Революция сознания
Втор 30:15-20
Флм 1-20
Лк 14:25-33
Современный человек пытается приблизить к себе Христа, представив Его в каком-либо понятном, актуальном для сегодняшнего дня облике. Нередко Христа представляют как революционера. О революционности Его вести мы будем сегодня говорить, но вот только с привычным обликом революционера в его нынешнем понимании Иисус, конечно же, не имеет ничего общего. Революционеров во времена Иисуса было достаточно, но Он не только не соглашался с ними, но и пророчествовал о той катастрофе, к которой эти революционеры приведут Израиль. Вокруг этого пророчества – о 70-м годе, о разрушении Храма – выстраивается много разных смыслов Евангелия. Даже в загадочном отрывке Лк 14:25-33 мы слышим это пророчество.
Иисус говорит пугающие и радикальные слова об отречении от всего и сопровождает их двумя странными притчами – о строительстве башни и о царе, собирающемся на войну. А ведь притчи эти указывают на вполне конкретные события. Какое помпезное строительство велось во времена Иисуса? Строительство Храма! И закончилось оно незадолго перед его разрушением. Какая война подразумевается – война, которая должна плачевно закончится для тех, кто не рассчитал силы своего войска? Да та самая, иудейская, которая и окончилась разрушением Храма и полным крахом Израиля. Речь опять все о том же 70-м годе.
Революционеры призывают к восстаниям. Иисус же пророчествует об ужасных последствиях будущего восстания. А вот к чему Он призывает – об этом и поговорим.
«Кто приходит ко Мне, но любит Меня не больше, чем любит отца, мать, жену, детей, братьев, сестер, не больше, чем саму свою жизнь, – тот не может быть Моим учеником. Кто не несет свой крест, идя за Мной, тот не может быть Моим учеником. <…> …Никто из вас не может стать Моим учеником, пока не отречется от всего, чем владеет» (Лк 14: 26-27, 33).
Дословный Синодальный перевод шокирует читателя в этом месте утверждением, что родных и свою жизнь надо «возненавидеть». Однако в еврейском языке нет степеней сравнения, и там нельзя было выразить мысль о том, что кого-то или что-то надо любить больше, а кого-то или что-то меньше, иначе кроме как при помощи антонимов – возлюбить, возненавидеть. И современные переводчики не переводят дословно, в чем совершенно правы (хотя надо признать, что текст, вероятно, теряет лаконичность и выразительность). Однако и современный перевод явно кого-то смутит. Ибо человек опасается полюбить Господа больше, чем то, что он привык любить. Просто опасается.
Разумеется, такая опаска свидетельствует о том, что человек еще не понял, кто же такой Господь. Ибо тот, кто понял, понимает и то, что вера в Господа не может подразумевать никакого иного вывода и никакой иной любви, чем та, о которой говорит здесь Иисус.
Однако слова Иисуса – не просто голословное авторитарное требование, ни на чем не основанное, кроме как на статусе Господа как Господа. Эти слова основаны на неких важных законах, заложенных в саму природу бытия, природу человека и природу Бога.
Когда человек любит привычное ему – будь то люди или вещи – не бывает ли так, что это еще не совсем та любовь, которая могла бы быть в идеале?.. Вот простой пример: родители, которые на основании своей любви к детям деспотически подавляют саму жизнь этих детей. Они говорят: «Раз я люблю тебя и если ты любишь меня, поступай так, как я говорю». И происходит диктат, оправдываемый высоким чувством любви.
А не потому ли это происходит, что в этой любви что-то не так?
Втор 30:15-20
Флм 1-20
Лк 14:25-33
Современный человек пытается приблизить к себе Христа, представив Его в каком-либо понятном, актуальном для сегодняшнего дня облике. Нередко Христа представляют как революционера. О революционности Его вести мы будем сегодня говорить, но вот только с привычным обликом революционера в его нынешнем понимании Иисус, конечно же, не имеет ничего общего. Революционеров во времена Иисуса было достаточно, но Он не только не соглашался с ними, но и пророчествовал о той катастрофе, к которой эти революционеры приведут Израиль. Вокруг этого пророчества – о 70-м годе, о разрушении Храма – выстраивается много разных смыслов Евангелия. Даже в загадочном отрывке Лк 14:25-33 мы слышим это пророчество.
Иисус говорит пугающие и радикальные слова об отречении от всего и сопровождает их двумя странными притчами – о строительстве башни и о царе, собирающемся на войну. А ведь притчи эти указывают на вполне конкретные события. Какое помпезное строительство велось во времена Иисуса? Строительство Храма! И закончилось оно незадолго перед его разрушением. Какая война подразумевается – война, которая должна плачевно закончится для тех, кто не рассчитал силы своего войска? Да та самая, иудейская, которая и окончилась разрушением Храма и полным крахом Израиля. Речь опять все о том же 70-м годе.
Революционеры призывают к восстаниям. Иисус же пророчествует об ужасных последствиях будущего восстания. А вот к чему Он призывает – об этом и поговорим.
«Кто приходит ко Мне, но любит Меня не больше, чем любит отца, мать, жену, детей, братьев, сестер, не больше, чем саму свою жизнь, – тот не может быть Моим учеником. Кто не несет свой крест, идя за Мной, тот не может быть Моим учеником. <…> …Никто из вас не может стать Моим учеником, пока не отречется от всего, чем владеет» (Лк 14: 26-27, 33).
Дословный Синодальный перевод шокирует читателя в этом месте утверждением, что родных и свою жизнь надо «возненавидеть». Однако в еврейском языке нет степеней сравнения, и там нельзя было выразить мысль о том, что кого-то или что-то надо любить больше, а кого-то или что-то меньше, иначе кроме как при помощи антонимов – возлюбить, возненавидеть. И современные переводчики не переводят дословно, в чем совершенно правы (хотя надо признать, что текст, вероятно, теряет лаконичность и выразительность). Однако и современный перевод явно кого-то смутит. Ибо человек опасается полюбить Господа больше, чем то, что он привык любить. Просто опасается.
Разумеется, такая опаска свидетельствует о том, что человек еще не понял, кто же такой Господь. Ибо тот, кто понял, понимает и то, что вера в Господа не может подразумевать никакого иного вывода и никакой иной любви, чем та, о которой говорит здесь Иисус.
Однако слова Иисуса – не просто голословное авторитарное требование, ни на чем не основанное, кроме как на статусе Господа как Господа. Эти слова основаны на неких важных законах, заложенных в саму природу бытия, природу человека и природу Бога.
Когда человек любит привычное ему – будь то люди или вещи – не бывает ли так, что это еще не совсем та любовь, которая могла бы быть в идеале?.. Вот простой пример: родители, которые на основании своей любви к детям деспотически подавляют саму жизнь этих детей. Они говорят: «Раз я люблю тебя и если ты любишь меня, поступай так, как я говорю». И происходит диктат, оправдываемый высоким чувством любви.
А не потому ли это происходит, что в этой любви что-то не так?
Процитированные слова Христа находятся в многочисленных смысловых связях с другими его же словами и с другими текстами Священного Писания. Ближайшая параллель – в той же главе: «Когда устраиваешь завтрак или обед, не зови ни друзей, ни братьев, ни родню… позови лучше бедных, увечных, калек и слепых» (14:12). А ведь это горький намек на приглашение Христа на Пир Господень – приглашение, которое именно отвергали ближние его, но принимали бедные, увечные, калеки и слепые. «…Враги человеку – домашние его», – говорится в другом месте (Мф 10:36), и смысл здесь практически тот же самый: принятие Благой Вести человеком может отвратить от него даже родных. Но есть и другие слова. Христос не был против того, чтобы люди любили друг друга, в том числе и своих родных: Он соглашается с тем, что надо любить ближнего, как самого себя, и что это наибольшая заповедь, которая, правда, в полном виде начинается с призыва любить Господа, что существенно. Наконец, такие слова: «…всякий, кто оставил дом, братьев, сестер, мать, отца, детей, поля ради Меня и ради Радостной Вести, получит теперь, в этом веке, во сто раз больше домов, братьев, сестер, матерей, детей, полей, но и преследований тоже, а в Веке будущем – вечную жизнь» (Мк 10:29-30).
Мы вернемся к этой мысли, но сначала одно замечание, которое требуется в связи с «преследованиями». В 14-й главе Евангелия от Луки есть еще одна языковая трудность: когда Иисус говорит о несении своего креста, современный читатель понимает это излишне метафорически: мой крест – это моя работа, мои проблемы, моя жена, мои дети и т. д. Ничего подобного! В словах Иисуса это не метафора, а метонимия. Здесь крест – конкретное орудие казни и несение креста – готовность к преследованиям и даже смерти.
Иными словами, призывы Христа действительно пугающи. Но дело в том, что они реалистичны. Это не утопичные призывы тех самых революционеров, с которых мы и начали. Иисус просто говорит о реальности.
Призыв возлюбить Господа больше всего остального – здрав, разумен и реалистичен. Призыв отречься от всего, что имеешь, – здрав, разумен и реалистичен.
Но это действительно призыв к революции. Но к революции в сознании. И именно эта революция приведет к вполне осязаемым изменениям во всей жизни. И Послание к Филимону – яркая иллюстрация к сказанному.
Заметим, что апостол Павел тоже не бросался абстрактными революционными лозунгами. Они могли бы звучать так: «Господа, освобождайте своих рабов! Рабы, освобождайтесь от своих господ!». Но Павел пишет очень конкретное послание к конкретному человеку по конкретному поводу. А конкретика заключается в том, что Филимон обратился к Господу и Онисим обратился к Господу, а раз так, то сложная и неприятная ситуация, связанная с побегом раба Онисима от его господина Филимона, уже не может быть разрешена неким привычным способом. И Павел просто обращает внимание Филимона на то, что ситуация эта должна быть решена способом революционным. Если Филимон принял Христа, то из этого непосредственно должно следовать то, что теперь он примет Онисима как своего брата. Того самого брата, о котором говорил Иисус: «…получит теперь, в этом веке, во сто раз больше домов, братьев, сестер…». У Филимона есть прекрасная возможность – приобрести брата. Это гораздо ценнее, чем раб. Вероятно, раз он брат, то его уже надо освободить от рабства. Для людей того времени это звучало точно так же шокирующе, как призыв Христа «отречься от всего, что имеешь». Раб – ценный объект собственности…
Но тогда возникает вопрос о ценностях. Действительно, кто ценнее – раб или брат? И, возвращаясь к трудным словам о том, что Господа надо возлюбить больше жизни, – что ценнее – жизнь без Господа или жизнь с Господом, ведь Он сам – жизнь?
И вот здесь мы вспоминаем древние слова Второзакония: «Вот, я предлагаю вам ныне жизнь и благо – или же смерть и горе. Ибо ныне я повелеваю вам любить Господа, Бога вашего. <…> В Нем – ваша жизнь…» (Втор 30:15-16, 20).
Мы вернемся к этой мысли, но сначала одно замечание, которое требуется в связи с «преследованиями». В 14-й главе Евангелия от Луки есть еще одна языковая трудность: когда Иисус говорит о несении своего креста, современный читатель понимает это излишне метафорически: мой крест – это моя работа, мои проблемы, моя жена, мои дети и т. д. Ничего подобного! В словах Иисуса это не метафора, а метонимия. Здесь крест – конкретное орудие казни и несение креста – готовность к преследованиям и даже смерти.
Иными словами, призывы Христа действительно пугающи. Но дело в том, что они реалистичны. Это не утопичные призывы тех самых революционеров, с которых мы и начали. Иисус просто говорит о реальности.
Призыв возлюбить Господа больше всего остального – здрав, разумен и реалистичен. Призыв отречься от всего, что имеешь, – здрав, разумен и реалистичен.
Но это действительно призыв к революции. Но к революции в сознании. И именно эта революция приведет к вполне осязаемым изменениям во всей жизни. И Послание к Филимону – яркая иллюстрация к сказанному.
Заметим, что апостол Павел тоже не бросался абстрактными революционными лозунгами. Они могли бы звучать так: «Господа, освобождайте своих рабов! Рабы, освобождайтесь от своих господ!». Но Павел пишет очень конкретное послание к конкретному человеку по конкретному поводу. А конкретика заключается в том, что Филимон обратился к Господу и Онисим обратился к Господу, а раз так, то сложная и неприятная ситуация, связанная с побегом раба Онисима от его господина Филимона, уже не может быть разрешена неким привычным способом. И Павел просто обращает внимание Филимона на то, что ситуация эта должна быть решена способом революционным. Если Филимон принял Христа, то из этого непосредственно должно следовать то, что теперь он примет Онисима как своего брата. Того самого брата, о котором говорил Иисус: «…получит теперь, в этом веке, во сто раз больше домов, братьев, сестер…». У Филимона есть прекрасная возможность – приобрести брата. Это гораздо ценнее, чем раб. Вероятно, раз он брат, то его уже надо освободить от рабства. Для людей того времени это звучало точно так же шокирующе, как призыв Христа «отречься от всего, что имеешь». Раб – ценный объект собственности…
Но тогда возникает вопрос о ценностях. Действительно, кто ценнее – раб или брат? И, возвращаясь к трудным словам о том, что Господа надо возлюбить больше жизни, – что ценнее – жизнь без Господа или жизнь с Господом, ведь Он сам – жизнь?
И вот здесь мы вспоминаем древние слова Второзакония: «Вот, я предлагаю вам ныне жизнь и благо – или же смерть и горе. Ибо ныне я повелеваю вам любить Господа, Бога вашего. <…> В Нем – ваша жизнь…» (Втор 30:15-16, 20).
Человек опасается полюбить Бога больше чем то, что он привык любить. Но призыв Христа реалистичен, разумен и здрав: Христос просто знает, что, когда человек возлюбит Бога, это преобразит человека так, что в результате он сможет и ближнего своего любить уже любовью более совершенной. Если вдруг мы еще в этом сомневаемся – давайте вспомним то, что мы говорили о порабощающей любви некоторых родителей к своим детям и сопоставим это с историей господина, отпускающего на свободу своего беглого раба…
Наконец, обратим внимание на то, что революционность содержания сочетается с парадоксальностью формы. Говорится о строителе башни, что он должен посчитать ресурсы, имеющиеся у него для этого строительства. Говорится о царе, который, идя на войну, также должен посчитать имеющиеся ресурсы. Мы ожидаем, что Иисус скажет: «Точно так же, если вы хотите стать Моими учениками, вы должны убедиться, что у вас есть для этого способности, средства, силы и т. д.». А Он говорит противоположное: вы должны признать, что у вас ничего нет. «Отречься от всего, чем владеешь» – это не приглашение в монастырь. Это приглашение в «революцию сознания». Грехопадший человек отождествляет свое бытие с тем, чем он владеет. А освобождающее слово Евангелия призывает человека просто стать человеком, перестать быть функцией накопления собственности, статусности и т. п., перестать быть машиной по обслуживанию всего этого. Нищие блаженны. Это не «благоглупость», это трезвый взгляд на человека в его реальной наготе. Но только в этой наготе – он подлинно человек.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Наконец, обратим внимание на то, что революционность содержания сочетается с парадоксальностью формы. Говорится о строителе башни, что он должен посчитать ресурсы, имеющиеся у него для этого строительства. Говорится о царе, который, идя на войну, также должен посчитать имеющиеся ресурсы. Мы ожидаем, что Иисус скажет: «Точно так же, если вы хотите стать Моими учениками, вы должны убедиться, что у вас есть для этого способности, средства, силы и т. д.». А Он говорит противоположное: вы должны признать, что у вас ничего нет. «Отречься от всего, чем владеешь» – это не приглашение в монастырь. Это приглашение в «революцию сознания». Грехопадший человек отождествляет свое бытие с тем, чем он владеет. А освобождающее слово Евангелия призывает человека просто стать человеком, перестать быть функцией накопления собственности, статусности и т. п., перестать быть машиной по обслуживанию всего этого. Нищие блаженны. Это не «благоглупость», это трезвый взгляд на человека в его реальной наготе. Но только в этой наготе – он подлинно человек.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Не думайте, что если вам встретится подлинно смиренный человек, вы распознаете в нём то, что в наши дни люди принимают за смирение.
Он не будет вкрадчивым и елейным, не будет говорить о своём ничтожестве. Вероятно, на вас он произведёт впечатление человека весёлого и умного, живо интересующегося тем, что вы говорили ему.
Если он вам не понравится, то только потому, что вы почувствуете лёгкую зависть к человеку, который так легко радуется жизни.
Он, этот человек, не будет думать о смирении, он вообще не будет думать о себе.
Если кто-то желает стать смиренным, я полагаю, что могу подсказать ему, как сделать первый шаг. А первый шаг – это осознать свою гордость. И шаг этот самый важный. Во всяком случае, прежде этого вообще ничего нельзя сделать.
Если вы думаете, что вы не тщеславны, значит на самом деле вы тщеславны.
Клайв Стейплз Льюис
Он не будет вкрадчивым и елейным, не будет говорить о своём ничтожестве. Вероятно, на вас он произведёт впечатление человека весёлого и умного, живо интересующегося тем, что вы говорили ему.
Если он вам не понравится, то только потому, что вы почувствуете лёгкую зависть к человеку, который так легко радуется жизни.
Он, этот человек, не будет думать о смирении, он вообще не будет думать о себе.
Если кто-то желает стать смиренным, я полагаю, что могу подсказать ему, как сделать первый шаг. А первый шаг – это осознать свою гордость. И шаг этот самый важный. Во всяком случае, прежде этого вообще ничего нельзя сделать.
Если вы думаете, что вы не тщеславны, значит на самом деле вы тщеславны.
Клайв Стейплз Льюис
О чужой радости и моей вере
Лк 15
Иногда складывается впечатление, что самые знаменитые притчи Христа остаются непонятыми не только отдельными читателями, но и Церковью как таковой. Притча о блудном сыне явно в этом числе.
Я живо помню те времена, когда я в этой притче видел только самого блудного сына и его отца, то есть мое внимание даже не доходило до того, ради чего притча рассказывалась, то есть до старшего брата. Но дело в том, что эту притчу надо читать и рассматривать в контексте всей 15-й главы Евангелия от Луки, ибо там три притчи, которые сливаются в нерасторжимое единство.
Начинается глава с того, что «все сборщики податей и прочие грешники приходили к Иисусу, чтобы послушать Его», а «фарисеи и учителя Закона возмущались и говорили: “Этот человек принимает грешников и даже ест с ними!”». (На упоминание совместного принятия пищи здесь надо обратить внимание, тем более, что глава оканчивается «откормленным теленком»).
Именно как ответ на возмущение религиозных лидеров и говорит Иисус притчу о потерянной овце, притчу о потерянной драхме и притчу о блудном сыне.
То, что их объединяет мотив потерянного и найденного, говорить излишне. Но можно не заметить другие общие нюансы. Еще один важный повторяющийся мотив – радость. Человек, нашедший потерянную овцу, радуется и зачем-то созывает друзей и соседей, чтобы они порадовались вместе с ним. Это должно нас заинтриговать! Так же поступает и женщина, нашедшая потерянную драхму.
Сразу отметим, что приглашение друзей и соседей весьма похоже на приглашение на пир. Хотя и не говорится, что они стали есть и пить, но в восточной культуре, если ты созвал людей «порадоваться» вместе, странно бы смотрелось, если бы ты их не накормил. И здесь вспомним, что религиозным лидерам не нравилось, что Иисус ест с маргиналами. Вспомним, конечно же, и о том, что, когда блудный сын возвращается к отцу, тот устраивает грандиозный пир, по поводу которого, собственно, старший сын и возмущается.
Дело в том, что эти образы пира в евангельском контексте, конечно же, несут идею всеобщего эсхатологического пира спасенных перед лицом Божьим. Поэтому нас особенно должны заинтересовать образы тех, кто оказывается «недоволен пиром», то есть образы фарисеев и книжников, а также, разумеется, старшего брата из притчи, который их и символизирует.
Отец говорит старшему брату: «Тебе бы надо радоваться и веселиться, что он, твой брат, был мертв и ожил, пропадал и нашелся». Как видим, мотив радости появляется в заключительной фразе притчи, да и всего этого фрагмента.
Лука, таким образом, показывает некую духовную патологичность, ненормальность позиции брезгливого недовольства книжников и фарисеев. Евангелист трижды повторяет, что обретение потерянного должно естественным образом вызывать радость и только радость. Причем обратим внимание и на слова о «радости на небесах». Это означает, что в центре всеобщей радости находится радующийся Бог. Тот, кто не входит на этот пир радости, оказывается вне Божьего присутствия.
«Пищевые» мотивы особенно усилены в третьей притче. Младший сын проел имущество, в стране начался сильный голод, младший сын готов был есть стручки, которыми кормили свиней, работники у отца едят «до отвала», он сам – «погибает с голоду». Когда сын возвращается, отец велит зарезать теленка и устраивает пир. Старший брат также предъявляет отцу «пищевые» претензии: он то ли строит из себя человека, живущего впроголодь у своего отца, то ли и на самом деле таковым является: «…ты ни разу не дал мне даже козленка, чтобы я мог повеселиться с друзьями». Отец отвечает ему: «…всё, что есть у меня, твое».
Зависть и недовольство старшего брата описаны так реалистично, что их трудно перевести на язык богословских абстракций. А что, если не надо переводить? Что, если подлинное понимание притчи предполагает не столько формализацию до понятийного языка, сколько «вхождение» в рассказываемую историю?
Лк 15
Иногда складывается впечатление, что самые знаменитые притчи Христа остаются непонятыми не только отдельными читателями, но и Церковью как таковой. Притча о блудном сыне явно в этом числе.
Я живо помню те времена, когда я в этой притче видел только самого блудного сына и его отца, то есть мое внимание даже не доходило до того, ради чего притча рассказывалась, то есть до старшего брата. Но дело в том, что эту притчу надо читать и рассматривать в контексте всей 15-й главы Евангелия от Луки, ибо там три притчи, которые сливаются в нерасторжимое единство.
Начинается глава с того, что «все сборщики податей и прочие грешники приходили к Иисусу, чтобы послушать Его», а «фарисеи и учителя Закона возмущались и говорили: “Этот человек принимает грешников и даже ест с ними!”». (На упоминание совместного принятия пищи здесь надо обратить внимание, тем более, что глава оканчивается «откормленным теленком»).
Именно как ответ на возмущение религиозных лидеров и говорит Иисус притчу о потерянной овце, притчу о потерянной драхме и притчу о блудном сыне.
То, что их объединяет мотив потерянного и найденного, говорить излишне. Но можно не заметить другие общие нюансы. Еще один важный повторяющийся мотив – радость. Человек, нашедший потерянную овцу, радуется и зачем-то созывает друзей и соседей, чтобы они порадовались вместе с ним. Это должно нас заинтриговать! Так же поступает и женщина, нашедшая потерянную драхму.
Сразу отметим, что приглашение друзей и соседей весьма похоже на приглашение на пир. Хотя и не говорится, что они стали есть и пить, но в восточной культуре, если ты созвал людей «порадоваться» вместе, странно бы смотрелось, если бы ты их не накормил. И здесь вспомним, что религиозным лидерам не нравилось, что Иисус ест с маргиналами. Вспомним, конечно же, и о том, что, когда блудный сын возвращается к отцу, тот устраивает грандиозный пир, по поводу которого, собственно, старший сын и возмущается.
Дело в том, что эти образы пира в евангельском контексте, конечно же, несут идею всеобщего эсхатологического пира спасенных перед лицом Божьим. Поэтому нас особенно должны заинтересовать образы тех, кто оказывается «недоволен пиром», то есть образы фарисеев и книжников, а также, разумеется, старшего брата из притчи, который их и символизирует.
Отец говорит старшему брату: «Тебе бы надо радоваться и веселиться, что он, твой брат, был мертв и ожил, пропадал и нашелся». Как видим, мотив радости появляется в заключительной фразе притчи, да и всего этого фрагмента.
Лука, таким образом, показывает некую духовную патологичность, ненормальность позиции брезгливого недовольства книжников и фарисеев. Евангелист трижды повторяет, что обретение потерянного должно естественным образом вызывать радость и только радость. Причем обратим внимание и на слова о «радости на небесах». Это означает, что в центре всеобщей радости находится радующийся Бог. Тот, кто не входит на этот пир радости, оказывается вне Божьего присутствия.
«Пищевые» мотивы особенно усилены в третьей притче. Младший сын проел имущество, в стране начался сильный голод, младший сын готов был есть стручки, которыми кормили свиней, работники у отца едят «до отвала», он сам – «погибает с голоду». Когда сын возвращается, отец велит зарезать теленка и устраивает пир. Старший брат также предъявляет отцу «пищевые» претензии: он то ли строит из себя человека, живущего впроголодь у своего отца, то ли и на самом деле таковым является: «…ты ни разу не дал мне даже козленка, чтобы я мог повеселиться с друзьями». Отец отвечает ему: «…всё, что есть у меня, твое».
Зависть и недовольство старшего брата описаны так реалистично, что их трудно перевести на язык богословских абстракций. А что, если не надо переводить? Что, если подлинное понимание притчи предполагает не столько формализацию до понятийного языка, сколько «вхождение» в рассказываемую историю?
Вот что я имею в виду. Допустим, мы увидели все нюансы, о которых было сказано. Означает ли это, что мы полностью поняли притчу? Если все эти книжники и фарисеи остаются для нас только фигурами глубокой древности, если эта притча не кажется нам актуальной в нашей ситуации, – я думаю, мы не можем еще говорить о подлинном понимании.
Но давайте погрузимся в реалистичность описания: неужели недовольство старшего брата настолько архаично? Не с похожими ли реакциями мы сталкиваемся слишком часто?
Ты пребываешь в своем мрачном «благочестии», «смирении» (что бы под этим ни понималось), в своей строгой «ортодоксии», а тебе рассказывают о том, что по всему миру (о ужас!) есть миллионы христиан, которые верят не так, как ты, принадлежат совершенно к другим конфессиям, а зачастую (к твоему великому изумлению) еще и имеют совершенно иные обычаи, поведенческие привычки и т. д. и т. п. Но это полбеды. Совсем беда, когда до тебя доходит, что все эти люди еще и смеют радоваться! Радоваться во Христе. И я уже просто молчу о том, что с тобой будет, если тебе рассказать, что где-то в церквах перед лицом Господним радуются люди, у которых «не та» ориентация…
И вот здесь начинаются все эти стоны о том, что тебе-то и «козленка не дали», что ты, оказывается, недоедал у своего Отца. Так чем же ты питался? Разве не милостью Божьей? Или ты не вкусил и не познал, как благ Господь?
Бог устраивает один пир на всех. Ни о каких отдельных комнатах для ВИП-персон на этом пиру нам ничего не известно. Если твоя «вера» при виде чужой радости в Господе рождает в тебе досаду, недовольство, зависть и раздражение – надо подумать о том, что это за «вера».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Но давайте погрузимся в реалистичность описания: неужели недовольство старшего брата настолько архаично? Не с похожими ли реакциями мы сталкиваемся слишком часто?
Ты пребываешь в своем мрачном «благочестии», «смирении» (что бы под этим ни понималось), в своей строгой «ортодоксии», а тебе рассказывают о том, что по всему миру (о ужас!) есть миллионы христиан, которые верят не так, как ты, принадлежат совершенно к другим конфессиям, а зачастую (к твоему великому изумлению) еще и имеют совершенно иные обычаи, поведенческие привычки и т. д. и т. п. Но это полбеды. Совсем беда, когда до тебя доходит, что все эти люди еще и смеют радоваться! Радоваться во Христе. И я уже просто молчу о том, что с тобой будет, если тебе рассказать, что где-то в церквах перед лицом Господним радуются люди, у которых «не та» ориентация…
И вот здесь начинаются все эти стоны о том, что тебе-то и «козленка не дали», что ты, оказывается, недоедал у своего Отца. Так чем же ты питался? Разве не милостью Божьей? Или ты не вкусил и не познал, как благ Господь?
Бог устраивает один пир на всех. Ни о каких отдельных комнатах для ВИП-персон на этом пиру нам ничего не известно. Если твоя «вера» при виде чужой радости в Господе рождает в тебе досаду, недовольство, зависть и раздражение – надо подумать о том, что это за «вера».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Forwarded from Ц е р к в а ч
Париж. Кафедральный собор экзархата православных русских церквей в Западной Европе на улице Дарю. 14 сентября 2019 года. Вот бы мать Мария (Скобцова) удивилась.
Forwarded from Ц е р к в а ч
Если в церковь, одаренную терпимостью и признанием со стороны советской власти, придут новые кадры людей, этой властью воспитанные, то придут они именно с такой психологией. Что это значит? Это значит, что сначала они, в качестве очень жадных и восприимчивых слушателей, будут изучать различные точки зрения, воспринимать проблемы, посещать богослужения и т. д. А в какую-то минуту, почувствовав себя наконец церковными людьми по-настоящему, по полной своей неподготовленности к антиномическому мышлению, они скажут: «Вот по этому вопросу существует несколько мнений — какое из них истинно? Потому что несколько одновременно истинными быть не могут. А если вот такое-то истинное, то остальные подлежат истреблению, как ложные».
Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости. Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать в Соловки. Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут нельзя иметь никаких иллюзий, — в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета.
А это значит — на долгие годы замирание свободы. Это значит — новые Соловки, новые тюрьмы и лагеря для всех, кто отстаивает свободу в церкви. Это значит — новые гонения и новые мученики и исповедники.
Мать Мария (Скобцова). Париж, 1936 год.
Они будут сначала запрашивать Церковь, легко перенося на нее привычный им признак непогрешимости. Но вскоре они станут говорить от имени Церкви, воплощая в себе этот признак непогрешимости. Если в области тягучего и неопределенного марксистского миропонимания они пылают страстью ересемании и уничтожают противников, то в области православного вероучения они будут еще большими истребителями ересей и охранителями ортодоксии. Шаржируя, можно сказать, что за неправильно положенное крестное знамение они будут штрафовать, а за отказ от исповеди ссылать в Соловки. Свободная же мысль будет караться смертной казнью. Тут нельзя иметь никаких иллюзий, — в случае признания Церкви в России и в случае роста ее внешнего успеха она не может рассчитывать ни на какие иные кадры, кроме кадров, воспитанных в некритическом, догматическом духе авторитета.
А это значит — на долгие годы замирание свободы. Это значит — новые Соловки, новые тюрьмы и лагеря для всех, кто отстаивает свободу в церкви. Это значит — новые гонения и новые мученики и исповедники.
Мать Мария (Скобцова). Париж, 1936 год.
ОТЕЦ АЛЕКСАНДР МЕНЬ ОБ ОБЪЕКТИВНОМ И СУБЪЕКТИВНОМ ХРИСТИАНСТВЕ
Отец Александр Мень нередко напоминал в тех или иных формулировках, что христианство, как и всякая религия, субъективно, хотя мы, христиане, сами этого не замечаем. «При этом, — однажды сказал он, — оно положительно субъективно: мы утверждаем что-либо или учим о Христе именно, как мы, а не кто бы то ни было ещё. Поэтому идея некоторых атеистов, что мы должны быть моральны ради самой морали, а не ради нашей религии в корне неверна – во-первых, мы моральны не ради нашей религии, а ради нашей веры, как и атеисты, верящие в «изначальность морали», на которую ссылаются. Во-вторых, мы исповедуем такую, а не другую мораль потому, что она была дана избранному народу на Синае и подтверждена Иисуом Христом, провозгласившим отныне более широкое избранничество. Поэтому для нас мораль вторична, а не первична, моралей бывает много. В-третьих, христианство вообще не о морали, а о принципиально ином подходе к личной и коллективной вере: не через букву закона, а через дух любви к Богу и ближнему, как к самому себе»
Но однажды у меня был удивительный разговор с отцом Александром на эту тему, а именно о том, что христианство обязано быть и объективным. Разговор, кстати, шёл опять же о мусульманах, покольку я всегда имел некое особое чувство попечения о них. В одной из наших групп, которые я вёл, мною даже был организован подробный доклад о богатстве исламской духовности, для которого был приглашён специалист по исламу. Я спросил отца, не лучше ли для мусульман в конце концов признать Иисуса Христа более, чем великим пророком и, при сохранении почитания Мухаммеда и своей богатой духовности, всё же стать христианами. Ответ отца Александра Меня поразил меня. Он напомнил мне, что христианство не только, как и всякая религия, субъективно, но иногда и - как тем более и всякая религия – может быть отрицательно субъективно, т.е. необъективно.
«Христианство далеко не всегда объективно, - сказал отец Александр. – И это нормально и естественно, так как всякая религия субъективна и судит по своим меркам. Но иногда мы впадаем в дурной субъективизм. Например, я обычно разделяю между ветхозаветным иудаизмом и современным талмудическим иудаизмом, иудаизмом после Иисуса Христа. Но не все делают такое разделение, тем более его не делают сами иудеи. Иными словами – моя позиция дискусионна. Более того, я в ней субъективен. Может быть и другая позиция. И уж тем более позиция современного иудаизма в большинстве случаев отнюдь не разделительная. В рамках иудаизма он воспринимается, как одна и та же религия, всегда адекватная самой себе. И мы не можем закрывать на это глаза, игнорировать это и не уважать это мнение. Иначе как мы можем требовать уважения к самим себя со стороны других религий? Каждая религия судит о себе с собственных позиций. И мы должы это помнить. И не навязывать иноверующим свою концепцию их религий».
Отец Александр помолчал. Потом привычно потрепал меня по плечу и добавил: «Не заботьтесь о крещении мусульман. Их религия тоже авраамическая, и Бог разберётся и с нами, и с ними».
Позже к вечеру, уже у себя дома, я осознал, что отец Александр не просто дал мне ответ – он признался мне, что иногда может быть неправ в каких-то своих концепциях. Это глубоко поразило меня. И я в который раз понял, что такое настоящее смирение. Кроме того, отец Александр, по сути дела дал критерий равенства: судя о посторонних, о тех, кто формально «не наш», мы всегда обязаны помнить, что и мы для них «не наши». И что отношение ко всем должно строиться на взаимоуважении и признании равных прав за всеми. С тех пор я всегда исходил из этого принципа.
Отец Александр Мень нередко напоминал в тех или иных формулировках, что христианство, как и всякая религия, субъективно, хотя мы, христиане, сами этого не замечаем. «При этом, — однажды сказал он, — оно положительно субъективно: мы утверждаем что-либо или учим о Христе именно, как мы, а не кто бы то ни было ещё. Поэтому идея некоторых атеистов, что мы должны быть моральны ради самой морали, а не ради нашей религии в корне неверна – во-первых, мы моральны не ради нашей религии, а ради нашей веры, как и атеисты, верящие в «изначальность морали», на которую ссылаются. Во-вторых, мы исповедуем такую, а не другую мораль потому, что она была дана избранному народу на Синае и подтверждена Иисуом Христом, провозгласившим отныне более широкое избранничество. Поэтому для нас мораль вторична, а не первична, моралей бывает много. В-третьих, христианство вообще не о морали, а о принципиально ином подходе к личной и коллективной вере: не через букву закона, а через дух любви к Богу и ближнему, как к самому себе»
Но однажды у меня был удивительный разговор с отцом Александром на эту тему, а именно о том, что христианство обязано быть и объективным. Разговор, кстати, шёл опять же о мусульманах, покольку я всегда имел некое особое чувство попечения о них. В одной из наших групп, которые я вёл, мною даже был организован подробный доклад о богатстве исламской духовности, для которого был приглашён специалист по исламу. Я спросил отца, не лучше ли для мусульман в конце концов признать Иисуса Христа более, чем великим пророком и, при сохранении почитания Мухаммеда и своей богатой духовности, всё же стать христианами. Ответ отца Александра Меня поразил меня. Он напомнил мне, что христианство не только, как и всякая религия, субъективно, но иногда и - как тем более и всякая религия – может быть отрицательно субъективно, т.е. необъективно.
«Христианство далеко не всегда объективно, - сказал отец Александр. – И это нормально и естественно, так как всякая религия субъективна и судит по своим меркам. Но иногда мы впадаем в дурной субъективизм. Например, я обычно разделяю между ветхозаветным иудаизмом и современным талмудическим иудаизмом, иудаизмом после Иисуса Христа. Но не все делают такое разделение, тем более его не делают сами иудеи. Иными словами – моя позиция дискусионна. Более того, я в ней субъективен. Может быть и другая позиция. И уж тем более позиция современного иудаизма в большинстве случаев отнюдь не разделительная. В рамках иудаизма он воспринимается, как одна и та же религия, всегда адекватная самой себе. И мы не можем закрывать на это глаза, игнорировать это и не уважать это мнение. Иначе как мы можем требовать уважения к самим себя со стороны других религий? Каждая религия судит о себе с собственных позиций. И мы должы это помнить. И не навязывать иноверующим свою концепцию их религий».
Отец Александр помолчал. Потом привычно потрепал меня по плечу и добавил: «Не заботьтесь о крещении мусульман. Их религия тоже авраамическая, и Бог разберётся и с нами, и с ними».
Позже к вечеру, уже у себя дома, я осознал, что отец Александр не просто дал мне ответ – он признался мне, что иногда может быть неправ в каких-то своих концепциях. Это глубоко поразило меня. И я в который раз понял, что такое настоящее смирение. Кроме того, отец Александр, по сути дела дал критерий равенства: судя о посторонних, о тех, кто формально «не наш», мы всегда обязаны помнить, что и мы для них «не наши». И что отношение ко всем должно строиться на взаимоуважении и признании равных прав за всеми. С тех пор я всегда исходил из этого принципа.
Сегодня, с моей точки зрения, большая часть текстов о евреях или мусульманах, написанных христианами (в том числе и деятелями Русского религиозного возрождения 20 века), мало чего стоит. Включая, например, тексты о. С. Булгакова о евреях и спасении Израиля, которые сегодня читаются, как несерьёзные и беспомощные. Потому что привычно верят и пишут о том, что евреи (и мусульмане, о которых пишут реже) рано или поздно обязаны принять Христа как мессию и Сына Божия. Несмотря на то, что некоторое подтверждение такого подхода нетрудно найти у апостола Павла, я бы назвал это игрой в одни ворота, а таких христиан – ультра-христианами или «христианскими ультра». До тех пор, пока ультра-христианство не перестанет твердить о том что рано или поздно весь Израиль спасётся, приняв Иисуса, оно будет оставаться внутренне антисемитским. Кстати, отец Александр, сам будучи евреем, отнюдь не считал, что все евреи должны креститься. Я не раз это от него слышал. И это тоже не только уважение чужих взглядов, но и настоящее смирение.
Andrei Anzimirov
Andrei Anzimirov
Манифест лицемера
Клуб неанонимных лицемеров.
– Привет! Я Саша, и я лицемер.
Одно из самых забавных лицемерий – это лицемерие по поводу лицемерия. Среди воспитанных людей принято делать вид, что лицемерие нам чуждо и противно. Да неужели? А сколько вы протянете без этого противного навыка? Через сколько дней у вас не останется друзей и приятелей, через сколько – вас уволят с работы?
Давайте разбираться. Есть люди, которые не лицемерят или лицемерят крайне мало? Есть! Не будем отрицать очевидное. Более того, поговорим о таковых подробно.
К первой категории нелицемерящих относятся те, кто совершенно искренне сливается в порыве единодушия с большинством (а это значит – с теми, кто определяет комфортность нашей жизни). Таковые совершенно искренне восторгаются тем, чем принято восторгаться, ненавидят то, что принято ненавидеть, травят тех, кого принято травить, и лебезят и пресмыкаются перед теми, перед кем принято лебезить и пресмыкаться. Они не испытывают по этому поводу никаких отрицательных эмоций. Они это делают как дышат. И здесь следовало бы даже порадоваться, ведь таких нелицемерящих наберется весьма значительное число. Им просто не приходится лицемерить. Они совершенно искренни в своей хм… хм… правильности (ну вы поняли).
Вторая категория – это те, кому тоже не приходится лицемерить, но по другой причине. Не принадлежа к допропорядочному большинству, они, однако, могут себе позволить, например, не работать в коллективе, не иметь друзей… Ну и прочую роскошь они могут себе позволить. Они, разумеется, достойны всяческого уважения, но неприятность в том, что обычно это люди тяжелые, а общение с ними в конце концов должно перестать вызывать у вас всякое удовольствие. Короче, это люди довольно плохо социализированные.
К третьей категории чисто теоретически должны относиться святые-блаженные-юродивые. Почему чисто теоретически? Потому что никто не может поручиться, что под этими красивыми номинациями не фигурирует нераспознанный представитель первой или второй категории. Да и что толку говорить об этой категории, раз ни ваш покорный слуга к ней не принадлежит (а посему ничего в ней не понимает), ни вы сами, дорогие читатели (ибо святые-блаженные-юродивые не читают всякую ерунду в Фейсбуке).
Вернемся ко мне, лицемеру Саше.
Означает ли данный текст, что я оправдываю лицемерие? Нет, я не настолько мазохист, чтобы еще брать на себя задачу оправдывать то, что мне омерзительно. Следовательно, и сам я себе омерзителен. Поэтому по чисто физиологическим причинам иногда это омерзение прорывается в отказ от лицемерия. Да, это физиология, а не «позиция». Прорывает ИНОГДА. Вот и всё. Каждый раз это нервы, здоровье, а зачастую и ощутимые последствия социального плана.
«Что делать?» – спросят любители этого вопроса. Да нету никакого рецепта. Это всё равно что предлагать рецепты святости, блаженства и юродства. И давайте не будем сейчас заниматься такой казуистикой, как лицемерие «активное» и «пассивное». Умение всегда красиво молчать – умение прекрасное, но это просто цивилизованная форма лицемерия.
P.S. А откуда человек вылетает быстрее всего в случае отказа от лицемерия? Да из церкви, друзья мои, из церкви. Но это просто к слову…
Автор Ales Dubrouski
Клуб неанонимных лицемеров.
– Привет! Я Саша, и я лицемер.
Одно из самых забавных лицемерий – это лицемерие по поводу лицемерия. Среди воспитанных людей принято делать вид, что лицемерие нам чуждо и противно. Да неужели? А сколько вы протянете без этого противного навыка? Через сколько дней у вас не останется друзей и приятелей, через сколько – вас уволят с работы?
Давайте разбираться. Есть люди, которые не лицемерят или лицемерят крайне мало? Есть! Не будем отрицать очевидное. Более того, поговорим о таковых подробно.
К первой категории нелицемерящих относятся те, кто совершенно искренне сливается в порыве единодушия с большинством (а это значит – с теми, кто определяет комфортность нашей жизни). Таковые совершенно искренне восторгаются тем, чем принято восторгаться, ненавидят то, что принято ненавидеть, травят тех, кого принято травить, и лебезят и пресмыкаются перед теми, перед кем принято лебезить и пресмыкаться. Они не испытывают по этому поводу никаких отрицательных эмоций. Они это делают как дышат. И здесь следовало бы даже порадоваться, ведь таких нелицемерящих наберется весьма значительное число. Им просто не приходится лицемерить. Они совершенно искренни в своей хм… хм… правильности (ну вы поняли).
Вторая категория – это те, кому тоже не приходится лицемерить, но по другой причине. Не принадлежа к допропорядочному большинству, они, однако, могут себе позволить, например, не работать в коллективе, не иметь друзей… Ну и прочую роскошь они могут себе позволить. Они, разумеется, достойны всяческого уважения, но неприятность в том, что обычно это люди тяжелые, а общение с ними в конце концов должно перестать вызывать у вас всякое удовольствие. Короче, это люди довольно плохо социализированные.
К третьей категории чисто теоретически должны относиться святые-блаженные-юродивые. Почему чисто теоретически? Потому что никто не может поручиться, что под этими красивыми номинациями не фигурирует нераспознанный представитель первой или второй категории. Да и что толку говорить об этой категории, раз ни ваш покорный слуга к ней не принадлежит (а посему ничего в ней не понимает), ни вы сами, дорогие читатели (ибо святые-блаженные-юродивые не читают всякую ерунду в Фейсбуке).
Вернемся ко мне, лицемеру Саше.
Означает ли данный текст, что я оправдываю лицемерие? Нет, я не настолько мазохист, чтобы еще брать на себя задачу оправдывать то, что мне омерзительно. Следовательно, и сам я себе омерзителен. Поэтому по чисто физиологическим причинам иногда это омерзение прорывается в отказ от лицемерия. Да, это физиология, а не «позиция». Прорывает ИНОГДА. Вот и всё. Каждый раз это нервы, здоровье, а зачастую и ощутимые последствия социального плана.
«Что делать?» – спросят любители этого вопроса. Да нету никакого рецепта. Это всё равно что предлагать рецепты святости, блаженства и юродства. И давайте не будем сейчас заниматься такой казуистикой, как лицемерие «активное» и «пассивное». Умение всегда красиво молчать – умение прекрасное, но это просто цивилизованная форма лицемерия.
P.S. А откуда человек вылетает быстрее всего в случае отказа от лицемерия? Да из церкви, друзья мои, из церкви. Но это просто к слову…
Автор Ales Dubrouski
«Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело. Все превращается в прах – и люди, и системы. Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело. И благодаря ему, зло на Земле не имеет конца. С тех пор, как я это понял, считаю, что стиль полемики важнее предмета полемики».
Григорий Померанц
Григорий Померанц
О богаче и Лазаре
Лк 16:19-31
Как воспринимали притчу и богаче и Лазаре слушатели Иисуса и как ее воспринимаем мы?
По-разному.
Мы читаем ее в Евангелии от Луки уже после того, как в 6-й главе прочитали о блаженстве для нищих и о горе для богачей. Слушатели же Иисуса в 16-й главе не обязаны были быть теми же, что и в 6-й главе…
Следует напомнить в который раз, что богатство считалось знаком благоволения Божия, а всякое бедствие, в том числе и нищета, привычно рассматривались как наказание от Бога (равно как и болезни, в том числе врожденные, о чем в евангелиях также упоминается и что Иисус оспаривает). Поэтому попробуем послушать притчу «ушами» современников Иисуса.
Вот Он говорит: «Был некогда богач, одевался по-царски, и жизнь у него была сплошной праздник» (ст. 19). Какие мысли должны возникать у слушателей? Разумеется, они воспринимают это как рассказ о человеке, благословенном Богом. Обратим внимание на то, что Иисус здесь совершенно не упоминает никаких «грехов» этого богача!
Далее: «И был нищий, весь покрытый язвами, его звали Лазарь. Он лежал у ворот богача в надежде, что ему достанутся куски, брошенные под стол. Прибегали собаки и лизали его язвы» (ст. 20-21). Разумеется, слушатели Иисуса просто обязаны были это воспринимать как рассказ о некоем большом грешнике, который наказан Богом. Обратим внимание, что никаких лишних деталей в тексте быть не может, поэтому упоминание собак – это ни в коем случае не средство выдавить слезу, что было бы совсем неуместно здесь. Собаки – это нечистые животные. Деталь действительно нечто усиливает, но совсем с другой целью. Она усиливает тот шок, который ожидает слушателей через пару секунд: Лазарь оказался на небе, а богач в аду! Слушатели Иисуса здесь должны были изумленно ахнуть, современный же читатель здесь зевает и ничего не замечает…
Иисус в очередной раз рушит банальные человеческие представления о том, как надо воспринимать жизнь. Эта притча меньше всего предназначена для скучных и слащавых поучений. Она призвана шокировать.
И далее детали притчи продолжают апеллировать к тому привычному обывательскому сознанию, которое и стремится разрушить Иисус: «Вспомни, сынок, ты уже получил при жизни все хорошее…» (ст. 25). Это практически издевка по отношению к тем мыслительным штампам, которые в эту самую секунду в головах слушателей должны буквально прыгать от удивления: ведь они, слушатели, тоже привыкли думать, что одеваться по-царски и каждый день пировать – это и значит получать все хорошее…
Ты получал то, что СЧИТАЛ хорошим, то, что сам ВЫБРАЛ в качестве ценности. Но тот ад, в котором ты ныне, – это ведь тоже то, что ты выбрал абсолютно добровольно.
Итак, перед нами не унылое нравоучение и уж тем более не догматический дискурс о загробном мире (который здесь оказывается только образным средством), а очередной переворот в сознании, очередное революционное утверждение на тему подлинных и мнимых ценностей, очередное ниспровержение плоского «богословия».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Лк 16:19-31
Как воспринимали притчу и богаче и Лазаре слушатели Иисуса и как ее воспринимаем мы?
По-разному.
Мы читаем ее в Евангелии от Луки уже после того, как в 6-й главе прочитали о блаженстве для нищих и о горе для богачей. Слушатели же Иисуса в 16-й главе не обязаны были быть теми же, что и в 6-й главе…
Следует напомнить в который раз, что богатство считалось знаком благоволения Божия, а всякое бедствие, в том числе и нищета, привычно рассматривались как наказание от Бога (равно как и болезни, в том числе врожденные, о чем в евангелиях также упоминается и что Иисус оспаривает). Поэтому попробуем послушать притчу «ушами» современников Иисуса.
Вот Он говорит: «Был некогда богач, одевался по-царски, и жизнь у него была сплошной праздник» (ст. 19). Какие мысли должны возникать у слушателей? Разумеется, они воспринимают это как рассказ о человеке, благословенном Богом. Обратим внимание на то, что Иисус здесь совершенно не упоминает никаких «грехов» этого богача!
Далее: «И был нищий, весь покрытый язвами, его звали Лазарь. Он лежал у ворот богача в надежде, что ему достанутся куски, брошенные под стол. Прибегали собаки и лизали его язвы» (ст. 20-21). Разумеется, слушатели Иисуса просто обязаны были это воспринимать как рассказ о некоем большом грешнике, который наказан Богом. Обратим внимание, что никаких лишних деталей в тексте быть не может, поэтому упоминание собак – это ни в коем случае не средство выдавить слезу, что было бы совсем неуместно здесь. Собаки – это нечистые животные. Деталь действительно нечто усиливает, но совсем с другой целью. Она усиливает тот шок, который ожидает слушателей через пару секунд: Лазарь оказался на небе, а богач в аду! Слушатели Иисуса здесь должны были изумленно ахнуть, современный же читатель здесь зевает и ничего не замечает…
Иисус в очередной раз рушит банальные человеческие представления о том, как надо воспринимать жизнь. Эта притча меньше всего предназначена для скучных и слащавых поучений. Она призвана шокировать.
И далее детали притчи продолжают апеллировать к тому привычному обывательскому сознанию, которое и стремится разрушить Иисус: «Вспомни, сынок, ты уже получил при жизни все хорошее…» (ст. 25). Это практически издевка по отношению к тем мыслительным штампам, которые в эту самую секунду в головах слушателей должны буквально прыгать от удивления: ведь они, слушатели, тоже привыкли думать, что одеваться по-царски и каждый день пировать – это и значит получать все хорошее…
Ты получал то, что СЧИТАЛ хорошим, то, что сам ВЫБРАЛ в качестве ценности. Но тот ад, в котором ты ныне, – это ведь тоже то, что ты выбрал абсолютно добровольно.
Итак, перед нами не унылое нравоучение и уж тем более не догматический дискурс о загробном мире (который здесь оказывается только образным средством), а очередной переворот в сознании, очередное революционное утверждение на тему подлинных и мнимых ценностей, очередное ниспровержение плоского «богословия».
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Невероятный подвиг веры?
Лк 17:3-10
"Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: «каюсь», – прости ему.
И сказали Апостолы Господу: умножь в нас веру.
Господь сказал: если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас.
Кто из вас, имея раба па́шущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: «пойди скорее, садись за стол»? Напротив, не скажет ли ему: «приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам»? Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? не думаю. Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: «мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что́ должны были сделать»".
Просьба об умножении веры звучит после заповеди о прощении, и есть смысл увидеть между ними связь. Также притча о рабе «пашущем или пасущем» находится в некоей связи с предыдущими словами, и эту связь тоже надо понять.
Мы не можем сегодня представить себе евангельских текстов без заповеди Христа о прощении. Мы «привыкли» к этой заповеди (что не делает ее для нас более легкой). Эта наша привычка означает, что мы упускаем из виду тот факт, что для современников Иисуса эта заповедь звучала так же шокирующе, как и многие другие его слова.
Иисус пришел в довольно жестокий и несправедливый мир. Мужчины угнетали женщин, богатые угнетали бедных, господа – рабов, а римляне – евреев. В этом мире воистину человек человеку был волком, то есть врагом. Понятие врага было структурообразующим в мировоззрении людей. Это утверждение не покажется несправедливым, если мы вспомним сам евангельский текст: «Вы слышали, что сказано: “люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”» (Мф 5:43). Это удивительная цитата. Дословно в Ветхом Завете не сказано: «Ненавидь врага твоего». Но Иисус как бы специально подчеркивает то, что проходит и через всё сознание его современников, и через весь Ветхий Завет. Это может не быть написано дословно, но это буквально въелось в сущность этого мира. Поэтому я думаю, что здесь не какое-то текстуальное противоречие и не пример «забывчивости» Иисуса, который что-то якобы «путает», а некое принципиальное утверждение, принципиальная констатация того факта, что без ненависти к врагам человек никак не может. И именно этой фразой Иисус вводит свою (то есть «новую») заповедь: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас…» (Мф 5:44).
Прощать «брату своему» семь раз в день (Лк 17) – просто одна из смысловых вариаций этой более широкой заповеди. И реакция апостолов («умножь в нас веру») является не чем иным, как выражением их растерянности: звучит настолько сложная для понимания и настолько трудная для исполнения заповедь, что «вместить» и исполнить ее можно только имея некую «невероятную веру». Так кажется им. А все последующие слова Иисуса означают, что апостолы ошибаются: никакой «невероятной веры» для этого не нужно, а нужна ПРОСТО вера. Просто ее наличие. И если вам эта заповедь кажется трудной, то этой веры у вас просто нет («ЕСЛИ БЫ вы имели веру с зерно горчичное…»).
Этот эпизод, кроме всего прочего, позволяет приблизиться и к подлинно евангельскому пониманию веры. Вроде бы, здесь не дается ее определения, но если мы снова вернемся к уже цитированному отрывку из Евангелия от Матфея, то вполне сможем кое-что понять. Ведь там объясняется, почему надо любить врагов: «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45).
Лк 17:3-10
"Наблюдайте за собою. Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: «каюсь», – прости ему.
И сказали Апостолы Господу: умножь в нас веру.
Господь сказал: если бы вы имели веру с зерно горчичное и сказали смоковнице сей: «исторгнись и пересадись в море», то она послушалась бы вас.
Кто из вас, имея раба па́шущего или пасущего, по возвращении его с поля, скажет ему: «пойди скорее, садись за стол»? Напротив, не скажет ли ему: «приготовь мне поужинать и, подпоясавшись, служи мне, пока буду есть и пить, и потом ешь и пей сам»? Станет ли он благодарить раба сего за то, что он исполнил приказание? не думаю. Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: «мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что́ должны были сделать»".
Просьба об умножении веры звучит после заповеди о прощении, и есть смысл увидеть между ними связь. Также притча о рабе «пашущем или пасущем» находится в некоей связи с предыдущими словами, и эту связь тоже надо понять.
Мы не можем сегодня представить себе евангельских текстов без заповеди Христа о прощении. Мы «привыкли» к этой заповеди (что не делает ее для нас более легкой). Эта наша привычка означает, что мы упускаем из виду тот факт, что для современников Иисуса эта заповедь звучала так же шокирующе, как и многие другие его слова.
Иисус пришел в довольно жестокий и несправедливый мир. Мужчины угнетали женщин, богатые угнетали бедных, господа – рабов, а римляне – евреев. В этом мире воистину человек человеку был волком, то есть врагом. Понятие врага было структурообразующим в мировоззрении людей. Это утверждение не покажется несправедливым, если мы вспомним сам евангельский текст: «Вы слышали, что сказано: “люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”» (Мф 5:43). Это удивительная цитата. Дословно в Ветхом Завете не сказано: «Ненавидь врага твоего». Но Иисус как бы специально подчеркивает то, что проходит и через всё сознание его современников, и через весь Ветхий Завет. Это может не быть написано дословно, но это буквально въелось в сущность этого мира. Поэтому я думаю, что здесь не какое-то текстуальное противоречие и не пример «забывчивости» Иисуса, который что-то якобы «путает», а некое принципиальное утверждение, принципиальная констатация того факта, что без ненависти к врагам человек никак не может. И именно этой фразой Иисус вводит свою (то есть «новую») заповедь: «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас…» (Мф 5:44).
Прощать «брату своему» семь раз в день (Лк 17) – просто одна из смысловых вариаций этой более широкой заповеди. И реакция апостолов («умножь в нас веру») является не чем иным, как выражением их растерянности: звучит настолько сложная для понимания и настолько трудная для исполнения заповедь, что «вместить» и исполнить ее можно только имея некую «невероятную веру». Так кажется им. А все последующие слова Иисуса означают, что апостолы ошибаются: никакой «невероятной веры» для этого не нужно, а нужна ПРОСТО вера. Просто ее наличие. И если вам эта заповедь кажется трудной, то этой веры у вас просто нет («ЕСЛИ БЫ вы имели веру с зерно горчичное…»).
Этот эпизод, кроме всего прочего, позволяет приблизиться и к подлинно евангельскому пониманию веры. Вроде бы, здесь не дается ее определения, но если мы снова вернемся к уже цитированному отрывку из Евангелия от Матфея, то вполне сможем кое-что понять. Ведь там объясняется, почему надо любить врагов: «Да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45).
Попытки объяснить в абстрактных категориях, что такое вера, нередко выглядят неуклюжими. Но Иисус никогда не объясняет этого в абстрактных категориях. Он это объясняет при помощи ярких и шокирующих образов: вера – это приказать смоковнице броситься в море; вера – это быть детьми Небесного Отца. Иными словами, вера – это жить и поступать так, как считается невозможным в этом мире. Ибо этот мир обречен на погибель. А кто желает спасения – должен жить по иным законам.
В этом мире человек человеку волк, но самое печальное не это, а то, что это считается нормой. И вот теперь обратимся к заключительным словам эпизода. Ведь Иисус при помощи притчи о «пашущем или пасущем рабе» рисует картину того, «что нормально». Ученики думают, что прощать – это невероятный подвиг веры, а Иисус говорит: если вы это делаете, то всего лишь исполняете то, «что должны были». Должны были в НОРМАЛЬНОМ, то есть Божьем мире, а не в мире грехопадшего и извращенного человеческого сознания, где человек человеку волк и где нормой является не любовь и прощение, а ненависть, насилие, угнетение и несправедливость.
Для нашего современника заповедь любви к врагам и прощения – привычное (и поэтому скучное) нравоучение. Но в устах Иисуса оно звучало так же революционно, как и «блаженство нищим» и «горе богатым». Иисус призывает здесь не к подвигам религиозного благочестия, а к подчинению законам иного Царства. Того Царства, где нормой является что-то иное, а не то, к чему человек привык в этом круговороте насилия и ненависти. Заколдованный круг человеческого зла можно разорвать только выйдя из него.
Одна из сквозных коллизий евангелий – изумление людей как реакция на слова Христа о норме, о том, что черное – это черное, а белое – это белое. Изумление человека на призыв быть человеком! Ибо исполнить «всё повеленное» – это отнюдь не совершить невероятные подвиги невероятной веры, а просто быть людьми.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
В этом мире человек человеку волк, но самое печальное не это, а то, что это считается нормой. И вот теперь обратимся к заключительным словам эпизода. Ведь Иисус при помощи притчи о «пашущем или пасущем рабе» рисует картину того, «что нормально». Ученики думают, что прощать – это невероятный подвиг веры, а Иисус говорит: если вы это делаете, то всего лишь исполняете то, «что должны были». Должны были в НОРМАЛЬНОМ, то есть Божьем мире, а не в мире грехопадшего и извращенного человеческого сознания, где человек человеку волк и где нормой является не любовь и прощение, а ненависть, насилие, угнетение и несправедливость.
Для нашего современника заповедь любви к врагам и прощения – привычное (и поэтому скучное) нравоучение. Но в устах Иисуса оно звучало так же революционно, как и «блаженство нищим» и «горе богатым». Иисус призывает здесь не к подвигам религиозного благочестия, а к подчинению законам иного Царства. Того Царства, где нормой является что-то иное, а не то, к чему человек привык в этом круговороте насилия и ненависти. Заколдованный круг человеческого зла можно разорвать только выйдя из него.
Одна из сквозных коллизий евангелий – изумление людей как реакция на слова Христа о норме, о том, что черное – это черное, а белое – это белое. Изумление человека на призыв быть человеком! Ибо исполнить «всё повеленное» – это отнюдь не совершить невероятные подвиги невероятной веры, а просто быть людьми.
Rev. Dr. Ales Dubrouski