Что наша вера говорит о нас?

Лк 20:27-38

"Тогда пришли некоторые из саддукеев, отвергающих воскресение, и спросили Его: Учитель! Моисей написал нам, что если у кого умрет брат, имевший жену, и умрет бездетным, то брат его должен взять его жену и восставить семя брату своему. Было семь братьев, первый, взяв жену, умер бездетным; взял ту жену второй, и тот умер бездетным; взял ее третий, также и все семеро; и умерли, не оставив детей; после всех умерла и жена; итак, в воскресение которого из них будет она женою, ибо семеро имели ее женою? Иисус сказал им в ответ: чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения. А что мертвые воскреснут, и Моисей показал при купине, когда назвал Господа Богом Авраама и Богом Исаака и Богом Иакова. Бог же не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы".

Зачастую христианская догматика представляется чем-то оторванным от жизни. Такое представление может пребывать и в сознании верующих. Какие реальные связи у того или иного догмата с нашей повседневностью? Или, если этих связей вдруг нет, не являются ли те или иные догматы вообще чуждыми нашей жизненной реальности как таковой? Удивительно, но даже положительный ответ на этот вопрос, как мне кажется, не смутил бы сегодня многих христиан.
Но такой, например, библеист, как Н. Т. Райт, демонстрирует, что даже «экстравагантная» вера Церкви в воскресение имела в первом веке яркое общественно-политическое наполнение и из этой веры христиане делали вполне жизненные выводы. А в случае с саддукеями их неверие в воскресение вовсе не было чем-то случайным. Оно было жестко привязано к их социальному положению.
В частности, саддукеи – это представители общественно-политической элиты, люди состоятельные и обладающие властью. Они воистину получали «всё доброе» (по словам из притчи о богаче и Лазаре) в своей земной жизни. Свое богатство и свое положение они расценивали как знак благоволения Божьего к ним. Учение о воскресении было бы им, в первую очередь, неудобно. Оно ставило под сомнение их уверенность в богоданности, а значит неизменности и окончательности их положения. Но хитрость религиозной веры в том, что вопросы удобства или неудобства маскируются благочестивой богословской идеологией и риторикой. Саддукеи вовсе не были «либералами», как их сегодня некоторые хотели бы карикатурно представить. Они были традиционалистами и воспринимали самих себя в качестве хранителей древней веры отцов – тех самых Авраама, Исаака и Иакова, о которых здесь идет речь. Саддукеи заявляли: наша вера – вера изначальная; мы признаём только Пятикнижие Моисеево и отрицаем НОВОМОДНЫЕ воззрения, не имеющие в нем основания. То есть они полагали, что, раз Пятикнижие ничего не говорит о воскресении, их неверие в воскресение является самой настоящей «изначальной верой». Иисус же ссылается именно на Пятикнижие, когда опровергает их.
Если современный читатель всего этого не знает, он не замечает чего-то важного. Ему кажется, что взгляды саддукеев случайны. Но здесь нет ничего случайного.
Вера в воскресение, как мы уже сказали, имела важные следствия и в жизни первой Церкви. Языческая власть Рима требовала от своих подданных признание кесаря богом. Обратим, кстати, внимание на то, что хитрый вопрос саддукеев о семи братьях – третий в ряду хитрых вопросов, при помощи которых Иисуса хотели «уловить» его оппоненты. Сначала был вопрос о власти («кто дал Тебе власть сию»), потом – вопрос о подати («отдавайте кесарево кесарю, а Божье Богу»). На все три вопроса Иисус отвечает так, что его оппоненты вынуждены умолкнуть, после чего сам задает им «хитрый» вопрос: «Как говорят, что Христос есть Сын Давидов… …Давид Господом называет Его; как же Он Сын ему?». И на этот вопрос, разумеется, Ему никто не отвечает.

Итак, Рим требовал признать Господом того, кто действительно имел возможность отнимать жизнь. Вера первых христиан в воскресение означала, что Господом они признают не этого нечестивого императора, а Того, кто жизнь может даровать, то есть воскресить. А это уже политика, друзья мои. Это значит, что нельзя бояться императора больше, чем Бога. А это уже не абстрактная догматика, а вызов империи, вызов нечестивой власти.
Всё, что говорится в Библии о содержании веры, никогда не может означать неких оторванных от реальности умозрительных положений. Таковые могут быть справедливо названы лишь суевериями. Вера – это всегда нечто животрепещущее, из самой жизни вытекающее и к самой жизни обращенное.
И в связи со сказанным подумаем о том, как странно трансформировалась вера в воскресение в последующие эпохи. В сущности, она была буквально заслонена верой в посмертное бестелесное существование души на небесах. Разумеется, мало церквей найдется, которые открыто заявят об «отмене» веры в воскресение, но я, например, видел одного пастора, который честно признавался в том, что не понимает, зачем надо воскресение, ведь «рая на небесах вполне достаточно».
А что эта трансформация говорит о сегодняшнем христианстве? А говорит она то, что христианству стало гораздо уютнее в «бестелесности», чем в революционной новозаветной вере в воскресение. Точно так же, как саддукеям было уютно в своей вере (или неверии?). Ибо вера в воскресение – это вера в благость Божьего творения, которое вовсе не должно быть отменено и заменено некоей бестелесностью. Это вера в то, что вся целостность этого творения, в том числе его материальная составляющая, должна быть преображена и прославлена, а вовсе не отброшена. Затушевывание веры в телесное воскресение – это следствие пренебрежительного отношения к материальности, «плотскости». Но это пренебрежительное отношение унижает замысел Божий. Со временем христианство, судя по всему, утрачивало и понимание воскресения, и понимание воплощения. Оно удалялось в бесплотные сферы. И тем самым оно утрачивало само себя. Ибо подлинная христианская вера ни в коем случае не подразумевает разрыв с реальностью. Она подразумевает освящение, преображение и обожение этой реальности, вхождение Бога в мир человека во всей целостности и осязаемости этого мира.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Мал 4:1-2
Пс 97
2 Фес 3:7-12
Лк 21:5-19

В сегодняшних чтениях Священного Писания, объединенных темой суда Божьего, мое внимание особенно привлек стих 2 Фес 3:11: «Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся». Я был очень заинтригован: что значит «ничего не делать, но суетиться»?
Однако прежде я хочу обратиться к сегодняшнему евангельскому отрывку – к эпизоду, известному как «малый апокалипсис», то есть к речи Иисуса о некоем катаклизме, позже неудачно названном «концом света». Подробно мы говорить об этом сегодня не будем, но обратим внимание только на один факт: в центре того, что почему-то стали называть «концом света», стоит не что иное, как разрушение Храма. Причем даже один этот отрывок (взятый изолированно) явно подразумевает, что это разрушение мыслится как один из аспектов Божьего суда (а не просто некая неизвестно откуда свалившаяся беда), а при обращении ко всему библейскому контексту никаких сомнений в этом вообще не остается.
Это важно понять: в центре апокалиптической катастрофы стоит не какой-то абстрактный «конец света», не какой-то абстрактный суд над миром, а суд над Храмом (то есть над религиозной системой)! Это воистину скандал, и я солидарен с теми библеистами, которые придают именно этому пророчеству Иисуса важное значение в том озлоблении против Него, которое и привело к распятию. (А в контексте двухтомника Луки следует вспомнить и казнь первомученика Стефана и то, какое место тема Храма занимала в этой истории.)
Я хотел упомянуть об этом, ибо разговор о «ничего не делающих, но суетящихся» – это, разумеется, разговор не о ком ином, как о людях религиозной системы. О людях, нашедших религиозную сферу очень удобной для себя и возжелавших на ней паразитировать. Ибо это послание, разумеется, говорит о проблеме внутрицерковной: некие люди решили, что не надо своими руками зарабатывать себе на хлеб, а можно… А что можно? Вот это меня и заинтриговало: что означает загадочная фраза «ничего не делать, но суетиться»? И я обратился к другим переводам. Воистину, они оказались очень хороши. Так, перевод РБО гласит: «…люди, которые бездельничают, работать не работают, а лезут, куда не просят». А в переводе под редакцией М. П. Кулакова и М. М. Кулакова написано: «Но некоторые из вас, как мы слышали, живут праздно: делают всё, что угодно, только бы делом не заниматься». Мне очень нравятся оба варианта.
В этом описании я узнаю и религиозные системы современности. Очень важно, что здесь не столько подчеркивается «денежный аспект», сколько аспект «имитации бурной деятельности на пустом месте».

Прочитанные вместе, 2 Фес 3:7-12 и Лк 21:5-19 вообще очень зловеще «рифмуются». И вот что я подразумеваю. На вопросы «когда это будет?» и «каким будет знак?» Иисус начинает отвечать так: «…Многие придут под Моим именем». Это поразительно! Разумеется, мы понимаем, что в контексте первого века речь шла о политических лжемессиях, призывавших к восстанию против римлян. Но при проецировании на всю последующую историю нельзя не признать: знамением «падения Храма» является не что иное, как та ситуация, когда под именем Христа начинают выступать СУЕТЯЩИЕСЯ РЕЛИГИОЗНИКИ. «Ибо время начаться суду с дома Божия…» (1 Петр 4:17). Духовно обречена религиозная система, вся «программа» которой выражается словами «лезть куда не просят» и «делать всё, что угодно, только бы делом не заниматься». Идеологическая и популистская демагогия, политиканство, стремление высказываться по всякому поводу, суетные ужимки и прыжки будь то с «духовными скрепами» или «традиционными ценностями»… Но при внимательном чтении Библии мы видим, что всё это было и во времена Иисуса. И весть Иисуса направлена, конечно же, против всего этого. Более того, в вести Иисуса и заключен суд над этой суетящейся религией. Но трагизм в том, что она Ему за это жестоко мстит. И надо понимать, что и сегодня суетящаяся религиозность небезобидна. Это не так безобидно – бегать и собирать подписи под каким-нибудь одиозным популистским проектом (это для примера, и это первое, что мне пришло в голову в связи с поведением одной религиозной организации в моей стране, но примеров таких можно приводить много). Почему это небезобидно? Да потому что в этом нельзя разглядеть Христа, хотя делается это «ПОД ИМЕНЕМ» Христа!
Однако, когда я говорю о трагизме противостояния «суетящейся религиозности» и Христа, я, разумеется, не совсем корректно употребляю слово «трагизм». Ибо «трагизм» – это безысходность. А попытка религиозной системы отомстить Христу закончилась ее посрамлением и воскресением Христа. И вспомним, что описание ужасов в «малом апокалипсисе» оканчивается словами: «И тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою» (Лк 21:27). То, что по недоразумению назвали «концом света», является концом нечестивой человеческой псевдодуховности и торжеством Воскресшего…

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Царь, причисленный к злодеям, или Увидеть Невиновного

Лк 23:32-43

Перевод Нового Завета В. Н. Кузнецовой поражает читателя в сцене крестного пути: «Вместе с Ним на казнь вели еще двух преступников» (ст. 32). Такое построение фразы в русском языке означает, что, если с Иисусом вели ЕЩЕ ДВУХ преступников, то Он оказывается «третьим преступником». Но дело в том, что в оригинале написано нечто, гораздо более близкое к этому тексту, чем к варианту Синодального перевода, в котором слова «еще» нет: «Вели с Ним на смерть и двух злодеев». В оригинале – «и ДРУГИЕ злодея два». Перевод под редакцией М. П. Кулакова и М. М. Кулакова дипломатично предлагает читателю: «На казнь вместе с Ним вели и еще двоих, преступников». Воистину, спасительная запятая. Но я бы всё же призвал читателя оценить мастерство Луки, а именно – мастерство контекста и подтекста, которое он демонстрирует в своем сочинении постоянно. Ведь выше было сказано: «Говорю вам, то, что сказано в Писаниях обо Мне: “к преступникам причислен”, должно исполниться» (Лк 22:37). Почему бы не прочесть так, как это предлагает В. Н. Кузнецова? То есть прочесть со всей той горькой иронией, которая вполне может здесь подразумеваться. Тем более что весь эпизод с освобождением Вараввы и последующим распятием Иисуса в окружении «злодеев» заставляет задуматься об очень глубоких вещах.
Современный читатель, к сожалению, чрезвычайно мало улавливает в этой истории. Все мы знаем, например, расхожий глубокомысленный вывод о «раскаявшемся разбойнике»: вот, эта история учит нас тому, что, каким бы злодеем ни был человек, и он в последний момент может покаяться. Я ничего не знаю о том, может или не может в последний момент покаяться редкостный негодяй, но я знаю, что такое прочтение данного отрывка не имеет ничего общего с его реальным смыслом. Каким таким «негодяем» был этот «раскаявшийся»? Это же был соратник народного любимца Вараввы! То есть народный освободитель! Это был высокоидейный борец за свободу и патриот! Каким образом мы ухитряемся делать из него некую конченую личность, которая лишь «чудом» могла «спастись в последний момент»?
Лука тонко играет словами, но наш современник оказывается совершенно глух к этой игре, а значит – мало что понимает в итоге. Русское слово «злодей» является точной калькой того греческого слова, которое Лука здесь употребляет, – «делающий зло». И Лука действительно вступает в противоречие с воззрениями многих современников Иисуса, которые явно не считали борцов с римским игом делающими зло. Но ведь в контексте евангелий мы видим, как и от Иисуса ждали ТАКОЙ борьбы. От Него ждали, что Он, будучи Мессией, займется истреблением ненавистных поработителей. Иными словами, причисляли Его к этим «злодеям» ЗАДОЛГО до того, как распяли вместе с ними!
Отсюда следует совершенно иное прочтение слов первого «разбойника», чем то, к которому мы привыкли, а привыкли мы, в принципе, к довольно невнимательному отношению к его словам. «Разве Ты не Помазанник? Тогда спаси себя и нас!» (ст. 39). Разумеется, Лука подчеркивает, что этот человек издевается над Иисусом (иначе мы могли бы и этого не понять). Дело в том, что для «разбойника» Помазанник – это тот, кто спасает (от римлян!), а вовсе не тот, кто римлянами распят. Для «разбойника» остается вероятность, что Помазанник – его главарь Варавва, ведь он освобожден и может продолжить борьбу (и даже, например, стать царем). Первый «разбойник» как был высокоидейным человеком, так и остается им на кресте. Это не какая-то бессмысленная брань из уст отъявленного мерзавца.

Но высокоидейные люди – довольно каверзный момент. Это люди, которые всегда знают, КТО ВИНОВАТ и с кем надо бороться. Это люди, которые всегда внимательно смотрят, кто на их стороне, а кто – нет. Это фанатики, которые смотрят на идею, но смотрят на нее «сквозь» человека. Для них человек – функция. Собственно, именно такой взгляд на Иисуса первый «разбойник» и продемонстрировал: «…если Ты Христос, спаси Себя и нас». В лице же второго «разбойника» Лука действительно живописует нам чудо, но вовсе не чудо «покаяния в последний момент» некоего «злодея». Всё гораздо глубже! И чудо это более глубокое. Не надо быть кем-то особенным, чтобы отвечать на вечный вопрос «кто виноват?». У всех всегда виноваты все. В этом суть звериного человеческого общества. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Звериное человеческое общество всегда занимается поиском виноватого и всегда его (то есть козла отпущения) находит.
Чудо в том, чтобы увидеть в невиноватом невиноватого! Чудо в том, чтобы не осудить! Позиция второго «разбойника», хотя он из той же «высокоидейной компании», означает: мы сделали то, что мы сделали, но когда человек НЕ ВИНОВАТ, пытаться утверждать обратное – это значит не бояться Бога. За всеми своими революционными идеями второй «разбойник» разглядел конкретного невинного ЧЕЛОВЕКА.
А теперь вернемся к самой коллизии причисления Христа к злодеям. Да, невиновного причислили к виновным. Да, настоящего виновного освободили. Да, Лука прекрасно рисует картину этической неразберихи в сознании людей, некоей трагической путаницы добра и зла. Но проблема еще глубже. Человечество и по сей день причисляет к злодеям самого Бога! Почему Бог допускает то, почему Бог допускает сё?! Причем эти вопросы задаются даже тогда, когда «то» и «сё» соделано руками конкретных людей. Этим обвинением Бога, кстати, занимаются и верующие, когда они начинают глубокомысленно объяснять всякие беды и катаклизмы тем, что они посланы Богом «в наказание» людям. Человек не может не искать виноватого, даже если этот человек верующий и, сам того не замечая, возлагает вину на своего же Бога!
«Спаси Себя и нас», – говорит разбойник. Но спасенным оказывается тот, в ком осталось ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ. Например, умение увидеть в невиновном невиновного.
Описываемые в евангелии «разбойники» боролись за Царство, то есть за справедливое, свободное от языческого ига мессианское иудейское государство. Они боролись за СВОЕ Царство. И за некоего своего царя. А подлинный Царь Иудейский – другой. И в Его Царстве иные законы. Там невиновный – действительно не виновен. Можно бесконечно сражаться с «виновными», сражаться за СВОЕ царство, а можно воззвать к подлинному Царю: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие ТВОЕ!».

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Наши священники в Беларуси.

о.Юрий (Донецк)

Friar Alessandro - Adeste Fideles

Он рождается для того, чтобы быть на земле, быть с людьми, но Он приходит свободный и становится беззащитным. В этом тайна Креста и христианства — Он беззащитен, и только настоящая открытость сердца может нас привести к Нему. Он бесконечно могущ, но в это мгновение Он бесконечно слаб, потому что Он хочет, чтобы мы не испугались Его. Потому что, если бы мы Его испугались, никакой цены не имели бы ни наша вера, ни наша любовь.

Свящ. Александр Мень

иеромонах Алексей

Месса в Петербурге

Месса в Петербурге

Пролог Евангелия от Иоанна имеет следующую композицию: вечное Слово; человек; Слово, ставшее Человеком...

Пролог Евангелия от Иоанна имеет следующую композицию: вечное Слово; человек; Слово, ставшее Человеком. А в центре этой композиции – провокационный 13-й стих, говорящий о детях Божьих, «не обычным образом рожденных, не от влечения плоти и не от воли человеческой, но от Бога». И вот что здесь провокационно.
Иоанн практически демонстративно опускает то, что его читатели знают (ибо уже читали у Матфея и Луки, писавших раньше) и поэтому ожидают. Иоанн опускает историю чудесного рождения Христа (зачатия от Духа Святого). А ведь всё его произведение говорит о воплощенном Слове. И вот оказывается, что рассказ о чудесном зачатии при этом опускается! Но ведь не просто опускается, а самым полемичным образом заменяется одним смелым и неожиданным утверждением, которое призвано намекнуть на эту чудесную историю, но без ее проговаривания. Матфей и Лука говорят о Мессии, рожденном «не обычным образом», «не от влечения плоти», а Иоанн говорит о том, что ВСЯКИЙ верующий в Мессию рожден точно таким же чудесным образом.
И давайте не будем выдвигать утверждение, которое явно будет анахронизмом: якобы у Матфея и Луки «догматика», посвященная «природе» Христа, а у Иоанна – «просто метафора». Не было у библейских авторов никакой разницы между «догматикой» и «метафорой». А значит, я могу предложить только следующее понимание всей этой ситуации: история Рождества, прочитанная в контексте всего новозаветного Писания, должна быть понята как история рождения Человека как такового, то есть той духовной личности, которая может быть рождена вообще только от Бога и никак иначе. Иными словами, это история не об одном Иисусе! Это история, которая приглашает людей стать детьми Божьими, то есть пережить такое же чудесное рождение.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Поздравляем о.Кирилла с годовщиной ординации 😊

Христианский гуманизм — это то, что можно выразить словами: человек есть святыня, потому что он отблеск святыни вечной, духовной. Явление Христа есть вочеловечение Бога, вхождение Его в нашу обычную жизнь. Христос вёл образ жизни самый обыкновенный. Он не был отшельником, который жил где-то на горе или питался, скажем, один раз в неделю, или дышал десять раз в сутки. Нет, Он был обычным человеком и в то же время человеком Божественным. Божественный человек — это человечный Бог.

Таинственная жизнь, грозная и грандиозная безмерная жизнь, которая творит Вселенную, вдруг обращает к нам Свою любовь. Это может происходить только через человеческую личность, только через живое лицо.

В древности некоторым казалось, что Христос — это призрак, это божественное видение, которое сошло на землю, но Церковь и создатели Евангелий подчёркивали, что Он был человек. Он был человек в полном смысле слова. Истинное явление Бога на земле, Он в то же время является и подлинным человеком. Он не только открывает нам Божественную любовь, Он также открывает нам величие человека, величие не по природе, а величие существа, отражающего Вечность. Это основа христианского гуманизма.

Протоиерей Александр Мень