Иустин Философ говорил, что враг рода людского возбуждает в серых людях ненависть ко всем живущим высотой, – и язычникам и христианам. И приводит в пример великого Сократа, которого соотечественники убили лишь только за то, что он был безмерно выше их и побуждал их расти. Должен ли был Сократ молчать, когда видел, что люди, призванные быть высотой до звёзд проводят жизнь копаясь в грязи и убожестве? Но если бы он молчал, то для сотен тысяч людей не было бы этого удивительного примера стойкости в настоящем.

Артем Перлик (ChristRussia.ru)

Томас Мертон (1915 – 1968) уже при жизни стал самым известным и читаемым монахом-писателем со времен Реформации.

Если я смогу объединить в себе мысль и преданность восточного и западного христианского мира, греческих и латинских отцов, русских с испанскими мистиками, я могу подготовить в себе воссоединение разделенных христиан. Из этого тайного и невысказанного единства в себе может со временем прийти видимое и явное единство всех христиан. Если мы хотим объединить то, что разделено, мы не можем сделать это путем навязывания одного разделения другому или поглощая одно разделение другим. Но если мы это сделаем, то союз не христианский. Он политический и обречен на дальнейшие конфликты. Мы должны содержать все разделенные миры в себе и превосходить их во Христе.

Томас Мертон

"Всегда есть область неуверенности. Должна быть. Если человек говорит, что встретил Бога, и абсолютно убежден в этом, и не замечает этой области неуверенности, что-то с ним не так. Если кто-то может ответить на все вопросы, Бога с ним нет. Великие вожди народа Божьего, например, Моисей, всегда оставляли место сомнению. Надо дать место Господу, а не нашей убежденности, надо быть смиренными. В настоящем различении, открытом духовному утешению, есть неуверенность. … Христианин-реставрационист, законник, желающий, чтобы все было ясно и надежно, Бога не найдет. Традиция и память о прошлом должны помочь нам открыть новые пространства для Бога. Кто ищет дисциплинарных решений, кого слишком тянет к доктринальной «уверенности», кто упрямо стремится в потерянное прошлое, тот статичен и враждебен развитию. И его вера превращается в еще одну идеологию среди прочих".
Папа Франциск

Ежи Попелушко был харизматичным священником, который первым отправился к бастующим на Варшавский металлургический завод в 1981 году. Впоследствии он был связан с рабочими и профсоюзом «Солидарность», который находился в оппозиции коммунистическому режиму в Польше.

Отец Ежи Попелушко – символ ненасильственной борьбы с коммунистическим режимом. Его проповеди во времена ПНР собирали тысячи людей, а многие фразы из них становились крылатыми, как, например, изречение «Правда бессмертна, а ложь погибает быстрой смертью». Служба безопасности Польской народной республики неоднократно пыталась заставить его замолчать или запугать.

19 октября 1984 года о. Попелушко совершил свою последнюю Мессу в Быдгоще, во время проповеди он сказал: «Будем молиться, чтобы мы были свободными от страха, но, прежде всего, от стремления к возмездию». По дороге из Быдгощи в Варшаву 37-летний священник, которого считали символом церковного сопротивления коммунистическому режиму в стране, был похищен спецслужбами ПНР. Через несколько дней его тело со следами зверских пыток нашли в реке Висле, недалеко от города Влоцлавек. К ногам священника был привязан камень весом 11 килограммов. Это убийство вызвало огромный политический резонанс не только в Польше.

19 декабря 2009 года Папа Бенедикт XVI подписал декрет о признании Ежи Попелушко мучеником. 6 июня 2010 года в Варшаве на площади Пилсудского состоялась церемония беатификации (причисления к лику блаженных) Ежи Попелушко.

Энтони Де Мелло (англ. Anthony de Mello; 4 сентября 1931, Бомбей, Британская Индия — 2 июня 1987, Нью-Йорк, США) — католический священник, писатель, монах-иезуит, психотерапевт, мистик.

Его книги о духовности стали широко известными, во многом благодаря тому что его работы являются простыми, легко доступными для любого читателя. В своих книгах синтезировал притчи восточных народов, учения христианства, буддизма, индуизма, а также анекдоты, рассказы о Ходже Насреддине и прочее. Его духовные мысли были несколько спорными для догмы католицизма, главным образом потому, что многие из них родились под влиянием восточных мировоззрений, преимущественно буддизма. Несмотря на неприятие многих христианских теологов, его работы стали популярными в том числе, и даже прежде всего, среди христиан, особенно среди заинтересованных в изучении духовности Святого Игнатия (Игнатий де Лойола), поклонником Духовных Упражнений которого был Де Мелло.

Специально для Свет Мира https://www.youtube.com/watch?v=-QvIzQ-L66Q

Rev. Dr. Ales Dubrouski "Какие истории мы рассказываем Богу?"

Какие истории мы рассказываем Богу?

Лк 18:9-14

«А тем, кто был уверен в собственной праведности и презирал всех остальных, Иисус рассказал такую притчу: “Два человека пришли в Храм помолиться. Один был фарисей, а другой – сборщик податей. Фарисей стоял и так молился: ‘Боже, благодарю Тебя за то, что я не такой, как остальные люди – корыстные, бесчестные, развратные или вот как этот сборщик податей. Я дважды в неделю пощусь, плачу десятину со всего, что приобретаю’. А сборщик податей, стоя в отдалении, не смел даже глаз поднять к небу и только бил себя в грудь и говорил: ‘Боже, я грешен, но сжалься надо мной!’ Говорю вам: это он, а не тот фарисей ушел домой оправданным. Потому что всякий, кто возвышает себя, будет унижен, а кто принижает себя, возвысится”».

Два верующих человека приходят в Храм помолиться. И в этих молитвах они рассказывают о своей вере. А евреи свою веру выражали через рассказ – рассказ о делах Божьих. Поэтому в этих двух молитвах мы слышим два рассказа, ибо воистину оба героя притчи – «израильтяне, в которых нет лукавства».
Когда я размышлял об этих двух рассказах, мне пришла в голову неожиданная параллель. Мне приходится проверять вступительные сочинения абитуриентов. Как они готовятся к этим сочинениям? Они выучивают (некоторые – почти наизусть) заготовленные тексты. Потом приходят в день экзамена, видят, что им предлагаются совсем другие темы, но, ничтоже сумняшеся, пишут заготовленное. Например, приготовили они тему «Почему я решил стать журналистом», а предлагается им тема «Мои родители» (или нечто подобное). Сочинение начинается так: «Мои родители – прекрасные люди. Они посоветовали мне стать журналистом» (и вы понимаете, что дальше говорится не о родителях, а о том, «почему я решил стать журналистом»).
В притче Иисуса фарисей делает нечто подобное: он хотел было рассказать о каких-то дивных делах Бога и даже начал: «Боже, благодарю Тебя…», – но затем стал рассказывать о себе, думая, вероятно, что этот рассказ Богу почему-то очень интересен. Заметим, что, хотя в этом нельзя не увидеть юмора, подобные молитвы почти дословно зафиксированы в древних еврейских источниках. Они действительно так молились!
В приведенной молитве фарисея, как легко заметить, для Бога просто нет места. То есть для Бога нет места в той истории, которую рассказывает фарисей о своей вере!
Однако отметим, что такой переход «на себя любимого» – вполне обычное дело. В этом есть нечто универсальное. Но теперь обратимся к молитве мытаря. Дело в том, что ведь и она выражает универсальные смыслы, вот только гораздо более глубокие. Фарисей говорит: «Я не такой, как прочие». А мытарь говорит: «Я такой, как прочие. Ибо я грешник. А грешники все. И в этом моя история универсальна».
Как это ни удивительно, Богу, похоже, история мытаря более интересна. Эта история, во-первых, более правдива. Во-вторых, Богу вообще интересен реальный человек, а не то, что он о себе мнит. В-третьих, Богу интересно спасение этого человека, а спасение это происходит от милости Божьей («будь милостив ко мне»), а вовсе не от потуг человека.
А теперь давайте обратим внимание на то, что это была… притча! Это не просто рассказ о двух молитвах. В притче должно быть некое иносказание. Но в чем оно здесь? Не являются ли сами эти молитвы иносказанием для чего-то более глобального? Не могут ли здесь за образами двух разных молитв стоять два разных способа жизни как таковой?
Это два разных способа жизни верующих людей (ни о каких атеистах речи не идет). Один способ жизни подразумевает, что Бог больше всего интересуется моей праведностью. Что видят окружающие, глядя на такого верующего? Да, они видят, что он «не пьет, не курит, ходит в церковь и платит десятину». И что дальше?

Мы сказали, что Бог больше всего интересуется реальным человеком и его спасением. Глядя на верующего, окружающие, вероятно, должны видеть ту самую милость Бога, которая одна, собственно, и спасает. Эта милость должны просвечивать через все обстоятельства жизни верующего. Он должен эту милость, образно говоря, раздавать дальше. «Не пить, не курить, поститься и платить десятину» – не совсем тот способ, через который это могло бы осуществиться (хотя ничего плохого во всем этом обычно нет). Видя верующего, окружающие могут сказать либо: «Он какой-то необычный», либо: «Он такой же, как и мы, но в нем есть некий свет».
Мы еще лучше это поймем, если обратимся к финалу притчи: «…всякий, кто возвышает себя, будет унижен, а кто принижает себя, возвысится». Дело не просто в том, чтобы словесно себя хвалить либо уничижать. Неподобающее «возвышение», о котором говорилось в этой притче, заключается не просто в словесах самой молитвы. Неподобающее возвышение себя – это когда в истории, которую я рассказываю своей жизнью, не остается места для Бога, хотя там хватает места для моей праведности (в которой, опять же, ничего плохого нету). Соответственно и под «принижением» нужно понимать, скорее всего, не мазохистское смешивание себя с грязью, а реалистичное признание: я такой же, как все; и именно поэтому я нуждаюсь в Божьей милости.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Епископ Павел Левушкан (ЛЛЦ, канал https://t.me/contemplatio ) и Алексей Зеленко (АСЕС), встреча в Минске.

Лк 19:1-10

"…Иисус вошел в Иерихон и проходил через него. И вот, некто, именем Закхей, начальник мытарей и человек богатый, искал видеть Иисуса, кто Он, но не мог за народом, потому что мал был ростом. И, забежав вперед, влез на смоковницу, чтобы увидеть Его, потому что Ему надлежало проходить мимо нее. Иисус, когда пришел на это место, взглянув, увидел его и сказал ему: Закхей! сойди скорее, ибо сегодня надобно Мне быть у тебя в доме. И он поспешно сошел и принял Его с радостью. И все, видя то, начали роптать и говорили, что Он зашел к грешному человеку. Закхей же, став, сказал Господу: Господи! половину имения моего я отдам нищим, и, если кого чем обидел, воздам вчетверо. Иисус сказал ему: ныне пришло спасение дому сему, потому что и он сын Авраама, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее".

У некоторых религиозных людей с чувством юмора плохо, но мне трудно представить читателя, который не улыбался бы, читая этот отрывок. Юмор здесь слишком очевиден. Другое дело, юмор здесь глубже, чем кажется. Юмор здесь многослойный.
Верхний слой – комичность поведения Закхея. Эта комичность очень проста (но за этой простотой – серьезный подтекст). Чем создается эта простая комичность? Человек, причем человек богатый, а значит – обязанный вести себя респектабельно, ведет себя отнюдь не респектабельно. Это вполне «стандартный» для культуры комизм нарушения социальных ролей. Но вдумаемся, что стоит за этим. Почему богатый респектабельный человек залезает на дерево? А ответ тоже вполне очевиден (и дело не в росте Закхея). Дело в том, что Закхей уже выведен за рамки респектабельности: он УЖЕ презираем, он уже маргинал. Он уже вне респектабельных социальных ролей. Ему «все дозволено»: еще больше его презирать не будут, даже если бы он не только залез на дерево, но и выкинул еще что-нибудь необычное.
И именно в таких ситуациях люди начинают вести себя… естественно! Ему не надо оглядываться на то, как на него посмотрят, ибо он прекрасно знает, КАК на него смотрят.
Зачем я так подробно об этом говорю? Вовсе не из любви к додумыванию психологии библейских персонажей. И здесь мы перейдем на более глубокий уровень юмора Луки.
Дело в том, что у читателя евангелия Закхей может вызвать только сочувственный, добрый смех. Он не ВЫСМЕИВАЕТСЯ. Но в тексте нечто все же высмеивается. «И все, видя то, начали роптать и говорили, что Он зашел к грешному человеку». Вот здесь начинается обличительный юмор. Некто «начинает роптать». Чей это ропот? Это ропот той самой респектабельности, которая уже выбросила Закхея на обочину и сейчас занимается тем, что осуждает Иисуса, причем осуждает так, как если бы Он НЕ ЗНАЛ, «к какому грешнику» Он зашел. Но Он это прекрасно знает. И не только демонстративно туда идет, но и во всеуслышание это объявляет.
А к какому такому грешнику пришел Иисус? О грехах Закхея в тексте почти ничего нет, кроме фразы «если кого чем обидел». Следует понимать, что Закхей был «НАЗНАЧЕН» грешником. Ибо общественная респектабельность любит назначать «показательных грешников». В те времена в том обществе мытари были одними из таких «назначенных» «показательных грешников». Можно вынести за скобки известную информацию о том, что процесс сбора налогов был так устроен, что делать это честно и справедливо было, судя по всему, невозможно, и, кроме того, налоги собирались в казну языческой империи, оккупационной власти. Это все равно не отменяет всего сказанного о том, что человек (которого мы видим в этом эпизоде как очень живую, открытую и весьма симпатичную личность!) был просто заклеймен общественным мнением и без всякого рассуждения приравнен к отбросам.
Таким образом, текст имеет очень непростую внутреннюю идейную организацию (при всей кажущейся бесхитростности). Противопоставляются безличная, привычная, жесткая обывательская респектабельность и конкретный МАЛЕНЬКИЙ (!) живой человек, со всем его несовершенством и греховностью. И Христос оказывается на стороне последнего, открыто демонстрируя, что Ему нет никакого дела до «общественных приличий» и общественного мнения.

А можно было ожидать от Христа чего-то иного? Можно было ожидать, что Он окажется на стороне респектабельности? Риторический вопрос. Впрочем, риторический он для тех, кто внимательно прочитал евангелия и кто понял, что подлинная Благая Весть не только не может обслуживать и защищать плоское обывательское «благочестие», но всегда противостоит ему. И современному читателю, как и всегда в таких случаях при чтении Писания, остается просто отождествить себя с кем-то из персонажей. Либо со «смешным» Закхеем, либо с подвергаемой осмеянию респектабельностью…

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Rev. Dr. Ales Dubrouski - Что наша вера говорит о нас?

Что наша вера говорит о нас?

Лк 20:27-38

"Тогда пришли некоторые из саддукеев, отвергающих воскресение, и спросили Его: Учитель! Моисей написал нам, что если у кого умрет брат, имевший жену, и умрет бездетным, то брат его должен взять его жену и восставить семя брату своему. Было семь братьев, первый, взяв жену, умер бездетным; взял ту жену второй, и тот умер бездетным; взял ее третий, также и все семеро; и умерли, не оставив детей; после всех умерла и жена; итак, в воскресение которого из них будет она женою, ибо семеро имели ее женою? Иисус сказал им в ответ: чада века сего женятся и выходят замуж; а сподобившиеся достигнуть того века и воскресения из мертвых ни женятся, ни замуж не выходят, и умереть уже не могут, ибо они равны Ангелам и суть сыны Божии, будучи сынами воскресения. А что мертвые воскреснут, и Моисей показал при купине, когда назвал Господа Богом Авраама и Богом Исаака и Богом Иакова. Бог же не есть Бог мертвых, но живых. Ибо у Него все живы".

Зачастую христианская догматика представляется чем-то оторванным от жизни. Такое представление может пребывать и в сознании верующих. Какие реальные связи у того или иного догмата с нашей повседневностью? Или, если этих связей вдруг нет, не являются ли те или иные догматы вообще чуждыми нашей жизненной реальности как таковой? Удивительно, но даже положительный ответ на этот вопрос, как мне кажется, не смутил бы сегодня многих христиан.
Но такой, например, библеист, как Н. Т. Райт, демонстрирует, что даже «экстравагантная» вера Церкви в воскресение имела в первом веке яркое общественно-политическое наполнение и из этой веры христиане делали вполне жизненные выводы. А в случае с саддукеями их неверие в воскресение вовсе не было чем-то случайным. Оно было жестко привязано к их социальному положению.
В частности, саддукеи – это представители общественно-политической элиты, люди состоятельные и обладающие властью. Они воистину получали «всё доброе» (по словам из притчи о богаче и Лазаре) в своей земной жизни. Свое богатство и свое положение они расценивали как знак благоволения Божьего к ним. Учение о воскресении было бы им, в первую очередь, неудобно. Оно ставило под сомнение их уверенность в богоданности, а значит неизменности и окончательности их положения. Но хитрость религиозной веры в том, что вопросы удобства или неудобства маскируются благочестивой богословской идеологией и риторикой. Саддукеи вовсе не были «либералами», как их сегодня некоторые хотели бы карикатурно представить. Они были традиционалистами и воспринимали самих себя в качестве хранителей древней веры отцов – тех самых Авраама, Исаака и Иакова, о которых здесь идет речь. Саддукеи заявляли: наша вера – вера изначальная; мы признаём только Пятикнижие Моисеево и отрицаем НОВОМОДНЫЕ воззрения, не имеющие в нем основания. То есть они полагали, что, раз Пятикнижие ничего не говорит о воскресении, их неверие в воскресение является самой настоящей «изначальной верой». Иисус же ссылается именно на Пятикнижие, когда опровергает их.
Если современный читатель всего этого не знает, он не замечает чего-то важного. Ему кажется, что взгляды саддукеев случайны. Но здесь нет ничего случайного.
Вера в воскресение, как мы уже сказали, имела важные следствия и в жизни первой Церкви. Языческая власть Рима требовала от своих подданных признание кесаря богом. Обратим, кстати, внимание на то, что хитрый вопрос саддукеев о семи братьях – третий в ряду хитрых вопросов, при помощи которых Иисуса хотели «уловить» его оппоненты. Сначала был вопрос о власти («кто дал Тебе власть сию»), потом – вопрос о подати («отдавайте кесарево кесарю, а Божье Богу»). На все три вопроса Иисус отвечает так, что его оппоненты вынуждены умолкнуть, после чего сам задает им «хитрый» вопрос: «Как говорят, что Христос есть Сын Давидов… …Давид Господом называет Его; как же Он Сын ему?». И на этот вопрос, разумеется, Ему никто не отвечает.

Итак, Рим требовал признать Господом того, кто действительно имел возможность отнимать жизнь. Вера первых христиан в воскресение означала, что Господом они признают не этого нечестивого императора, а Того, кто жизнь может даровать, то есть воскресить. А это уже политика, друзья мои. Это значит, что нельзя бояться императора больше, чем Бога. А это уже не абстрактная догматика, а вызов империи, вызов нечестивой власти.
Всё, что говорится в Библии о содержании веры, никогда не может означать неких оторванных от реальности умозрительных положений. Таковые могут быть справедливо названы лишь суевериями. Вера – это всегда нечто животрепещущее, из самой жизни вытекающее и к самой жизни обращенное.
И в связи со сказанным подумаем о том, как странно трансформировалась вера в воскресение в последующие эпохи. В сущности, она была буквально заслонена верой в посмертное бестелесное существование души на небесах. Разумеется, мало церквей найдется, которые открыто заявят об «отмене» веры в воскресение, но я, например, видел одного пастора, который честно признавался в том, что не понимает, зачем надо воскресение, ведь «рая на небесах вполне достаточно».
А что эта трансформация говорит о сегодняшнем христианстве? А говорит она то, что христианству стало гораздо уютнее в «бестелесности», чем в революционной новозаветной вере в воскресение. Точно так же, как саддукеям было уютно в своей вере (или неверии?). Ибо вера в воскресение – это вера в благость Божьего творения, которое вовсе не должно быть отменено и заменено некоей бестелесностью. Это вера в то, что вся целостность этого творения, в том числе его материальная составляющая, должна быть преображена и прославлена, а вовсе не отброшена. Затушевывание веры в телесное воскресение – это следствие пренебрежительного отношения к материальности, «плотскости». Но это пренебрежительное отношение унижает замысел Божий. Со временем христианство, судя по всему, утрачивало и понимание воскресения, и понимание воплощения. Оно удалялось в бесплотные сферы. И тем самым оно утрачивало само себя. Ибо подлинная христианская вера ни в коем случае не подразумевает разрыв с реальностью. Она подразумевает освящение, преображение и обожение этой реальности, вхождение Бога в мир человека во всей целостности и осязаемости этого мира.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Мал 4:1-2
Пс 97
2 Фес 3:7-12
Лк 21:5-19

В сегодняшних чтениях Священного Писания, объединенных темой суда Божьего, мое внимание особенно привлек стих 2 Фес 3:11: «Но слышим, что некоторые у вас поступают бесчинно, ничего не делают, а суетятся». Я был очень заинтригован: что значит «ничего не делать, но суетиться»?
Однако прежде я хочу обратиться к сегодняшнему евангельскому отрывку – к эпизоду, известному как «малый апокалипсис», то есть к речи Иисуса о некоем катаклизме, позже неудачно названном «концом света». Подробно мы говорить об этом сегодня не будем, но обратим внимание только на один факт: в центре того, что почему-то стали называть «концом света», стоит не что иное, как разрушение Храма. Причем даже один этот отрывок (взятый изолированно) явно подразумевает, что это разрушение мыслится как один из аспектов Божьего суда (а не просто некая неизвестно откуда свалившаяся беда), а при обращении ко всему библейскому контексту никаких сомнений в этом вообще не остается.
Это важно понять: в центре апокалиптической катастрофы стоит не какой-то абстрактный «конец света», не какой-то абстрактный суд над миром, а суд над Храмом (то есть над религиозной системой)! Это воистину скандал, и я солидарен с теми библеистами, которые придают именно этому пророчеству Иисуса важное значение в том озлоблении против Него, которое и привело к распятию. (А в контексте двухтомника Луки следует вспомнить и казнь первомученика Стефана и то, какое место тема Храма занимала в этой истории.)
Я хотел упомянуть об этом, ибо разговор о «ничего не делающих, но суетящихся» – это, разумеется, разговор не о ком ином, как о людях религиозной системы. О людях, нашедших религиозную сферу очень удобной для себя и возжелавших на ней паразитировать. Ибо это послание, разумеется, говорит о проблеме внутрицерковной: некие люди решили, что не надо своими руками зарабатывать себе на хлеб, а можно… А что можно? Вот это меня и заинтриговало: что означает загадочная фраза «ничего не делать, но суетиться»? И я обратился к другим переводам. Воистину, они оказались очень хороши. Так, перевод РБО гласит: «…люди, которые бездельничают, работать не работают, а лезут, куда не просят». А в переводе под редакцией М. П. Кулакова и М. М. Кулакова написано: «Но некоторые из вас, как мы слышали, живут праздно: делают всё, что угодно, только бы делом не заниматься». Мне очень нравятся оба варианта.
В этом описании я узнаю и религиозные системы современности. Очень важно, что здесь не столько подчеркивается «денежный аспект», сколько аспект «имитации бурной деятельности на пустом месте».

Прочитанные вместе, 2 Фес 3:7-12 и Лк 21:5-19 вообще очень зловеще «рифмуются». И вот что я подразумеваю. На вопросы «когда это будет?» и «каким будет знак?» Иисус начинает отвечать так: «…Многие придут под Моим именем». Это поразительно! Разумеется, мы понимаем, что в контексте первого века речь шла о политических лжемессиях, призывавших к восстанию против римлян. Но при проецировании на всю последующую историю нельзя не признать: знамением «падения Храма» является не что иное, как та ситуация, когда под именем Христа начинают выступать СУЕТЯЩИЕСЯ РЕЛИГИОЗНИКИ. «Ибо время начаться суду с дома Божия…» (1 Петр 4:17). Духовно обречена религиозная система, вся «программа» которой выражается словами «лезть куда не просят» и «делать всё, что угодно, только бы делом не заниматься». Идеологическая и популистская демагогия, политиканство, стремление высказываться по всякому поводу, суетные ужимки и прыжки будь то с «духовными скрепами» или «традиционными ценностями»… Но при внимательном чтении Библии мы видим, что всё это было и во времена Иисуса. И весть Иисуса направлена, конечно же, против всего этого. Более того, в вести Иисуса и заключен суд над этой суетящейся религией. Но трагизм в том, что она Ему за это жестоко мстит. И надо понимать, что и сегодня суетящаяся религиозность небезобидна. Это не так безобидно – бегать и собирать подписи под каким-нибудь одиозным популистским проектом (это для примера, и это первое, что мне пришло в голову в связи с поведением одной религиозной организации в моей стране, но примеров таких можно приводить много). Почему это небезобидно? Да потому что в этом нельзя разглядеть Христа, хотя делается это «ПОД ИМЕНЕМ» Христа!
Однако, когда я говорю о трагизме противостояния «суетящейся религиозности» и Христа, я, разумеется, не совсем корректно употребляю слово «трагизм». Ибо «трагизм» – это безысходность. А попытка религиозной системы отомстить Христу закончилась ее посрамлением и воскресением Христа. И вспомним, что описание ужасов в «малом апокалипсисе» оканчивается словами: «И тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаке с силою и славою великою» (Лк 21:27). То, что по недоразумению назвали «концом света», является концом нечестивой человеческой псевдодуховности и торжеством Воскресшего…

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Царь, причисленный к злодеям, или Увидеть Невиновного

Лк 23:32-43

Перевод Нового Завета В. Н. Кузнецовой поражает читателя в сцене крестного пути: «Вместе с Ним на казнь вели еще двух преступников» (ст. 32). Такое построение фразы в русском языке означает, что, если с Иисусом вели ЕЩЕ ДВУХ преступников, то Он оказывается «третьим преступником». Но дело в том, что в оригинале написано нечто, гораздо более близкое к этому тексту, чем к варианту Синодального перевода, в котором слова «еще» нет: «Вели с Ним на смерть и двух злодеев». В оригинале – «и ДРУГИЕ злодея два». Перевод под редакцией М. П. Кулакова и М. М. Кулакова дипломатично предлагает читателю: «На казнь вместе с Ним вели и еще двоих, преступников». Воистину, спасительная запятая. Но я бы всё же призвал читателя оценить мастерство Луки, а именно – мастерство контекста и подтекста, которое он демонстрирует в своем сочинении постоянно. Ведь выше было сказано: «Говорю вам, то, что сказано в Писаниях обо Мне: “к преступникам причислен”, должно исполниться» (Лк 22:37). Почему бы не прочесть так, как это предлагает В. Н. Кузнецова? То есть прочесть со всей той горькой иронией, которая вполне может здесь подразумеваться. Тем более что весь эпизод с освобождением Вараввы и последующим распятием Иисуса в окружении «злодеев» заставляет задуматься об очень глубоких вещах.
Современный читатель, к сожалению, чрезвычайно мало улавливает в этой истории. Все мы знаем, например, расхожий глубокомысленный вывод о «раскаявшемся разбойнике»: вот, эта история учит нас тому, что, каким бы злодеем ни был человек, и он в последний момент может покаяться. Я ничего не знаю о том, может или не может в последний момент покаяться редкостный негодяй, но я знаю, что такое прочтение данного отрывка не имеет ничего общего с его реальным смыслом. Каким таким «негодяем» был этот «раскаявшийся»? Это же был соратник народного любимца Вараввы! То есть народный освободитель! Это был высокоидейный борец за свободу и патриот! Каким образом мы ухитряемся делать из него некую конченую личность, которая лишь «чудом» могла «спастись в последний момент»?
Лука тонко играет словами, но наш современник оказывается совершенно глух к этой игре, а значит – мало что понимает в итоге. Русское слово «злодей» является точной калькой того греческого слова, которое Лука здесь употребляет, – «делающий зло». И Лука действительно вступает в противоречие с воззрениями многих современников Иисуса, которые явно не считали борцов с римским игом делающими зло. Но ведь в контексте евангелий мы видим, как и от Иисуса ждали ТАКОЙ борьбы. От Него ждали, что Он, будучи Мессией, займется истреблением ненавистных поработителей. Иными словами, причисляли Его к этим «злодеям» ЗАДОЛГО до того, как распяли вместе с ними!
Отсюда следует совершенно иное прочтение слов первого «разбойника», чем то, к которому мы привыкли, а привыкли мы, в принципе, к довольно невнимательному отношению к его словам. «Разве Ты не Помазанник? Тогда спаси себя и нас!» (ст. 39). Разумеется, Лука подчеркивает, что этот человек издевается над Иисусом (иначе мы могли бы и этого не понять). Дело в том, что для «разбойника» Помазанник – это тот, кто спасает (от римлян!), а вовсе не тот, кто римлянами распят. Для «разбойника» остается вероятность, что Помазанник – его главарь Варавва, ведь он освобожден и может продолжить борьбу (и даже, например, стать царем). Первый «разбойник» как был высокоидейным человеком, так и остается им на кресте. Это не какая-то бессмысленная брань из уст отъявленного мерзавца.