Есть Христианство веры. В самом общем смысле оно определяется как вера в Божественное достоинство Человека Иисуса Христа. Эта вера дается немногим, она есть особенный дар, по слову одного католического писателя – «поцелуй» Божественной благодати. Апостол Павел писал, что «никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым» (к Коринфянам, гл. 12). И в наше время вера в личную Божественность Христа бывает либо следствием исключительного откровения (приводилось яркое личное свидетельство митрополита Антония Блюма), либо наследием церковного воспитания. Христианство веры есть явление элитарное, это не Христианство для всех.

Христианство универсальное, Христианство для всех есть Христианство воли. Автор напоминает и подчеркивает, что говорит с точки зрения Христианства веры. Христос – Вечный, Божественный Человек, и всякая направленность нашей воли к идеальной человечности есть направленность ко Христу. Конечно, не может быть ничего лучше, когда такое Христианство воли совмещается с Христианством веры. Но бывает и так, что люди, Далекие от исповедания Христианства веры, далекие от всякой религии, по своим настроениям, оценкам, стремлениям, действиям оказываются явно ближе ко Христу, чем мы, присяжные, крещеные христиане веры. Современный католический теолог Карл Ранер назвал таких людей «анонимными христианами». Тут уместно вспомнить, что писал об этом же еще в прошлом столетии А. С. Хомяков: «…не Христа ли любит тот, кто любит Правду? Не Его ли ученик, сам того не ведая, тот, чье сердце отверсто для сострадания и любви? Не единственному ли Учителю, явившему в Себе совершенство любви и самоотвержения, подражает тот, кто готов пожертвовать счастьем и жизнью за братьев? Кто признает святость нравственного закона и, в смирении сердца, признает и свое крайнее недостоинство перед идеалом святости – тот не воздвиг ли в душе свой алтарь Тому Праведнику, перед Которым преклоняется воинство умов небесных? Ему недостает только знания; но он любит Того, Кого не знает, подобно самарянам, которые поклонялись Богу, не ведая Его. Говоря точнее: не Его ли он любит, только под другим именем; ибо правда, сострадание, любовь, самоотвержение наконец – все поистине человеческое, все великое и прекрасное, все, что достойно почитания, подражания, благоговения, все это – не различные ли формы одного Имени нашего Спасителя».

о.Сергий Желудков

Отец Сергий Желудков 1909-1984

15.09.2018 Рукоположение в общине иконы Божией Матери "Ченстоховской" диаконисы Серафимы Шереметьевой.

Мк 9:30-37

Иисус говорит о своей смерти, а ученики рассуждают, кто из них больше. Этот эпизод можно понять или как очень комический (хотя комизм горький), или как повод в очередной раз поговорить о «смирении» (беру в кавычки, ибо данное понятие обычно превращается в слащавый и малосодержательный штамп), или все-таки попытаться увидеть в нем что-то большее.
Некрасивость коллизии вполне очевидна, но нужно задаться вопросом: неужели сама эта коллизия здесь имеет характер случайный, частный, единичный? Просто ли по некоей случайности ученикам вздумалось порассуждать о том, кто из них больше, в самый неподходящий момент – после слов Христа о том, что Его предадут в руки человеческие и убьют?
Я думаю, что тут надо говорить не просто о приватном случае – в этом отрывке показано столкновение двух разных бытийных позиций. Ученики не по какой-то случайности оказались «выставлены в некрасивом виде», ибо в том-то и дело, что их позиция – вполне обычная, вполне человеческая. Необычна же позиция Христа. И нам надо понять универсальность, архетипичность показанного конфликта.
Чтобы не впасть в желание произносить приторные речи о «смирении», обратим внимание на некоторые яркие нюансы. Например, на яркий афоризм Христа: «Кто хочет быть первым, будь из всех последним». Для любителей все сводить к «смирению» здесь должно быть удивительно то, что само желание «быть первым» не отрицается Иисусом. И это важно, потому что в очередной раз демонстрируется реалистичность христианского провозвестия: за некоторыми фундаментальными человеческими желаниями признается некая правомерность, а сами эти желания не отбрасываются. Вместо этого Христос открывает некий новый путь, некий новый способ осуществления этих желаний.
Забота о том, «кто больше», – действительно лишь частный случай универсального человеческого стремления к самореализации. И в самом этом стремлении нет ничего греховного. Как можно обозначить его сущность? Вероятно, следует говорить о том, что для человека естественно стремиться к некоей «полноте-проживания-жизни». Это не что иное, как стремление к той самой «жизни с избытком», о которой говорит и сам Христос. Греховными же могут быть способы, посредством которых люди пытаются этой полноты достичь. И здесь можно привести целый ряд симулякров, подменяющих собою эту подлинность и полноту жизни: «кто больше», «кто первый», «кто богаче», «у кого больше власти». Разговор о греховности можно начинать именно тогда, когда мы отличаем эти подделки от подлинного и оправданного человеческого желания осуществления себя и осуществления всего лучшего в жизни. Проблема в том, что человек может не знать, где это лучшее.
Но есть и другая проблема. Дело в том, что в рамках того привычного способа мышления, который здесь демонстрируют апостолы, получается, что если «я больший», то «ты меньший», если «я первый», то «ты последний». Греховность обычного человеческого способа самореализации заключается в том, что это реализация за счет другого. А Иисус в своем афоризме (и вовсе не ради красного словца!) предлагает нечто иное – реализацию не за счет ближнего, а ДЛЯ ближнего и В ближнем. «Будь всем слугою» – не смирение ради смирения, а единственно возможный не-греховный способ самореализации.

Дело не просто в том, что озабоченность на тему «кто больше» некрасива. Дело в том, что вожделенная человеком полнота бытия не может достигаться за счет других. Вот как удивительно написано об этом в Послании Иакова: «Желаете – и не имеете; убиваете и завидуете – и не можете достигнуть; препираетесь и враждуете – и не имеете…» (4:2). Иметь за счет другого – привычная человеческая установка, но получается, что недостижимая. В лучшем случае – всё, что казалось достижением и приобретением, уйдет сквозь пальцы. Потому что иметь за счет другого – нарушение некоего фундаментального закона бытия. Например, того закона, который подразумевает, что человек не может вообще быть оторванным от других людей и всякий такой отрыв (в том числе через вражду, распри, убийство, о которых говорит Иаков, или вообще через «я первый, поэтому ты последний») – всякий такой отрыв чреват и потерей себя самого, и утратой той вожделенной полноты жизни, к который вроде бы стремился.
«Кто хочет быть первым, будь из всех последним и всем слугою» – это ведь не просто поучение, это та программа, которую реализовал сам Христос. И, заметим, Он и стал этим «Первым». И в случае с Христом мы видим не «смирение ради смирения», а реализацию во всей полноте и в совершенстве Божьего замысла о Нем, Иисусе.
На место судорожного человеческого поиска этого «первенства», поиска, осуществляемого, конечно же, вслепую, может стать реализация Божьего замысла о каждом из нас…

rev. D.Th. А.Дубровский

Association of Apostles’ Tradition Communities (ААС-WE) unites people who profess faith in our Lord, Jesus Christ – Savior of the World. Our faith is based on the Holy Scripture (Old and New Testaments), which contains all that is necessary for personal salvation and which represents the ultimate authority on the issues of faith and clerical life; on two historical Creeds (Apostles’ and Nicene) that summarize the basic principles of the Christian doctrine; on doctrinal statements of the first four Ecumenical Councils (Nicene, Constantinopolitan, Ephesian and Chalcedonian), at which the Church doctrine fundamentals were ratified.

Вариации множественных вселенных не подразумевают такого варианта N-мерного пузыря мироздания, который не был бы сотворен Богом и которого Его существование не касалось совершенно. В какой парадигме идея Творца существует в одном из подобных миров либо даже в в какой-то части известной нам Вселенной, не является столь уж важным. В христианстве (а отчасти и в иудаизме с исламом) человек остается сугубо сосредоточенным на предположениях о творении своего вида, экзистенциального одиночества, попытками поиска в религиях либо воссоединением с Богом через Христа и собственными же эсхатологическими предположениями, которые, на мой взгляд, вполне относятся даже не ко всему мирозданию или планете, но исключительно к существованию человечества таким, каким мы его знаем.
Полагаю, что любая из наших религий воспринимается преимущественно ситуационно и оценивается с точки зрения прикладной ценности, а в случае подавляющего числа особей homo sapiens, верования таковых предполагают утилитарные и эгоистические цели. Эгоизму человека возможно противопоставить заповедь возлюбить Бога, что означает в том числе предельно доступную разуму способность размышления и осознания Его как Творца Вселенной (бесконечного числа вселенных). Человечеству как виду исполнилось едва ли от полумиллиона (ранние приматы) до пятидесяти тысяч лет. Мы наблюдаем свет Солнца, который зародился в недрах нашей звезды задолго до времени, когда видам людей вообще была дана возможность появиться на планете. Само же светило образовалось более нескольких миллиардов лет тому назад и его существование (теперь мы понимаем это) не зависело от качества жертвоприношений Ра, как и собственно апокалиптические ожидания (которые в христианстве достигали своего истерического пика чуть ли не каждые пятьдесят лет его бурной истории) на это никак повлиять не могут (а вот последнее многим признать достаточно трудно).
Преимущество одной из известных нам религий в том, что экзистенциальное одиночество стало возможным преодолеть посредством Христа. Но с этой возможностью мы именно рискуем быть чрезмерно эгоистичными, представляя себя или по крайней мере свою секту, конфессию или деноминацию, страну, планету "центром Вселенной", ради чего собственно произошел однажды Великий Взрыв и галактики разлетаются с невероятной скоростью. Разумеется, я не говорю о том, что Богу нет дела до каждого из нас. Но о том, интересен ли Он нам кроме и помимо личного суицидального интереса попасть в очередной придуманный нами вариант Рая?

В то время, когда многочисленные религии и философии спекулируют построением описаний моделей мирозданий, эонов и иерархий (что само по себе неплохо, если дело не касается попытки осмысления, но не шаманского примитивизма и совсем уж странных метафизических или мифологических фантазий), христоцентричность нашей веры должна побудить предельный интерес к Богу (это является сутью понятия христоцентричности во всех богословских смыслах и другие трактовки этого слова ошибочны). Вернемся к гипотезе о многомерности пространства и бесконечном числе вариативных вселенных. Политеизм полагал бы логически для бесконечного числа миров существование бесконечного же числа божеств. Другие религиозно-философские предположения нивелируют Творца до некой апатичной миру субстанции (что в достаточной мере напоминает монотеизм, но конечно же не является им). В наше время достаточно влиятельны взгляды агностиков, прежде всего как реакция людей образованных на религиозный примитивизм. Распространенные (к сожалению) представления христиан о язычестве (прибавим к нему всю палитру производных религий до монотеистических включительно), взаимные дискуссии и апология ограничиваются вновь же только оценкой практик употребления или неупотребления вербальных и невербальных форм, утилитарных предметов и даже достаточно примитивной и категоричной оценкой всего и вся инакового как демонического (разве только иудаизм избежал такой участи). Таким образом христиане и теологи сужают смыслы, на самом деле не понимая, что интересуясь утилитарным содержанием спора христианства с иными верованиями, мы не выходим дальше границ нашего невежества, "величественно" простирающегося исключительно до "тверди небесной" (в чем соверующие совершенно недалеко ушли от примитивных проторелигий). Мы, увы, можем с достаточной достоверностью сказать о том, что капсулируемое до эгоистического объема интересов (банального креационизма; антагонизма разуму и науке; достаточно странными предрассудками и неошаманизмом) христианство на самом деле никогда не интересовалось Творцом. Разумеется не все, разумеется не всегда, но все же... (Vitalij Rysev, Th.D.)

В таинстве венчания, на Литургии Слова мы читаем
1 Коринфянам12:31-13:8 и Евангелие от Иоанна 15:9-12, где говорится о любви. Но что это за любовь? Если мы заглянем в домловный современный перевод под редакцией В. Журомского (2017) то мы можем увидеть, что данный текст в современном переводе говорит нам о жертвенной любви...жертвенной любви, которую мы должны иметь к ближним своим и проявлять ее к ним, как и Бог возлюбил нас этой жертвенной любовью, что отдал Своего Единородного Сына за нас.

«…А дать сесть у Меня по правую сторону и по левую – не от Меня зависит, но кому уготовано»

Мк 10:35-45

В диалоге Иисуса и двух учеников, которые захотели сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», мы сталкиваемся с жанром загадки, который занимает в Библии значительное место. Однако создается впечатление, что обычно читатель разгадывает эту загадку лишь наполовину, а именно – разгадывает в ней то, что и разгадывать не надо: читатель прекрасно понимает, что пить чашу Христа и креститься Его крещением – это принять те же страдания. Неразгаданным остается самое главное – кому предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа «в славе Его», то есть тогда, когда Он будет прославлен (см. современные переводы).
Но загадка без разгадки в библейском тексте невозможна. И ответ на заданный вопрос есть. Возможно, мы просто не замечаем самой загадки и поэтому не видим необходимости ее разгадать. Или мы настолько «сонно» читаем Библию, что нас не интригует такой яркий вопрос – вопрос о том, кому же предназначено сесть по правую и по левую сторону Христа. Кстати, напомню, что пассивная конструкция («уготовано») означает в традиции библейского словоупотребления – «уготовано самим Богом».
К правильному (хотя и крайне неожиданному ответу) нас подталкивает весь ближайший контекст. Иисус Говорит: «Вы не знаете, чего просите», – тем самым подчеркивается, что и в последующем диалоге будет qui pro quo: ученики понимают славу в прямом, привычном смысле, а Иисус говорит о своем прославлении на кресте.
Как мы уже сказали, Иисус использует образы чаши и крещения (то, что потом стало восприниматься как таинства) для обозначения страдания. Заметим, что это довольно важно: таинство, разумеется, указывает на страдания Христа, на его погружение в страдания человечества (крещение) и на его вечное присутствие в этом страдании ввиду вечного присутствия воплощенного Христа в хлебе и вине, как и в творении как таковом.
Если всякий читатель без проблем расшифровывает образы чаши и крещения как страдания, то почему далее в нашем сознании происходит некий скачок и мы «прославление» все равно продолжаем воспринимать так, как Иаков и Иоанн, а не так, как пытается заставить нас понимать сам текст? Для такого скачка нет никаких причин. Мы просто обязаны воспринимать и это «прославление» как крест.
Однако думаю, что евангелист совершенно осознанно сделал отгадку не такой явной, как кому-то хотелось бы. Но эту отгадку он все же дал, просто чуть позже: «Вместе с Ним распяли двух преступников, одного справа, а другого слева от Него» (Мк 15:27).
Такая очевидная словесная перекличка просто не может быть случайной. Таких ярких случайностей не случается даже в обычной качественной художественной литературе, а уж тем более в богодухновенном тексте.
Бог уготовал места справа и слева от Иисуса В ЕГО СЛАВЕ разбойникам! Разумеется, славу надо понимать не в смысле золотого трона, но ведь и ближайший контекст этой загадки настойчиво нам об этом говорил.
Но каков духовный смысл загадки? Или достаточно самой ее удивительной яркости и скандальности как таковых? Яркость и скандальность важны, но ничто не мешает нам вглядеться в те смыслы, которые заложены в эту яркую форму.
С одной стороны, мы улавливаем, что «уготованность» разбойникам «воссесть» по правую и по левую сторону Христа означает «уготованность» Сыну Божию быть «сопричтенным к злодеям», что указывает, опять же, на его схождение (в Воплощении и всей своей миссии) в самые глубины мрака человеческого бытия.
С другой стороны, из этого вытекают важные выводы о том присутствии Христа в страдании и со страдающими, о котором мы уже упомянули.

Начнем с одного текстуального наблюдения. Оказывается, сам диалог Христа с двумя учениками на соответствующую тему есть у Матфея и Марка, но его нет у Луки. При этом именно у Луки есть нюанс, которого нет у Матфея и Марка. Только у Луки один разбойник «покаялся», а второй нет (у Матфея и Марка Христа поносят оба). Иными словами, в тех двух евангелиях, где есть данная загадка, не делается различия между двумя разбойниками, а в том евангелии, где это различие делается, опускается сама загадка. То есть принципиально именно то, что двум разбойникам уготовано «воссесть» справа и слева от Христа без всякого упоминания о том, что один «покаялся», а второй нет; а когда возникает необходимость упомянуть о последнем факте, такой тонкий писатель, как Лука, прекрасно чувствует, что вставлять саму загадку означает разрушать ее логику.
Логика в том, что в страдании Христа справа и слева от Него находятся не великие апостолы и святые, не «плохие» или «хорошие», не «заслуженные» или «незаслуженные», а просто СТРАДАЮЩИЕ, просто ЖЕРТВЫ, что, в свою очередь, означает, что и сам Христос всегда с КАЖДЫМ страдающим, независимо ни от чего, даже от той хулы, которая в Его адрес от них же исходит. Христос солидарен с любыми жертвами, его жертва так же воплощается в них, как и сам Он воплотился в полноте человеческого бытия. И Христа убивают ВМЕСТЕ с этими разбойниками. Мы, возможно, мало задумываемся о том, почему на Голгофе был не один крест и почему эта картина с тремя крестами так важна в евангелиях. Не потому ли, кроме всего прочего, что когда распинают кого-либо, с ним неизбежно распинают Христа?
Человек, даже христианин, любит рассуждать о том, что можно и вполне «справедливо» кого-то распять, побить камнями, расстрелять и т. п. Но евангельские тексты чрезвычайно глубоко и чрезвычайно тонко говорят о неотделимости страданий Христа и его жертвы от всякого страдания и всякой жертвы. У Луки совершенно не лишней является реплика «раскаявшегося» разбойника: «…мы осуждены СПРАВЕДЛИВО» (Лк 23:41). Я далек от того, чтобы обижаться на Луку за то, что он не привел нам этой прекрасной загадки. У него свои акценты, и он прекрасно их расставил. Из-за того, что кто-то осужден на страдания «справедливо», само это страдание не становится закрытым от сострадания Христа. И здесь слово «сострадание» раскрывает нам свое подлинное евангельское значение – страдание вместе.
Евангельские тексты еще одним интересным способом подчеркивают скандальность и одновременно радикальность этого сострадания Христа даже с теми, кто страдает якобы заслуженно. Ведь только внимательный читатель уловит, что распятые со Христом – не просто убийцы из подворотни, а народные освободители, идейные террористы, революционеры. А ведь это правда: Варавву просили освободить не потому, что он был просто убийцей из подворотни, а потому, что он был народным освободителем, а значит – народным любимцем. В определенном смысле и Христос, и эти «разбойники» страдали «за правое дело». И Он, и они сознательно шли на смерть. И Он, и они – жертвы угнетателей. Между ними есть общее. Но евангелисты очень стараются подчеркнуть именно контраст, а не это общее. Общее в значительной степени «прячется» евангелистами, а подчеркивается лишь общность страдания. Эти бедные «разбойники» в восприятии простодушного современного читателя действительно стали банальными преступниками. Но мы не будем пенять за это евангелистам, ведь для евангельского учения принципиальна та истина, что Христос – со всеми жертвами, среди которых нет более заслуживающих страданий или менее их заслуживающих.

Разумеется, в Евангелии от Луки Иисус только одному говорит: «…сегодня же будешь со Мной в раю» (Лк 23:43). Второму Он не говорит ничего, хотя из этого молчания не следует делать никаких особенных выводов. Первого же разбойника я упорно называл «раскаявшимся» (в кавычках), ибо мы прекрасно понимаем, что речь здесь не о таинстве, даже не о раскаянии в содеянном (мы сказали, что он сознательно шел на смерть, зная, что за его деяния по римскому закону полагается смерть, потому его слова не надо понимать в смысле отречения от революционных идей), речь идет не о произнесении символа веры, повторения за пастором молитвы покаяния и т. д. и т. п. Просто этот «разбойник» в своем страдании оказался не слепым, а зрячим и не стал присоединять свою хулу к хуле мира. Не стал тем, кто, будучи жертвой, сам продолжает быть одновременно и гонителем жертвы, что так обычно в жизни. Это не церковное покаяние, а просто та позиция, которая свидетельствует о принадлежности к иному Царству – Царству Того, кто вместе с жертвой, а не против нее…

rev. D.Th. А.Дубровский