночества, попытками поиска в религиях либо воссоединением с Богом через Христа и собственными же эсхатологическими предположениями, которые, на мой взгляд, вполне относятся даже не ко всему мирозданию или планете, но исключительно к существованию человечества таким, каким мы его знаем.
Полагаю, что любая из наших религий воспринимается преимущественно ситуационно и оценивается с точки зрения прикладной ценности, а в случае подавляющего числа особей homo sapiens, верования таковых предполагают утилитарные и эгоистические цели. Эгоизму человека возможно противопоставить заповедь возлюбить Бога, что означает в том числе предельно доступную разуму способность размышления и осознания Его как Творца Вселенной (бесконечного числа вселенных). Человечеству как виду исполнилось едва ли от полумиллиона (ранние приматы) до пятидесяти тысяч лет. Мы наблюдаем свет Солнца, который зародился в недрах нашей звезды задолго до времени, когда видам людей вообще была дана возможность появиться на планете. Само же светило образовалось более нескольких миллиардов лет тому назад и его существование (теперь мы понимаем это) не зависело от качества жертвоприношений Ра, как и собственно апокалиптические ожидания (которые в христианстве достигали своего истерического пика чуть ли не каждые пятьдесят лет его бурной истории) на это никак повлиять не могут (а вот последнее многим признать достаточно трудно).
Преимущество одной из известных нам религий в том, что экзистенциальное одиночество стало возможным преодолеть посредством Христа. Но с этой возможностью мы именно рискуем быть чрезмерно эгоистичными, представляя себя или по крайней мере свою секту, конфессию или деноминацию, страну, планету "центром Вселенной", ради чего собственно произошел однажды Великий Взрыв и галактики разлетаются с невероятной скоростью. Разумеется, я не говорю о том, что Богу нет дела до каждого из нас. Но о том, интересен ли Он нам кроме и помимо личного суицидального интереса попасть в очередной придуманный нами вариант Рая?
Полагаю, что любая из наших религий воспринимается преимущественно ситуационно и оценивается с точки зрения прикладной ценности, а в случае подавляющего числа особей homo sapiens, верования таковых предполагают утилитарные и эгоистические цели. Эгоизму человека возможно противопоставить заповедь возлюбить Бога, что означает в том числе предельно доступную разуму способность размышления и осознания Его как Творца Вселенной (бесконечного числа вселенных). Человечеству как виду исполнилось едва ли от полумиллиона (ранние приматы) до пятидесяти тысяч лет. Мы наблюдаем свет Солнца, который зародился в недрах нашей звезды задолго до времени, когда видам людей вообще была дана возможность появиться на планете. Само же светило образовалось более нескольких миллиардов лет тому назад и его существование (теперь мы понимаем это) не зависело от качества жертвоприношений Ра, как и собственно апокалиптические ожидания (которые в христианстве достигали своего истерического пика чуть ли не каждые пятьдесят лет его бурной истории) на это никак повлиять не могут (а вот последнее многим признать достаточно трудно).
Преимущество одной из известных нам религий в том, что экзистенциальное одиночество стало возможным преодолеть посредством Христа. Но с этой возможностью мы именно рискуем быть чрезмерно эгоистичными, представляя себя или по крайней мере свою секту, конфессию или деноминацию, страну, планету "центром Вселенной", ради чего собственно произошел однажды Великий Взрыв и галактики разлетаются с невероятной скоростью. Разумеется, я не говорю о том, что Богу нет дела до каждого из нас. Но о том, интересен ли Он нам кроме и помимо личного суицидального интереса попасть в очередной придуманный нами вариант Рая?
В то время, когда многочисленные религии и философии спекулируют построением описаний моделей мирозданий, эонов и иерархий (что само по себе неплохо, если дело не касается попытки осмысления, но не шаманского примитивизма и совсем уж странных метафизических или мифологических фантазий), христоцентричность нашей веры должна побудить предельный интерес к Богу (это является сутью понятия христоцентричности во всех богословских смыслах и другие трактовки этого слова ошибочны). Вернемся к гипотезе о многомерности пространства и бесконечном числе вариативных вселенных. Политеизм полагал бы логически для бесконечного числа миров существование бесконечного же числа божеств. Другие религиозно-философские предположения нивелируют Творца до некой апатичной миру субстанции (что в достаточной мере напоминает монотеизм, но конечно же не является им). В наше время достаточно влиятельны взгляды агностиков, прежде всего как реакция людей образованных на религиозный примитивизм. Распространенные (к сожалению) представления христиан о язычестве (прибавим к нему всю палитру производных религий до монотеистических включительно), взаимные дискуссии и апология ограничиваются вновь же только оценкой практик употребления или неупотребления вербальных и невербальных форм, утилитарных предметов и даже достаточно примитивной и категоричной оценкой всего и вся инакового как демонического (разве только иудаизм избежал такой участи). Таким образом христиане и теологи сужают смыслы, на самом деле не понимая, что интересуясь утилитарным содержанием спора христианства с иными верованиями, мы не выходим дальше границ нашего невежества, "величественно" простирающегося исключительно до "тверди небесной" (в чем соверующие совершенно недалеко ушли от примитивных проторелигий). Мы, увы, можем с достаточной достоверностью сказать о том, что капсулируемое до эгоистического объема интересов (банального креационизма; антагонизма разуму и науке; достаточно странными предрассудками и неошаманизмом) христианство на самом деле никогда не интересовалось Творцом. Разумеется не все, разумеется не всегда, но все же... (Vitalij Rysev, Th.D.)
В таинстве венчания, на Литургии Слова мы читаем
1 Коринфянам12:31-13:8 и Евангелие от Иоанна 15:9-12, где говорится о любви. Но что это за любовь? Если мы заглянем в домловный современный перевод под редакцией В. Журомского (2017) то мы можем увидеть, что данный текст в современном переводе говорит нам о жертвенной любви...жертвенной любви, которую мы должны иметь к ближним своим и проявлять ее к ним, как и Бог возлюбил нас этой жертвенной любовью, что отдал Своего Единородного Сына за нас.
1 Коринфянам12:31-13:8 и Евангелие от Иоанна 15:9-12, где говорится о любви. Но что это за любовь? Если мы заглянем в домловный современный перевод под редакцией В. Журомского (2017) то мы можем увидеть, что данный текст в современном переводе говорит нам о жертвенной любви...жертвенной любви, которую мы должны иметь к ближним своим и проявлять ее к ним, как и Бог возлюбил нас этой жертвенной любовью, что отдал Своего Единородного Сына за нас.
«…А дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано»
Мк 10:35-45
В диалоге Иисуса и двух учеников, которые захотели сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», мы сталкиваемся с жанром загадки, который занимает в Библии значительное место. Однако создается впечатление, что обычно читатель разгадывает эту загадку лишь наполовину, а именно – разгадывает в ней то, что и разгадывать не надо: читатель прекрасно понимает, что пить чашу Христа и креститься Его крещением – это принять те же страдания. Неразгаданным остается самое главное – кому предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», то есть тогда, когда Он будет прославлен (см. современные переводы).
Но загадка без разгадки в библейском тексте невозможна. И ответ на заданный вопрос есть. Возможно, мы просто не замечаем самой загадки и поэтому не видим необходимости ее разгадать. Или мы настолько «сонно» читаем Библию, что нас не интригует такой яркий вопрос – вопрос о том, кому же предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа. Кстати, напомню, что пассивная конструкция («уготовано») означает в традиции библейского словоупотребления – «уготовано самим Богом».
К правильному (хотя и крайне неожиданному ответу) нас подталкивает весь ближайший контекст. Иисус Говорит: «Вы не знаете, чего просите», – тем самым подчеркивается, что и в последующем диалоге будет qui pro quo: ученики понимают славу в прямом, привычном смысле, а Иисус говорит о своем прославлении на кресте.
Как мы уже сказали, Иисус использует образы чаши и крещения (то, что потом стало восприниматься как таинства) для обозначения страдания. Заметим, что это довольно важно: таинство, разумеется, указывает на страдания Христа, на его погружение в страдания человечества (крещение) и на его вечное присутствие в этом страдании ввиду вечного присутствия воплощенного Христа в хлебе и вине, как и в творении как таковом.
Если всякий читатель без проблем расшифровывает образы чаши и крещения как страдания, то почему далее в нашем сознании происходит некий скачок и мы «прославление» все равно продолжаем воспринимать так, как Иаков и Иоанн, а не так, как пытается заставить нас понимать сам текст? Для такого скачка нет никаких причин. Мы просто обязаны воспринимать и это «прославление» как крест.
Однако думаю, что евангелист совершенно осознанно сделал отгадку не такой явной, как кому-то хотелось бы. Но эту отгадку он все же дал, просто чуть позже: «Вместе с Ним распяли двух преступников, одного справа, а другого слева от Него» (Мк 15:27).
Такая очевидная словесная перекличка просто не может быть случайной. Таких ярких случайностей не случается даже в обычной качественной художественной литературе, а уж тем более в богодухновенном тексте.
Бог уготовал места справа и слева от Иисуса В ЕГО СЛАВЕ разбойникам! Разумеется, славу надо понимать не в смысле золотого трона, но ведь и ближайший контекст этой загадки настойчиво нам об этом говорил.
Но каков духовный смысл загадки? Или достаточно самой ее удивительной яркости и скандальности как таковых? Яркость и скандальность важны, но ничто не мешает нам вглядеться в те смыслы, которые заложены в эту яркую форму.
С одной стороны, мы улавливаем, что «уготованность» разбойникам «воссесть» по правую и по левую сторону Христа означает «уготованность» Сыну Божию быть «сопричтенным к злодеям», что указывает, опять же, на его схождение (в Воплощении и всей своей миссии) в самые глубины мрака человеческого бытия.
С другой стороны, из этого вытекают важные выводы о том присутствии Христа в страдании и со страдающими, о котором мы уже упомянули.
Мк 10:35-45
В диалоге Иисуса и двух учеников, которые захотели сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», мы сталкиваемся с жанром загадки, который занимает в Библии значительное место. Однако создается впечатление, что обычно читатель разгадывает эту загадку лишь наполовину, а именно – разгадывает в ней то, что и разгадывать не надо: читатель прекрасно понимает, что пить чашу Христа и креститься Его крещением – это принять те же страдания. Неразгаданным остается самое главное – кому предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», то есть тогда, когда Он будет прославлен (см. современные переводы).
Но загадка без разгадки в библейском тексте невозможна. И ответ на заданный вопрос есть. Возможно, мы просто не замечаем самой загадки и поэтому не видим необходимости ее разгадать. Или мы настолько «сонно» читаем Библию, что нас не интригует такой яркий вопрос – вопрос о том, кому же предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа. Кстати, напомню, что пассивная конструкция («уготовано») означает в традиции библейского словоупотребления – «уготовано самим Богом».
К правильному (хотя и крайне неожиданному ответу) нас подталкивает весь ближайший контекст. Иисус Говорит: «Вы не знаете, чего просите», – тем самым подчеркивается, что и в последующем диалоге будет qui pro quo: ученики понимают славу в прямом, привычном смысле, а Иисус говорит о своем прославлении на кресте.
Как мы уже сказали, Иисус использует образы чаши и крещения (то, что потом стало восприниматься как таинства) для обозначения страдания. Заметим, что это довольно важно: таинство, разумеется, указывает на страдания Христа, на его погружение в страдания человечества (крещение) и на его вечное присутствие в этом страдании ввиду вечного присутствия воплощенного Христа в хлебе и вине, как и в творении как таковом.
Если всякий читатель без проблем расшифровывает образы чаши и крещения как страдания, то почему далее в нашем сознании происходит некий скачок и мы «прославление» все равно продолжаем воспринимать так, как Иаков и Иоанн, а не так, как пытается заставить нас понимать сам текст? Для такого скачка нет никаких причин. Мы просто обязаны воспринимать и это «прославление» как крест.
Однако думаю, что евангелист совершенно осознанно сделал отгадку не такой явной, как кому-то хотелось бы. Но эту отгадку он все же дал, просто чуть позже: «Вместе с Ним распяли двух преступников, одного справа, а другого слева от Него» (Мк 15:27).
Такая очевидная словесная перекличка просто не может быть случайной. Таких ярких случайностей не случается даже в обычной качественной художественной литературе, а уж тем более в богодухновенном тексте.
Бог уготовал места справа и слева от Иисуса В ЕГО СЛАВЕ разбойникам! Разумеется, славу надо понимать не в смысле золотого трона, но ведь и ближайший контекст этой загадки настойчиво нам об этом говорил.
Но каков духовный смысл загадки? Или достаточно самой ее удивительной яркости и скандальности как таковых? Яркость и скандальность важны, но ничто не мешает нам вглядеться в те смыслы, которые заложены в эту яркую форму.
С одной стороны, мы улавливаем, что «уготованность» разбойникам «воссесть» по правую и по левую сторону Христа означает «уготованность» Сыну Божию быть «сопричтенным к злодеям», что указывает, опять же, на его схождение (в Воплощении и всей своей миссии) в самые глубины мрака человеческого бытия.
С другой стороны, из этого вытекают важные выводы о том присутствии Христа в страдании и со страдающими, о котором мы уже упомянули.
Начнем с одного текстуального наблюдения. Оказывается, сам диалог Христа с двумя учениками на соответствующую тему есть у Матфея и Марка, но его нет у Луки. При этом именно у Луки есть нюанс, которого нет у Матфея и Марка. Только у Луки один разбойник «покаялся», а второй нет (у Матфея и Марка Христа поносят оба). Иными словами, в тех двух евангелиях, где есть данная загадка, не делается различия между двумя разбойниками, а в том евангелии, где это различие делается, опускается сама загадка. То есть принципиально именно то, что двум разбойникам уготовано «воссесть» справа и слева от Христа без всякого упоминания о том, что один «покаялся», а второй нет; а когда возникает необходимость упомянуть о последнем факте, такой тонкий писатель, как Лука, прекрасно чувствует, что вставлять саму загадку означает разрушать ее логику.
Логика в том, что в страдании Христа справа и слева от Него находятся не великие апостолы и святые, не «плохие» или «хорошие», не «заслуженные» или «незаслуженные», а просто СТРАДАЮЩИЕ, просто ЖЕРТВЫ, что, в свою очередь, означает, что и сам Христос всегда с КАЖДЫМ страдающим, независимо ни от чего, даже от той хулы, которая в Его адрес от них же исходит. Христос солидарен с любыми жертвами, его жертва так же воплощается в них, как и сам Он воплотился в полноте человеческого бытия. И Христа убивают ВМЕСТЕ с этими разбойниками. Мы, возможно, мало задумываемся о том, почему на Голгофе был не один крест и почему эта картина с тремя крестами так важна в евангелиях. Не потому ли, кроме всего прочего, что когда распинают кого-либо, с ним неизбежно распинают Христа?
Человек, даже христианин, любит рассуждать о том, что можно и вполне «справедливо» кого-то распять, побить камнями, расстрелять и т. п. Но евангельские тексты чрезвычайно глубоко и чрезвычайно тонко говорят о неотделимости страданий Христа и его жертвы от всякого страдания и всякой жертвы. У Луки совершенно не лишней является реплика «раскаявшегося» разбойника: «…мы осуждены СПРАВЕДЛИВО» (Лк 23:41). Я далек от того, чтобы обижаться на Луку за то, что он не привел нам этой прекрасной загадки. У него свои акценты, и он прекрасно их расставил. Из-за того, что кто-то осужден на страдания «справедливо», само это страдание не становится закрытым от сострадания Христа. И здесь слово «сострадание» раскрывает нам свое подлинное евангельское значение – страдание вместе.
Евангельские тексты еще одним интересным способом подчеркивают скандальность и одновременно радикальность этого сострадания Христа даже с теми, кто страдает якобы заслуженно. Ведь только внимательный читатель уловит, что распятые со Христом – не просто убийцы из подворотни, а народные освободители, идейные террористы, революционеры. А ведь это правда: Варавву просили освободить не потому, что он был просто убийцей из подворотни, а потому, что он был народным освободителем, а значит – народным любимцем. В определенном смысле и Христос, и эти «разбойники» страдали «за правое дело». И Он, и они сознательно шли на смерть. И Он, и они – жертвы угнетателей. Между ними есть общее. Но евангелисты очень стараются подчеркнуть именно контраст, а не это общее. Общее в значительной степени «прячется» евангелистами, а подчеркивается лишь общность страдания. Эти бедные «разбойники» в восприятии простодушного современного читателя действительно стали банальными преступниками. Но мы не будем пенять за это евангелистам, ведь для евангельского учения принципиальна та истина, что Христос – со всеми жертвами, среди которых нет более заслуживающих страданий или менее их заслуживающих.
Логика в том, что в страдании Христа справа и слева от Него находятся не великие апостолы и святые, не «плохие» или «хорошие», не «заслуженные» или «незаслуженные», а просто СТРАДАЮЩИЕ, просто ЖЕРТВЫ, что, в свою очередь, означает, что и сам Христос всегда с КАЖДЫМ страдающим, независимо ни от чего, даже от той хулы, которая в Его адрес от них же исходит. Христос солидарен с любыми жертвами, его жертва так же воплощается в них, как и сам Он воплотился в полноте человеческого бытия. И Христа убивают ВМЕСТЕ с этими разбойниками. Мы, возможно, мало задумываемся о том, почему на Голгофе был не один крест и почему эта картина с тремя крестами так важна в евангелиях. Не потому ли, кроме всего прочего, что когда распинают кого-либо, с ним неизбежно распинают Христа?
Человек, даже христианин, любит рассуждать о том, что можно и вполне «справедливо» кого-то распять, побить камнями, расстрелять и т. п. Но евангельские тексты чрезвычайно глубоко и чрезвычайно тонко говорят о неотделимости страданий Христа и его жертвы от всякого страдания и всякой жертвы. У Луки совершенно не лишней является реплика «раскаявшегося» разбойника: «…мы осуждены СПРАВЕДЛИВО» (Лк 23:41). Я далек от того, чтобы обижаться на Луку за то, что он не привел нам этой прекрасной загадки. У него свои акценты, и он прекрасно их расставил. Из-за того, что кто-то осужден на страдания «справедливо», само это страдание не становится закрытым от сострадания Христа. И здесь слово «сострадание» раскрывает нам свое подлинное евангельское значение – страдание вместе.
Евангельские тексты еще одним интересным способом подчеркивают скандальность и одновременно радикальность этого сострадания Христа даже с теми, кто страдает якобы заслуженно. Ведь только внимательный читатель уловит, что распятые со Христом – не просто убийцы из подворотни, а народные освободители, идейные террористы, революционеры. А ведь это правда: Варавву просили освободить не потому, что он был просто убийцей из подворотни, а потому, что он был народным освободителем, а значит – народным любимцем. В определенном смысле и Христос, и эти «разбойники» страдали «за правое дело». И Он, и они сознательно шли на смерть. И Он, и они – жертвы угнетателей. Между ними есть общее. Но евангелисты очень стараются подчеркнуть именно контраст, а не это общее. Общее в значительной степени «прячется» евангелистами, а подчеркивается лишь общность страдания. Эти бедные «разбойники» в восприятии простодушного современного читателя действительно стали банальными преступниками. Но мы не будем пенять за это евангелистам, ведь для евангельского учения принципиальна та истина, что Христос – со всеми жертвами, среди которых нет более заслуживающих страданий или менее их заслуживающих.
Разумеется, в Евангелии от Луки Иисус только одному говорит: «…сегодня же будешь со Мной в раю» (Лк 23:43). Второму Он не говорит ничего, хотя из этого молчания не следует делать никаких особенных выводов. Первого же разбойника я упорно называл «раскаявшимся» (в кавычках), ибо мы прекрасно понимаем, что речь здесь не о таинстве, даже не о раскаянии в содеянном (мы сказали, что он сознательно шел на смерть, зная, что за его деяния по римскому закону полагается смерть, потому его слова не надо понимать в смысле отречения от революционных идей), речь идет не о произнесении символа веры, повторения за пастором молитвы покаяния и т. д. и т. п. Просто этот «разбойник» в своем страдании оказался не слепым, а зрячим и не стал присоединять свою хулу к хуле мира. Не стал тем, кто, будучи жертвой, сам продолжает быть одновременно и гонителем жертвы, что так обычно в жизни. Это не церковное покаяние, а просто та позиция, которая свидетельствует о принадлежности к иному Царству – Царству Того, кто вместе с жертвой, а не против нее…
rev. D.Th. А.Дубровский
rev. D.Th. А.Дубровский
С сайта Фонда Александра Меня удалены его книги
"С целью лучшего распространения тексты книг удалены по решению правообладателя". Тиражи книг о.Александра ныне мизерны и не везде доступны. Печальная новость.
"С целью лучшего распространения тексты книг удалены по решению правообладателя". Тиражи книг о.Александра ныне мизерны и не везде доступны. Печальная новость.
«Вера твоя спасла тебя»
Мк 10:46-52
Оказывается, о том, что вера спасает, можно прочитать не только в посланиях Павла. В евангелиях это говорит Иисус как минимум четыре раза – женщине-«грешнице», женщине с кровотечением, прокаженному самарянину и Вартимею. Также Иисус говорит: «…Будет спасена», – по поводу умершей дочери Иаира, которую Он воскрешает. Все это должно интриговать современного христианского читателя, который привык к тому, что под спасением надо понимать «умереть и попасть на небеса».
Мы пошли бы по не очень правильному пути, если бы просто сказали, что в библейском словоупотреблении значение слова «спасение» просто более широкое. В христианстве «спасение» не может быть просто словом, значение которого могло бы как угодно меняться в зависимости от эпохи. И нам следует прислушаться к библейским текстам и попытаться вернуться в евангельскому пониманию спасения.
В прочитанном отрывке о слепом Вартимее современный читатель вообще не увидел бы ни темы веры, ни темы спасения, если бы не эта фраза Иисуса. И это довольно печально, ведь и вера, и спасение здесь показываются. О них не рассказывается, о них не излагается никакая теория, а они именно показываются.
Причем абсолютно реалистичное изображение того, что означает вера, мы видим даже в такой далеко не случайной детали, как попытки окружающих заставить Вартимея замолчать: «Услышав, что это Иисус Назорей, он начал кричать и говорить: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Многие заставляли его молчать; но он еще более стал кричать: Сын Давидов! помилуй меня».
О вере мы узнаем здесь то, что она крайне смущает окружающих, вероятно даже раздражает их. И эта деталь замечательна тем, что она остается очень «современной». Нас убеждают, что есть некие принципиальные отличия между нашей «секулярной» эпохой и эпохой современников Иисуса. Но подлинная вера всегда, в любую эпоху смущает и даже раздражает окружающих. И это уже нечто говорит нам о вере. Например, что вера – это не вера в догмат, в исцеление (как бы ни хотелось в прочитанном отрывке увидеть только это), в чудотворную икону и т. д. Вартимей называет Иисуса Сыном Давидовым, а это значит, Мессией, а это значит царем, тем самым присягая на верность этому царю, то есть делая политическое заявление. А это значит, что Вартимей принимает гражданство Царства Божьего, и именно поэтому его крик смущает тех, кому более комфортно в царстве этого мира. Получается, что вера – это то, что переводит человека из одного царства в другое, из одного состояния в другое. Вера – это жизненная позиция и позиция перед лицом Божьим. Поэтому сам собою напрашивается риторический вопрос: может ли такая вера не спасать? И какой смысл говорить о более узком или более широком значении слова «спасение»? Вероятно, лучше под спасением понимать вхождение в сферу действия законов Царства Божьего, гражданином которого ты становишься?
rev. D.Th. А.Дубровский
Мк 10:46-52
Оказывается, о том, что вера спасает, можно прочитать не только в посланиях Павла. В евангелиях это говорит Иисус как минимум четыре раза – женщине-«грешнице», женщине с кровотечением, прокаженному самарянину и Вартимею. Также Иисус говорит: «…Будет спасена», – по поводу умершей дочери Иаира, которую Он воскрешает. Все это должно интриговать современного христианского читателя, который привык к тому, что под спасением надо понимать «умереть и попасть на небеса».
Мы пошли бы по не очень правильному пути, если бы просто сказали, что в библейском словоупотреблении значение слова «спасение» просто более широкое. В христианстве «спасение» не может быть просто словом, значение которого могло бы как угодно меняться в зависимости от эпохи. И нам следует прислушаться к библейским текстам и попытаться вернуться в евангельскому пониманию спасения.
В прочитанном отрывке о слепом Вартимее современный читатель вообще не увидел бы ни темы веры, ни темы спасения, если бы не эта фраза Иисуса. И это довольно печально, ведь и вера, и спасение здесь показываются. О них не рассказывается, о них не излагается никакая теория, а они именно показываются.
Причем абсолютно реалистичное изображение того, что означает вера, мы видим даже в такой далеко не случайной детали, как попытки окружающих заставить Вартимея замолчать: «Услышав, что это Иисус Назорей, он начал кричать и говорить: Иисус, Сын Давидов! помилуй меня. Многие заставляли его молчать; но он еще более стал кричать: Сын Давидов! помилуй меня».
О вере мы узнаем здесь то, что она крайне смущает окружающих, вероятно даже раздражает их. И эта деталь замечательна тем, что она остается очень «современной». Нас убеждают, что есть некие принципиальные отличия между нашей «секулярной» эпохой и эпохой современников Иисуса. Но подлинная вера всегда, в любую эпоху смущает и даже раздражает окружающих. И это уже нечто говорит нам о вере. Например, что вера – это не вера в догмат, в исцеление (как бы ни хотелось в прочитанном отрывке увидеть только это), в чудотворную икону и т. д. Вартимей называет Иисуса Сыном Давидовым, а это значит, Мессией, а это значит царем, тем самым присягая на верность этому царю, то есть делая политическое заявление. А это значит, что Вартимей принимает гражданство Царства Божьего, и именно поэтому его крик смущает тех, кому более комфортно в царстве этого мира. Получается, что вера – это то, что переводит человека из одного царства в другое, из одного состояния в другое. Вера – это жизненная позиция и позиция перед лицом Божьим. Поэтому сам собою напрашивается риторический вопрос: может ли такая вера не спасать? И какой смысл говорить о более узком или более широком значении слова «спасение»? Вероятно, лучше под спасением понимать вхождение в сферу действия законов Царства Божьего, гражданином которого ты становишься?
rev. D.Th. А.Дубровский
ЧТО ТАКОЕ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ?
Страх перед наукой
Говоря о неприятии фундаментализмом современных достижений библеистики, мы заметили, что причина этого кроется в страхе перед новым и непонятым, неосмысленным. Часто представители этого течения поступают как дети, закрывшие глаза и думающие, что их никто не видит: если я не буду обращать внимание на проблему — её как будто бы и нет.
Но самое неприятное — это лицемерие, с которым многие из них идут учиться в христианские вузы. Очень много раз я слышал из их уст советы «фильтровать» всю информацию, которая не согласуется с тем, чему учат в церкви. Вы спросите меня, зачем же они идут изучать то, чего не хотят принимать? Ответ очень прост и печален: корочки. Для того, чтобы вести религиозную деятельность, им нужна квалификация теологов или религиоведов, поэтому с большой неохотой они и идут в вузы. А если учесть, что из-за большой загруженности в пасторской деятельности, у них практически нет времени для учебы, ситуация становится совсем катастрофической. Сразу оговорюсь: я с большим уважением отношусь к их служению и должен сказать, что есть такие пасторы, которые при всей загруженности честно пытаются чему-то научиться. Но для большинства это становится всего лишь еще одной отговоркой. А потом некоторые из них искренне не понимают, почему «злой преподаватель» не поставил им зачет «по благодати». В итоге, мы имеем необразованных пасторов с документом о высшем образовании…
Вообще, подобное отношение характерно практически ко всем наукам, особенно гуманитарным. Если учеба ради получения в будущем хорошей работы, в принципе, одобряется, то на стремление учиться ради знаний смотрят с подозрением. «Какие ещё знания? Разве в Библии нет ответов на все вопросы?» Поэтому если ты учишься на филологическом факультете и изучаешь литературу просто потому, что она идет в комплекте с иностранными языками, которые тебе потом понадобятся на работе — это нормально. Но если ты проявляешь искренний интерес к ней — то это уже тревожный сигнал. С историей та же самая ситуация — кое-где недоверчиво относятся даже к тому, чтобы создать домашнюю группу по изучению истории христианства, потому как в церкви «нет такой необходимости». К психологии отношение разное: одни пасторы понимают важность психологического консультирования с христианских позиций, другие говорят, что «христианские психологи» не нужны, ибо все советы каждый может найти в Библии. Ну а про философию я даже и не говорю: тут тебе сразу припомнят Послание к Колоссянам 2:8. (Хотя само использование этого места говорит о незнании исторической ситуации, ведь автор говорит здесь не о философии вообще, а о конкретном гностическом учении; позже христиане как раз использовали инструментарий античной философии для построения христианского богословия, например, в учении о Троице).
Страх перед наукой
Говоря о неприятии фундаментализмом современных достижений библеистики, мы заметили, что причина этого кроется в страхе перед новым и непонятым, неосмысленным. Часто представители этого течения поступают как дети, закрывшие глаза и думающие, что их никто не видит: если я не буду обращать внимание на проблему — её как будто бы и нет.
Но самое неприятное — это лицемерие, с которым многие из них идут учиться в христианские вузы. Очень много раз я слышал из их уст советы «фильтровать» всю информацию, которая не согласуется с тем, чему учат в церкви. Вы спросите меня, зачем же они идут изучать то, чего не хотят принимать? Ответ очень прост и печален: корочки. Для того, чтобы вести религиозную деятельность, им нужна квалификация теологов или религиоведов, поэтому с большой неохотой они и идут в вузы. А если учесть, что из-за большой загруженности в пасторской деятельности, у них практически нет времени для учебы, ситуация становится совсем катастрофической. Сразу оговорюсь: я с большим уважением отношусь к их служению и должен сказать, что есть такие пасторы, которые при всей загруженности честно пытаются чему-то научиться. Но для большинства это становится всего лишь еще одной отговоркой. А потом некоторые из них искренне не понимают, почему «злой преподаватель» не поставил им зачет «по благодати». В итоге, мы имеем необразованных пасторов с документом о высшем образовании…
Вообще, подобное отношение характерно практически ко всем наукам, особенно гуманитарным. Если учеба ради получения в будущем хорошей работы, в принципе, одобряется, то на стремление учиться ради знаний смотрят с подозрением. «Какие ещё знания? Разве в Библии нет ответов на все вопросы?» Поэтому если ты учишься на филологическом факультете и изучаешь литературу просто потому, что она идет в комплекте с иностранными языками, которые тебе потом понадобятся на работе — это нормально. Но если ты проявляешь искренний интерес к ней — то это уже тревожный сигнал. С историей та же самая ситуация — кое-где недоверчиво относятся даже к тому, чтобы создать домашнюю группу по изучению истории христианства, потому как в церкви «нет такой необходимости». К психологии отношение разное: одни пасторы понимают важность психологического консультирования с христианских позиций, другие говорят, что «христианские психологи» не нужны, ибо все советы каждый может найти в Библии. Ну а про философию я даже и не говорю: тут тебе сразу припомнят Послание к Колоссянам 2:8. (Хотя само использование этого места говорит о незнании исторической ситуации, ведь автор говорит здесь не о философии вообще, а о конкретном гностическом учении; позже христиане как раз использовали инструментарий античной философии для построения христианского богословия, например, в учении о Троице).
Проблемы продолжаются и в естественных науках. Возьмем для примера хотя бы отношение к теории эволюции. Мы уже обсудили богословское значение первой главы Библии, теперь взглянем на это с другой точки зрения. Надо признать, что какого бы мнения мы насчет этого вопроса не придерживались, научное сообщество (да и обычные люди, окружающие нас) имеет по этому поводу довольно однозначную позицию. Но вместо того, чтобы допустить возможность истолкования Библии в таком ключе (или хотя бы не заострять внимание на этом вопросе), фундаменталисты с упорством, заслуживающим лучшего применения, продолжают настаивать на шести днях творения. Неудивительно, что в обществе после этого складывается образ церкви, застрявшей в средневековье. А стереотипы не так-то легко искоренить. Недавно один либеральный журналист мимоходом попрекнул христиан: дескать, в Библии вообще написано о том, что Солнце вращается вокруг земли. «Что за несусветная чушь!», подумал я, «это не библейские авторы утверждали, а Аристотель с Птолемеем! Католическая же церковь в средние века просто заимствовала данную гипотезу как наиболее продвинутую для своего времени, пока не появились факты, доказывающие обратное». Тем не менее, если мы отбросим эмоции, вызванные очевидной ошибкой журналиста, мы поймем, что она обусловлена стереотипом современного человека о необразованности и отсталости верующих. Стереотипом, который мы сами создали и за который будем еще долго расплачиваться.
Тем не менее, нужно быть справедливыми и понимать, что данная тенденция не возникла на пустом месте, а имела свои объективные причины.
Анатолий ЗАХВАТКИН
Тем не менее, нужно быть справедливыми и понимать, что данная тенденция не возникла на пустом месте, а имела свои объективные причины.
Анатолий ЗАХВАТКИН
ЧТО ТАКОЕ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ?
Опасности буквализма
Самый главный недостаток фундаментализма в том, что он стремится видеть истину как некое взаимосвязанное целое, где каждая часть неразрывно связана с другой. Чем же это может быть опасным?
Во-первых, это заставляет нас забыть, что в Писании есть ядро, а есть второстепенные слои. Сердцевиной Библии является проповедь Христа и Его спасительной миссии, и если какие-то её части противоречат этому центру, мы должны иметь это в виду. Во многих же церквах споры превращаются в закидывание друг друга цитатами, и «кто закончит последним — тот и победил». При этом часто не принимается во внимание, что одно высказывание Иисуса или, например, Павла имеет гораздо больший вес, чем десятки стихов из Пятикнижия, Притчей или Псалмов. Далее. Считается, что высказать сомнение в уместности того или иного отрывка из Библии — это кощунство, но при этом забывается, что сам Иисус вовсе не испытывал священного трепета перед многими текстами Писания. Вспомним, например, его трактовку заповеди о субботе. Это ведь прямое возражение против буквального понимания одной из главных библейских заповедей! Богохульство! Но Иисус объясняет нам, что Закон был дан для помощи человеку, а не для порабощения его сетью правил. Или взять пример, когда Иисус прямо заявляет, что законодательство о разводе не было непосредственно дано Богом, а добавлено Моисеем из-за жестокосердия народа. То есть, само Писание прямо опровергает то, что оно на 100% боговдохновенно. Если мы не будем помнить об этом, мы часто будем склонны ставить наравне центральные и второстепенные части Библии. Таким образом, наше богословие даст серьезный крен, что приведет к кораблекрушению.
Во-вторых, из представления о Библии как о чем-то полностью взаимосвязанном идет стремление отстоять правильность каждого её отрывка. Ведь если Писание является единым целым, то ошибка или неточность в одной из её частей неминуемо означает неистинность её в остальном. Известный библеист Крейг Эванс рассказывает в связи с этим историю отпадения от веры другого исследователя Библии, Барта Эрмана. Последний, будучи воспитан в фундаменталистском духе, по мере изучения библейских текстов, стал видеть все больше и больше расхождений между рукописями различных книг Библии. «Последней каплей» стала для него «ошибка» в Евангелии от Марка, 2 главе: Иисус рассказывает там историю про Давида и хлебы предложения, называя первосвященника Авиафаром, в то время как Первая книга Царств дает нам другое имя первосвященника — Ахимелех. Эрман говорит, что «если в Мк. 2 содержится ошибка — пусть крохотная и незначительная — это значит, что ошибки могут найтись и других местах». Крейг Эванс отмечает, что Эрман здесь рассуждает как настоящий фундаменталист, от которых ему часто приходилось слышать такие фразы как «Покажите мне в Библии хоть одну ошибку — и я от всего откажусь». Опять же, стоит помнить, что Библия — это Богочеловеческая книга, созданная не под непосредственную диктовку Бога. К её созданию в немалой степени приложили руку люди, в разное время стоявшие на разных ступенях познания Бога и Его Откровения. Но ценность Библии от этого не уменьшается, потому как её основное послание не в том, что она непогрешима, а в Благой Вести Иисуса. Итак, опасность данного подхода к Библии очевидна. Рано или поздно, многие люди (как христиане, так и неверующие) могут заметить некоторые противоречия в Библии. Если для них Божественность Писания заключается в отсутствии в нем ошибок, эти нестыковки проделают в вере этих людей огромную пробоину, которая может стать для них губительной.
Единственная защита, которую фундаментализм может предложить верующим в этой ситуации – «не задумывайся об этом, просто верь». Это вплотную подводит нас к разговору об антиинтеллектуализме в церкви, о котором речь пойдет дальше.
Анатолий ЗАХВАТКИН
Опасности буквализма
Самый главный недостаток фундаментализма в том, что он стремится видеть истину как некое взаимосвязанное целое, где каждая часть неразрывно связана с другой. Чем же это может быть опасным?
Во-первых, это заставляет нас забыть, что в Писании есть ядро, а есть второстепенные слои. Сердцевиной Библии является проповедь Христа и Его спасительной миссии, и если какие-то её части противоречат этому центру, мы должны иметь это в виду. Во многих же церквах споры превращаются в закидывание друг друга цитатами, и «кто закончит последним — тот и победил». При этом часто не принимается во внимание, что одно высказывание Иисуса или, например, Павла имеет гораздо больший вес, чем десятки стихов из Пятикнижия, Притчей или Псалмов. Далее. Считается, что высказать сомнение в уместности того или иного отрывка из Библии — это кощунство, но при этом забывается, что сам Иисус вовсе не испытывал священного трепета перед многими текстами Писания. Вспомним, например, его трактовку заповеди о субботе. Это ведь прямое возражение против буквального понимания одной из главных библейских заповедей! Богохульство! Но Иисус объясняет нам, что Закон был дан для помощи человеку, а не для порабощения его сетью правил. Или взять пример, когда Иисус прямо заявляет, что законодательство о разводе не было непосредственно дано Богом, а добавлено Моисеем из-за жестокосердия народа. То есть, само Писание прямо опровергает то, что оно на 100% боговдохновенно. Если мы не будем помнить об этом, мы часто будем склонны ставить наравне центральные и второстепенные части Библии. Таким образом, наше богословие даст серьезный крен, что приведет к кораблекрушению.
Во-вторых, из представления о Библии как о чем-то полностью взаимосвязанном идет стремление отстоять правильность каждого её отрывка. Ведь если Писание является единым целым, то ошибка или неточность в одной из её частей неминуемо означает неистинность её в остальном. Известный библеист Крейг Эванс рассказывает в связи с этим историю отпадения от веры другого исследователя Библии, Барта Эрмана. Последний, будучи воспитан в фундаменталистском духе, по мере изучения библейских текстов, стал видеть все больше и больше расхождений между рукописями различных книг Библии. «Последней каплей» стала для него «ошибка» в Евангелии от Марка, 2 главе: Иисус рассказывает там историю про Давида и хлебы предложения, называя первосвященника Авиафаром, в то время как Первая книга Царств дает нам другое имя первосвященника — Ахимелех. Эрман говорит, что «если в Мк. 2 содержится ошибка — пусть крохотная и незначительная — это значит, что ошибки могут найтись и других местах». Крейг Эванс отмечает, что Эрман здесь рассуждает как настоящий фундаменталист, от которых ему часто приходилось слышать такие фразы как «Покажите мне в Библии хоть одну ошибку — и я от всего откажусь». Опять же, стоит помнить, что Библия — это Богочеловеческая книга, созданная не под непосредственную диктовку Бога. К её созданию в немалой степени приложили руку люди, в разное время стоявшие на разных ступенях познания Бога и Его Откровения. Но ценность Библии от этого не уменьшается, потому как её основное послание не в том, что она непогрешима, а в Благой Вести Иисуса. Итак, опасность данного подхода к Библии очевидна. Рано или поздно, многие люди (как христиане, так и неверующие) могут заметить некоторые противоречия в Библии. Если для них Божественность Писания заключается в отсутствии в нем ошибок, эти нестыковки проделают в вере этих людей огромную пробоину, которая может стать для них губительной.
Единственная защита, которую фундаментализм может предложить верующим в этой ситуации – «не задумывайся об этом, просто верь». Это вплотную подводит нас к разговору об антиинтеллектуализме в церкви, о котором речь пойдет дальше.
Анатолий ЗАХВАТКИН
ЧТО ТАКОЕ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ?
Ответ академического богословия
Мы говорили о том, что фундаменталистские методы толкования Библии являются в высшей степени произвольными. На чем же они основываются? Если мы спросим представителей этого направления, они либо не смогут ответить четко на этот вопрос, либо же честно признаются, что просто их так научили. Представляется, что второй вариант является верным: в толковании Библии фундаменталисты придерживаются традиции своей конфессии или церкви и чаще всего мыслят так, как были научены пастором или в библейской школе, пастор же, в свою очередь, повторяет то, что услышал в годы своего ученичества. Как это ни парадоксально, выступая против «традиции» в православных и католических церквах, эти проповедники сами неосознанно придерживаются своего собственного «предания». Что ж, искать бревна в глазах своих братьев куда как легче и интереснее…
Что же насчет научного богословия? Оно кажется фундаменталистам настолько странным и непонятным, что они предпочитают занимать «позицию страуса». На самом деле исследования по библеистике за последнее время ушли настолько далеко вперед от классических представлений, что могут напугать неподготовленного читателя. И в данной ситуации многие пасторы предпочитают закрыть глаза на них и сделать вид, что такой проблемы не существует. А если кто-то и удостаивает современные исследования упоминания, то делает это в поверхностно-пренебрежительной форме. Например: «Не нужно изобретать новую доктрину, проповедуй Матфея, Марка, Луку, Иоанна». Здесь проповедник под видом противостояния ересям пытается отмахнуться от вопросов, которые ставит перед нами серьезное исследование Библии. Призывом же к «простой» проповеди он приглашает слушателей вернуться к донаучным временам истолкования Библии, когда в руках исследователей не было многих современных методов её изучения.
Давайте вернемся к первым главам книги Бытия и взглянем на различия фундаменталистского и академического подхода к их истолкованию. Буквалистский подход предполагает вырывание Библии из исторического контекста и отношение к ней как к учебнику по физике и биологии, что в корне ошибочно, потому как она имеет совсем иные задачи. Ещё Ломоносов отмечал, что «не здраво рассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулем. Тако же и богословия учитель, если он думает, что по псалтире научиться можно астрономии или химии».
Так о чем же говорит нам начало Библии? Крупный православный богослов о. Александр Мень справедливо замечает, что его «следует рассматривать не в связи с научными достижениями нашего времени, а в связи с религиозно-философскими взглядами язычества, против которого оно направлено». Оно, в частности, спорит с языческой концепцией о безначальности мира и о рождении из исконной бездны всего существующего, в том числе и богов. Автор Шестоднева утверждает вопреки этому, что 1) силы природы не являются богами, 2) Бог един и Он не рожден из первоначального хаоса, 3) наоборот, это Он своим Словом творит весь мир, 4) нет изначального противостояния двух равных божеств, как это утверждалось в некоторых дуалистических космогониях, 5) Бог творит людей не в качестве рабов, а как Свой образ и подобие, с которым хочет вступить в отношения соработничества в деле обустройства мира.
Какими же методами толкования, кроме уже упомянутых буквального и аллегорического, оперирует сегодня библейская наука? Прежде всего, это историко-литературный критический метод, который включает в себя 1) текстуальную критику, 2) литературную критику, 3) историческую библеистику и 4) внутреннюю критику. Текстуальная критика ставит перед собой задачу восстановить с наибольшей точностью первоначальный текст Библии. Литературная критика изучает жанровое разнообразие Библии, ведь нельзя одинаково подходить к истолкованию летописи и поэзии, притчи и гимна… Историческая критика рассматривает библейскую историю в контексте истории древнего мира. Внутренняя же критика, опираясь на литературную и историческую, пытается установить авторство, время и смысловое содержание библейских книг.
Ответ академического богословия
Мы говорили о том, что фундаменталистские методы толкования Библии являются в высшей степени произвольными. На чем же они основываются? Если мы спросим представителей этого направления, они либо не смогут ответить четко на этот вопрос, либо же честно признаются, что просто их так научили. Представляется, что второй вариант является верным: в толковании Библии фундаменталисты придерживаются традиции своей конфессии или церкви и чаще всего мыслят так, как были научены пастором или в библейской школе, пастор же, в свою очередь, повторяет то, что услышал в годы своего ученичества. Как это ни парадоксально, выступая против «традиции» в православных и католических церквах, эти проповедники сами неосознанно придерживаются своего собственного «предания». Что ж, искать бревна в глазах своих братьев куда как легче и интереснее…
Что же насчет научного богословия? Оно кажется фундаменталистам настолько странным и непонятным, что они предпочитают занимать «позицию страуса». На самом деле исследования по библеистике за последнее время ушли настолько далеко вперед от классических представлений, что могут напугать неподготовленного читателя. И в данной ситуации многие пасторы предпочитают закрыть глаза на них и сделать вид, что такой проблемы не существует. А если кто-то и удостаивает современные исследования упоминания, то делает это в поверхностно-пренебрежительной форме. Например: «Не нужно изобретать новую доктрину, проповедуй Матфея, Марка, Луку, Иоанна». Здесь проповедник под видом противостояния ересям пытается отмахнуться от вопросов, которые ставит перед нами серьезное исследование Библии. Призывом же к «простой» проповеди он приглашает слушателей вернуться к донаучным временам истолкования Библии, когда в руках исследователей не было многих современных методов её изучения.
Давайте вернемся к первым главам книги Бытия и взглянем на различия фундаменталистского и академического подхода к их истолкованию. Буквалистский подход предполагает вырывание Библии из исторического контекста и отношение к ней как к учебнику по физике и биологии, что в корне ошибочно, потому как она имеет совсем иные задачи. Ещё Ломоносов отмечал, что «не здраво рассудителен математик, ежели он хочет Божескую волю вымерять циркулем. Тако же и богословия учитель, если он думает, что по псалтире научиться можно астрономии или химии».
Так о чем же говорит нам начало Библии? Крупный православный богослов о. Александр Мень справедливо замечает, что его «следует рассматривать не в связи с научными достижениями нашего времени, а в связи с религиозно-философскими взглядами язычества, против которого оно направлено». Оно, в частности, спорит с языческой концепцией о безначальности мира и о рождении из исконной бездны всего существующего, в том числе и богов. Автор Шестоднева утверждает вопреки этому, что 1) силы природы не являются богами, 2) Бог един и Он не рожден из первоначального хаоса, 3) наоборот, это Он своим Словом творит весь мир, 4) нет изначального противостояния двух равных божеств, как это утверждалось в некоторых дуалистических космогониях, 5) Бог творит людей не в качестве рабов, а как Свой образ и подобие, с которым хочет вступить в отношения соработничества в деле обустройства мира.
Какими же методами толкования, кроме уже упомянутых буквального и аллегорического, оперирует сегодня библейская наука? Прежде всего, это историко-литературный критический метод, который включает в себя 1) текстуальную критику, 2) литературную критику, 3) историческую библеистику и 4) внутреннюю критику. Текстуальная критика ставит перед собой задачу восстановить с наибольшей точностью первоначальный текст Библии. Литературная критика изучает жанровое разнообразие Библии, ведь нельзя одинаково подходить к истолкованию летописи и поэзии, притчи и гимна… Историческая критика рассматривает библейскую историю в контексте истории древнего мира. Внутренняя же критика, опираясь на литературную и историческую, пытается установить авторство, время и смысловое содержание библейских книг.
Не знать и не использовать эти методы толкования в процессе чтения Библии — то же самое, что пытаться настроить телевизор «кулаком»...
Анатолий ЗАХВАТКИН
Анатолий ЗАХВАТКИН