Forwarded from Община ACEC «Матерь Несломленных»
Войны заканчиваются и человек должен жить и любить. День капитуляции, день окончания Второй Мировой войны, день победы, в разных странах 8 или 9 мая называют по разному. Для Германии это день особождения от национал-социалистической чумы или, как проще называют это люди, день освобождения от Гитлера. Миллионы погибли для того, чтобы мы могли жить и любить. ⬇️
Никодим
Оливье Клеман
Никодим — муж знающий, учитель, мудрец. Фарисей в хорошем смысле слова, он привержен духу Закона, а не одной его букве; ведь это он позже воспротивится противозаконному аресту Иисуса: “судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?” (Ин 7:51). И этот знающий человек — также человек, задающий себе вопросы. Услышанное им об Иисусе заронило в его душу предчувствие, что “Бог с Ним”. Молодой Учитель-галилеянин очаровал Никодима, потому что в Нем не было и следа неприступности учителя, рабби — объекта почитания в Израиле. Какими бы неприступными мы ни были, мы не избежим, рано или поздно, встречи с Евангелием, а через него со словом, с тишиной, с присутствием, выводящим к другой, нездешней, надмирной действительности: “Ты учитель, пришедший от Бога” (Ин 3:2). Один мусульманский мистик сказал: “Тот, чью болезнь зовут Иисус, не исцелится вовек”.
И Никодим идет к Иисусу. Ночью. Ниже святой евангелист Иоанн отмечает особо: “Никодим, — приходивший прежде к Иисусу ночью…” (Ин 19:39). Это мера предосторожности: то же Евангелие замечает, что книжники, которых привлекал Иисус, “не исповедывали, чтобы не быть отлученными от синагоги” (Ин 12:42). Так и мы не осмеливаемся открыто встать на Его сторону: наши сомнения — это лучший из цензоров, и он — внутри нас самих. Мы кажемся себе ничтожными среди великих глашатаев смерти — смерти Бога и смерти человека, среди великих жрецов наркотиков, эротизма и техники удовольствий. Наше место — ночь, ночь истории и ночь Церкви. Наше имя — Никодим.
Как и он, мы идем на встречу с Иисусом в ночи, чтобы задать Ему вопрос: где спасение? Или, говоря библейским языком: как войти в Царство, в животворящий свет Бога Живого?
Однако, задавая вопрос, Никодим боится ответа. Он заранее кладет Господу пределы, держит Иисуса “под контролем”. Он, можно сказать, делает из Него книжника, подобного всем книжникам, такого же, как и сам Никодим. Так поступают, к примеру, многие экзегеты; живя книгами, а не великим чудом — существованием, они и Евангелие заведомо отсекают от всяких чудес. То же делает и множество богословов, хотящих Иисуса, увязанного и согласованного с Гегелем, Марксом или Ницше. Мы делаем то же более просто, как бы говоря Иисусу: “Говори со мной, но не убивай меня сказанным”.
Оливье Клеман
Никодим — муж знающий, учитель, мудрец. Фарисей в хорошем смысле слова, он привержен духу Закона, а не одной его букве; ведь это он позже воспротивится противозаконному аресту Иисуса: “судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?” (Ин 7:51). И этот знающий человек — также человек, задающий себе вопросы. Услышанное им об Иисусе заронило в его душу предчувствие, что “Бог с Ним”. Молодой Учитель-галилеянин очаровал Никодима, потому что в Нем не было и следа неприступности учителя, рабби — объекта почитания в Израиле. Какими бы неприступными мы ни были, мы не избежим, рано или поздно, встречи с Евангелием, а через него со словом, с тишиной, с присутствием, выводящим к другой, нездешней, надмирной действительности: “Ты учитель, пришедший от Бога” (Ин 3:2). Один мусульманский мистик сказал: “Тот, чью болезнь зовут Иисус, не исцелится вовек”.
И Никодим идет к Иисусу. Ночью. Ниже святой евангелист Иоанн отмечает особо: “Никодим, — приходивший прежде к Иисусу ночью…” (Ин 19:39). Это мера предосторожности: то же Евангелие замечает, что книжники, которых привлекал Иисус, “не исповедывали, чтобы не быть отлученными от синагоги” (Ин 12:42). Так и мы не осмеливаемся открыто встать на Его сторону: наши сомнения — это лучший из цензоров, и он — внутри нас самих. Мы кажемся себе ничтожными среди великих глашатаев смерти — смерти Бога и смерти человека, среди великих жрецов наркотиков, эротизма и техники удовольствий. Наше место — ночь, ночь истории и ночь Церкви. Наше имя — Никодим.
Как и он, мы идем на встречу с Иисусом в ночи, чтобы задать Ему вопрос: где спасение? Или, говоря библейским языком: как войти в Царство, в животворящий свет Бога Живого?
Однако, задавая вопрос, Никодим боится ответа. Он заранее кладет Господу пределы, держит Иисуса “под контролем”. Он, можно сказать, делает из Него книжника, подобного всем книжникам, такого же, как и сам Никодим. Так поступают, к примеру, многие экзегеты; живя книгами, а не великим чудом — существованием, они и Евангелие заведомо отсекают от всяких чудес. То же делает и множество богословов, хотящих Иисуса, увязанного и согласованного с Гегелем, Марксом или Ницше. Мы делаем то же более просто, как бы говоря Иисусу: “Говори со мной, но не убивай меня сказанным”.
Одной молниеносной фразой Иисус сметает все пределы и дает ответ на настоящий вопрос, так нами и не сформулированный: “Истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божия” (Ин 3:3). Слово “Царство”, столь частое в трех синоптических Евангелиях, у Иоанна встречается только в этом месте. “Царство Божие” и, чуть ниже, “Царство Небесное”. Дань уважения Иоанна к предшественникам? Возможно. Более вероятно — очень точная даже к мелочам память Евангелиста: Иисус мог говорить с еврейским учителем только о Царстве, воплощении всех чаяний иудеев. Многие из нас унаследовали эти чаяния, правда, в обмирщенном виде. Многие из нас ожидают пришествия Царства человеческого. Но одним коротким словом Иисус развеивает упования истории, идет ли речь о восстановлении Царства Израильского или о пришествии Царства человеческого. Это слово — “свыше” или “от вышних”. Есть “вышнее” у истории или у мира, вышнее не космическое, не пространственное, но духовное, о котором святой апостол Иоанн будет говорить уже не как о Царстве, а как о Свете и Жизни, о “свете жизни”. То, что неопределимо в пространстве, в этом неконечном Свете наполняется реальностью. Мы сами помещены в Любовь. Тюрьма пространства-времени может сломиться под излиянием свыше: сломиться мгновенно внутри, где присутствует вечное; сломиться окончательно в истории самим присутствием в ней Иисуса. Является нечто дотоле невиданное: говорящий с нами пришел из иного света. Разрыв пространства-времени вызван абсолютно непостижимым — рождением. Любое рождение человека есть нечто абсолютно непостижимое: каждый раз над обыденностью материи восходит единственный, вовеки неповторимый лик, подобный явлению вечного. Но он будет изглажен смертью. А Лик Иисуса уже тогда, перед Никодимом, кажется вне смерти. От Него исходит свет Воскресения: войти в этот свет значит родиться вновь, родиться свыше — одновременно родиться снова и родиться в вышних.
Но чтобы вновь родиться, надо умереть. Нужно пройти эту точку, не имеющую измерений, где все меняет ход, точку пересечения у креста, где вертикаль “свыше” прорывает и преображает горизонталь пространства-времени.
Мы знаем, что Иисус скажет нам слово о смерти, что Он разобьет наше нарциссово зеркало, что Он бросит нас обнаженными прочь от обыденных забот и страданий, в пустыню. И мы укрываемся наивностью и иронией: “Как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?” (Ин 3:4). Древний опыт — против нового, непостижимого — рождения свыше. Всем хорошо известно: нельзя вернуться в лоно матери и родиться вновь. Мудрость Израиля, простого библейского откровения о единственности и мимолетности существования личности и о народе в единонаправленной истории — против тоски древних религий по обновлению в соответствии с циклами времени. В погребальной тризне человек обращался в лоно матери-земли, к своему истоку, — в надежде на новую жизнь. В древнекитайских упражнениях по продлению жизни нужно часто принимать позу зародыша, задерживая, сколько возможно, дыхание. И сегодня запрет на кровосмешение ставит нас перед жесткой реальностью отделенности и смерти. Мы желали бы вернуться в лоно матери не чтобы родиться вновь, а чтобы забыться.
Вот мудрость Никодима: мать навеки потеряна, и нужно умереть.
А Иисус повторяет с полной определенностью: нужно умереть, чтобы вновь родиться “от воды и Духа” (Ин 3:5). Для полного участия в жизни и в Свете; для того, чтобы не только увидеть Царство, но и войти в него.
Вода в Библии, как и в универсальной символике, означает изначальное вещество, клетку, где Слово — “да будет свет” (Быт 1:3) — вызвало световые колебания, из которых постепенно развертывается все творение.
Дух — это Дух Животворящий; здесь нет и тени спиритуализма. Дух Святой участвует в творении, закрывая подобно матери (в семитских языках руах ‘дух’ — слово женского рода) “воды изначальные”. Образ Божий — призвание человека — плод излияния Святого Духа.
Но чтобы вновь родиться, надо умереть. Нужно пройти эту точку, не имеющую измерений, где все меняет ход, точку пересечения у креста, где вертикаль “свыше” прорывает и преображает горизонталь пространства-времени.
Мы знаем, что Иисус скажет нам слово о смерти, что Он разобьет наше нарциссово зеркало, что Он бросит нас обнаженными прочь от обыденных забот и страданий, в пустыню. И мы укрываемся наивностью и иронией: “Как может человек родиться, будучи стар? неужели может он в другой раз войти в утробу матери своей и родиться?” (Ин 3:4). Древний опыт — против нового, непостижимого — рождения свыше. Всем хорошо известно: нельзя вернуться в лоно матери и родиться вновь. Мудрость Израиля, простого библейского откровения о единственности и мимолетности существования личности и о народе в единонаправленной истории — против тоски древних религий по обновлению в соответствии с циклами времени. В погребальной тризне человек обращался в лоно матери-земли, к своему истоку, — в надежде на новую жизнь. В древнекитайских упражнениях по продлению жизни нужно часто принимать позу зародыша, задерживая, сколько возможно, дыхание. И сегодня запрет на кровосмешение ставит нас перед жесткой реальностью отделенности и смерти. Мы желали бы вернуться в лоно матери не чтобы родиться вновь, а чтобы забыться.
Вот мудрость Никодима: мать навеки потеряна, и нужно умереть.
А Иисус повторяет с полной определенностью: нужно умереть, чтобы вновь родиться “от воды и Духа” (Ин 3:5). Для полного участия в жизни и в Свете; для того, чтобы не только увидеть Царство, но и войти в него.
Вода в Библии, как и в универсальной символике, означает изначальное вещество, клетку, где Слово — “да будет свет” (Быт 1:3) — вызвало световые колебания, из которых постепенно развертывается все творение.
Дух — это Дух Животворящий; здесь нет и тени спиритуализма. Дух Святой участвует в творении, закрывая подобно матери (в семитских языках руах ‘дух’ — слово женского рода) “воды изначальные”. Образ Божий — призвание человека — плод излияния Святого Духа.
Грех — разделение и поражение — сделал непроницаемыми для Духа вселенную и сердце человека. Вода стала двойственной, это символ жизни, смешанной со смертью: она плодотворит и очищает, и она же душит и топит; она — лоно зачинающее, и она же — могила: потоп, страсти Ионы. Дух может вести лишь немногих людей — к примеру, пророков, — но как бы извне и ненадолго. Отсюда и ожидание времени Мессии, когда Дух снизойдет на весь народ и обновит сердца. Ожидание невозможного: никто не может увидеть Бога и не умереть.
И вот непроницаемость мира сего прорвана вестью с небес: Слово стало плотью. В Нем вода и Дух соединяются вновь. Оно погружается в воды Иордана, и Голубь спускается к водам. Его Воскресение довершает обращение воды смерти в воду живую. Его Тело — Тело, проникнутое Духом, Тело духовное, sоma pneumatikon, новое бытие материи, явленное также в жизни святых: неземное свечение, преображение, невесомость. В Пятидесятнице Дух во всей силе исходит в это одухотворенное Тело, ставшее мистическим Телом-Церковью. Пятидесятница не прерывалась: Дух не прекращает, уже внутри Церкви, снисходить на материю мира, чтобы преобразить ее в водах крещения, снисходить в смерть мира, чтобы явить Воскресение.
Отныне Дух может обновлять нас, не сжигая, ведь теперь Он исходит через творение, через его материнскую нежность, как через улыбку Иисуса. Огонь приходит к нам в свежести воды.
“Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух” (Ин 3:6). Не будем здесь, подобно эллинскому дуализму, противопоставлять плоть духу, чувственное — умственному, материальное — нематериальному. Христианство — вовсе не “народный платонизм”, под каковой личиной его отверг Ницше. Временами в Ветхом Завете и почти всегда у апп. Иоанна и Павла плоть означает тварь, которая своим отречением от Бога, отделением от Бога, незнанием Бога ввергает себя в небытие, из которого она была вырвана Творцом, сообщает этому небытию некое странное существование, а себя погружает во власть смерти. Рожденное от плоти рождено, чтобы умереть. Дух есть Свет и Жизнь, это истинное Царство Божие, куда человек должен войти во всей своей целостности не чтобы стать бесплотным и нематериальным, а чтобы иметь жизнь во всей ее полноте.
“Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа” (Ин 3:8).
И на иврите, и на греческом, и на латыни одно и то же слово обозначает ветер, дыхание и Дух. Для древних и для нас, слушающих сердцем, ветер выражает свободу и тайну Духа. Дух неуловим, Он не имеет ни имени, ни лика; Он влечет к проникновению в самые потаенные глубины человеческого естества и в тайну Самого Бога, ведь “Бог есть дух” (Ин 4:24), — говорит Иисус женщине-самарянке. Но здесь сказанное о ветре относится не к самому Духу Божиему, а к человеку, рожденному от Духа. Он освобожден от рабства смерти, он больше не плоть, уже подернутая тлением, о которой слишком хорошо известно, откуда она взялась и куда уйдет. Человек, рожденный от Духа и проникнутый Духом душой и телом, более не имеет ни начала, ни конца, или, точнее, имеет начало и завершение в лоне Отца, в лоне Живого, не подверженного времени.
Мы распознаем этот наполняющий нас ветер в некоем отзвуке, его присутствие подобно музыке. Ветер будит музыку вещей, заставляет петь леса и моря… А иногда эта музыка звучит тишиной: пророк Илия, взбирающийся на Хорив для встречи с Богом, узнает Бога не в грохоте грозы и бури, а в едва слышном веяньи ветра. Так и человек, рожденный от Духа, оказывается иногда посреди шума и ярости мира. Слово христианства не оборвется в мире, пока Тишина почивает на нем, как Дух почивает на Христе.
На эти нелегкие слова тишины Никодим отвечает уже не горечью своего опыта, но вопросом “как?”. “Как это может быть?” (Ин 3:9). Иисус может лишь обозначить то, что Он скажет ясно уже позднее. Он не только Учитель истины, расставляющий вехи на пути жизни, но Он Сам есть Путь, Истина и Жизнь.
И вот непроницаемость мира сего прорвана вестью с небес: Слово стало плотью. В Нем вода и Дух соединяются вновь. Оно погружается в воды Иордана, и Голубь спускается к водам. Его Воскресение довершает обращение воды смерти в воду живую. Его Тело — Тело, проникнутое Духом, Тело духовное, sоma pneumatikon, новое бытие материи, явленное также в жизни святых: неземное свечение, преображение, невесомость. В Пятидесятнице Дух во всей силе исходит в это одухотворенное Тело, ставшее мистическим Телом-Церковью. Пятидесятница не прерывалась: Дух не прекращает, уже внутри Церкви, снисходить на материю мира, чтобы преобразить ее в водах крещения, снисходить в смерть мира, чтобы явить Воскресение.
Отныне Дух может обновлять нас, не сжигая, ведь теперь Он исходит через творение, через его материнскую нежность, как через улыбку Иисуса. Огонь приходит к нам в свежести воды.
“Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух” (Ин 3:6). Не будем здесь, подобно эллинскому дуализму, противопоставлять плоть духу, чувственное — умственному, материальное — нематериальному. Христианство — вовсе не “народный платонизм”, под каковой личиной его отверг Ницше. Временами в Ветхом Завете и почти всегда у апп. Иоанна и Павла плоть означает тварь, которая своим отречением от Бога, отделением от Бога, незнанием Бога ввергает себя в небытие, из которого она была вырвана Творцом, сообщает этому небытию некое странное существование, а себя погружает во власть смерти. Рожденное от плоти рождено, чтобы умереть. Дух есть Свет и Жизнь, это истинное Царство Божие, куда человек должен войти во всей своей целостности не чтобы стать бесплотным и нематериальным, а чтобы иметь жизнь во всей ее полноте.
“Дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит: так бывает со всяким, рожденным от Духа” (Ин 3:8).
И на иврите, и на греческом, и на латыни одно и то же слово обозначает ветер, дыхание и Дух. Для древних и для нас, слушающих сердцем, ветер выражает свободу и тайну Духа. Дух неуловим, Он не имеет ни имени, ни лика; Он влечет к проникновению в самые потаенные глубины человеческого естества и в тайну Самого Бога, ведь “Бог есть дух” (Ин 4:24), — говорит Иисус женщине-самарянке. Но здесь сказанное о ветре относится не к самому Духу Божиему, а к человеку, рожденному от Духа. Он освобожден от рабства смерти, он больше не плоть, уже подернутая тлением, о которой слишком хорошо известно, откуда она взялась и куда уйдет. Человек, рожденный от Духа и проникнутый Духом душой и телом, более не имеет ни начала, ни конца, или, точнее, имеет начало и завершение в лоне Отца, в лоне Живого, не подверженного времени.
Мы распознаем этот наполняющий нас ветер в некоем отзвуке, его присутствие подобно музыке. Ветер будит музыку вещей, заставляет петь леса и моря… А иногда эта музыка звучит тишиной: пророк Илия, взбирающийся на Хорив для встречи с Богом, узнает Бога не в грохоте грозы и бури, а в едва слышном веяньи ветра. Так и человек, рожденный от Духа, оказывается иногда посреди шума и ярости мира. Слово христианства не оборвется в мире, пока Тишина почивает на нем, как Дух почивает на Христе.
На эти нелегкие слова тишины Никодим отвечает уже не горечью своего опыта, но вопросом “как?”. “Как это может быть?” (Ин 3:9). Иисус может лишь обозначить то, что Он скажет ясно уже позднее. Он не только Учитель истины, расставляющий вехи на пути жизни, но Он Сам есть Путь, Истина и Жизнь.
“Истинно, истинно говорю тебе: мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели” (Ин 3:11). Некоторые из Отцов поняли это “Мы” как свидетельство о Троице; и безусловно, что то, что Иисус подает нам в Духе, есть сама жизнь Живого, которая не есть одиночество, но вся полнота любви и источник всякой любви. В этом “Мы”, несомненно, видна неразрывность свидетельства Христа об Отце и Иоанна о Христе. Сам апостол в Первом послании провозглашает, что все христианство держится только на свидетельстве о том, “что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, — ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам” (1 Ин 1:1–2), и которая сегодня является нам, живущим.
Перевод с французского Ф. Иогансона
Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 12, 1997
Перевод с французского Ф. Иогансона
Опубликовано в альманахе “Альфа и Омега”, № 12, 1997
«Мои овцы слышат Мой голос…»
Ин 10:27-30
«Мои овцы слышат Мой голос: и Я их знаю, и они следуют за Мной. Вечную жизнь даю Я им, и они не погибнут вовеки. Никто не похитит их у Меня. Отец Мой, Который дал их Мне, превыше всего на свете, так похитит ли кто их у Отца? А Я и Отец – одно».
В прочитанных словах мы слышим удивительное обетование, и это обетование удивительно потому, что, на первый взгляд, противоречит очевидности: здесь говорится, что овец Христовых никто не похитит и они не погибнут, но ведь мы знаем, что верующие отпадают от Христа. Но что если разгадка этого противоречия в той характеристике, которую Иисус здесь дает своим овцам? Овцы – те, которые слышат Его голос. Именно «слышат» – так в современных переводах (как минимум в четырех), один из которых, перевод Кулаковых, выше процитирован (в Синодальном переводе – «слушаются»). Еще в одном переводе дается вообще весьма удачный вариант, который сразу же акцентирует внимание на главной мысли, эксплицитно заложенной в этом «слышании»: «…они узнают голос Мой…» (перевод священника Леонида Лутковского).
Идея вот какова: овцы, подлинно принадлежащие этому Пастырю, не спутают Его голос ни с каким другим. И есть одно правило, которое позволяет проверять качество тех или иных религиозных идей: надо представить, можно ли ту или иную идею, то или иное высказывание вложить в уста Христа. Следует честно признать: чего только сегодня не возвещает церковь! Огромное количество провозглашаемых ею идеологем абсолютно невозможно представить в устах Иисуса. Если бы христиане держали в уме приведенное выше правило, они бы смогли отличать голоса пустой человеческой религиозности от голоса Христа, но некоторые этого простого правила не знают, никогда не задумывались о самой его возможности и / или действенности. Я не устану пересказывать одну гениальную карикатуру (она именно гениальна, здесь не может быть другого мнения): возносится Христос на небеса и говорит: «Любите друг друга», – стоящие внизу переспрашивают: «Что Он сказал?», – и сами же отвечают: «Что-то о ненависти к геям и что-то про аборты» (в других вариантах: «Что-то о золотых куполах, бородатых мужчинах в платьях и свечах»). И я позволю себе продолжить варианты: что-то о «традиционных ценностях», что-то о догматике, что-то о непогрешимости религиозной организации, что-то о «патриотизме». И это, друзья мои, можно продолжать до бесконечности.
И на этом остановимся, ибо и само сегодняшнее евангельское чтение столь кратко, что его краткость должна быть знаменательной сама по себе.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Ин 10:27-30
«Мои овцы слышат Мой голос: и Я их знаю, и они следуют за Мной. Вечную жизнь даю Я им, и они не погибнут вовеки. Никто не похитит их у Меня. Отец Мой, Который дал их Мне, превыше всего на свете, так похитит ли кто их у Отца? А Я и Отец – одно».
В прочитанных словах мы слышим удивительное обетование, и это обетование удивительно потому, что, на первый взгляд, противоречит очевидности: здесь говорится, что овец Христовых никто не похитит и они не погибнут, но ведь мы знаем, что верующие отпадают от Христа. Но что если разгадка этого противоречия в той характеристике, которую Иисус здесь дает своим овцам? Овцы – те, которые слышат Его голос. Именно «слышат» – так в современных переводах (как минимум в четырех), один из которых, перевод Кулаковых, выше процитирован (в Синодальном переводе – «слушаются»). Еще в одном переводе дается вообще весьма удачный вариант, который сразу же акцентирует внимание на главной мысли, эксплицитно заложенной в этом «слышании»: «…они узнают голос Мой…» (перевод священника Леонида Лутковского).
Идея вот какова: овцы, подлинно принадлежащие этому Пастырю, не спутают Его голос ни с каким другим. И есть одно правило, которое позволяет проверять качество тех или иных религиозных идей: надо представить, можно ли ту или иную идею, то или иное высказывание вложить в уста Христа. Следует честно признать: чего только сегодня не возвещает церковь! Огромное количество провозглашаемых ею идеологем абсолютно невозможно представить в устах Иисуса. Если бы христиане держали в уме приведенное выше правило, они бы смогли отличать голоса пустой человеческой религиозности от голоса Христа, но некоторые этого простого правила не знают, никогда не задумывались о самой его возможности и / или действенности. Я не устану пересказывать одну гениальную карикатуру (она именно гениальна, здесь не может быть другого мнения): возносится Христос на небеса и говорит: «Любите друг друга», – стоящие внизу переспрашивают: «Что Он сказал?», – и сами же отвечают: «Что-то о ненависти к геям и что-то про аборты» (в других вариантах: «Что-то о золотых куполах, бородатых мужчинах в платьях и свечах»). И я позволю себе продолжить варианты: что-то о «традиционных ценностях», что-то о догматике, что-то о непогрешимости религиозной организации, что-то о «патриотизме». И это, друзья мои, можно продолжать до бесконечности.
И на этом остановимся, ибо и само сегодняшнее евангельское чтение столь кратко, что его краткость должна быть знаменательной сама по себе.
Rev. Dr. Ales Dubrouski
TV Швеции: священник Павел Адельгейм ⬇️
Что основано «на Петре»
Ин 13:31-38
«Когда он [Иуда] вышел, Иисус сказал: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его. Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете прийти, так и вам говорю теперь. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. Симон Петр сказал Ему: Господи! куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною. Петр сказал Ему: Господи! почему я не могу идти за Тобою теперь? я душу мою положу за Тебя. Иисус отвечал ему: душу твою за Меня положишь? истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды».
Прошлый раз мы говорили о заповеди любви. Сегодня посмотрим на то, в каком контексте она представлена в Евангелии от Иоанна.
Здесь очень важна последовательность: сначала Иисус говорит о славе, причем 5 раз повторяет соответствующий глагол. Потом Он говорит о своей смерти, и мы понимаем, что эта слава от нее неотделима. После этого Он дает «новую заповедь». То есть предыдущий контекст, предвосхищающий кульминацию служения Иисуса, акцентирует и саму эту заповедь как «кульминацию» Его учения.
Но еще поразительнее последующий контекст. С убийственной реалистичностью нам дается человеческая, детская, наивная и – прямо скажем – не очень красивая (или совсем некрасивая) реакция Петра. Только что Иисус провозгласил важнейшую заповедь, но ведь Петр в сущности пропустил ее мимо ушей. Он торопливо переспрашивает о словах, показавшихся ему загадочными. Чисто человеческое любопытство полностью вытесняет из поля внимания кульминационную заповедь. О ней Петр не захотел ничего спросить. Или даже не услышал ее? (Вспомним в связи с этим окончание Евангелия от Иоанна, когда Иисус трижды спрашивает Петра: «Любишь ли ты Меня?», – а Петр из-за этого «печалится».)
Образ Петра во всех четырех евангелиях прекрасен и ценен тем, что в нем воплощена сущность всех человеческих реакций как таковых. Нет смысла рассуждать о том, что «здесь Петр ведет себя хорошо, а здесь – плохо». Петр таков, каков он есть. При желании его можно назвать неким «образцовым» человеком.
И я скажу одну вещь, которую совершенно не надо воспринимать как камень в огород римо-католицизма. Всё, что есть в христианстве «религиозного», – действительно основано «на Петре». Во всех тех случаях, когда первейшая заповедь забывается, оттесняется, а на первый план выходят чисто человеческие реакции (не столь важно – плохие или хорошие), – это все «Петр». Во всех тех случаях, когда религиозные споры, идеология и прочее и прочее нам любопытнее, чем заповедь любви, – это просто вылезает наша обычная человеческая сущность. И я настаиваю, что это проблема не только индивидуумов, но и церквей, и Церкви!
И это не так безобидно, ибо композиция отрывка приводит нас к очень мрачному итогу. Эпизод оканчивается темой отречения Петра. Вот и всё! Ты на минуту отвлекся от первейшей заповеди – и замаячило отречение от Христа…
Rev. Dr. Ales Dubrouski
Ин 13:31-38
«Когда он [Иуда] вышел, Иисус сказал: ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его. Дети! недолго уже быть Мне с вами. Будете искать Меня, и, как сказал Я Иудеям, что, куда Я иду, вы не можете прийти, так и вам говорю теперь. Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою. Симон Петр сказал Ему: Господи! куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною. Петр сказал Ему: Господи! почему я не могу идти за Тобою теперь? я душу мою положу за Тебя. Иисус отвечал ему: душу твою за Меня положишь? истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды».
Прошлый раз мы говорили о заповеди любви. Сегодня посмотрим на то, в каком контексте она представлена в Евангелии от Иоанна.
Здесь очень важна последовательность: сначала Иисус говорит о славе, причем 5 раз повторяет соответствующий глагол. Потом Он говорит о своей смерти, и мы понимаем, что эта слава от нее неотделима. После этого Он дает «новую заповедь». То есть предыдущий контекст, предвосхищающий кульминацию служения Иисуса, акцентирует и саму эту заповедь как «кульминацию» Его учения.
Но еще поразительнее последующий контекст. С убийственной реалистичностью нам дается человеческая, детская, наивная и – прямо скажем – не очень красивая (или совсем некрасивая) реакция Петра. Только что Иисус провозгласил важнейшую заповедь, но ведь Петр в сущности пропустил ее мимо ушей. Он торопливо переспрашивает о словах, показавшихся ему загадочными. Чисто человеческое любопытство полностью вытесняет из поля внимания кульминационную заповедь. О ней Петр не захотел ничего спросить. Или даже не услышал ее? (Вспомним в связи с этим окончание Евангелия от Иоанна, когда Иисус трижды спрашивает Петра: «Любишь ли ты Меня?», – а Петр из-за этого «печалится».)
Образ Петра во всех четырех евангелиях прекрасен и ценен тем, что в нем воплощена сущность всех человеческих реакций как таковых. Нет смысла рассуждать о том, что «здесь Петр ведет себя хорошо, а здесь – плохо». Петр таков, каков он есть. При желании его можно назвать неким «образцовым» человеком.
И я скажу одну вещь, которую совершенно не надо воспринимать как камень в огород римо-католицизма. Всё, что есть в христианстве «религиозного», – действительно основано «на Петре». Во всех тех случаях, когда первейшая заповедь забывается, оттесняется, а на первый план выходят чисто человеческие реакции (не столь важно – плохие или хорошие), – это все «Петр». Во всех тех случаях, когда религиозные споры, идеология и прочее и прочее нам любопытнее, чем заповедь любви, – это просто вылезает наша обычная человеческая сущность. И я настаиваю, что это проблема не только индивидуумов, но и церквей, и Церкви!
И это не так безобидно, ибо композиция отрывка приводит нас к очень мрачному итогу. Эпизод оканчивается темой отречения Петра. Вот и всё! Ты на минуту отвлекся от первейшей заповеди – и замаячило отречение от Христа…
Rev. Dr. Ales Dubrouski