Душа одна сама по себе много дороже целого мира и мирского царства.

Преподобный Макарий Великий

28 марта 1929 года в Польше, появилось женское священство.
Первая, подобного рода церемония рукоположения прошла в Старокатолической Церкви Мариавитов под призывом «Милосердия и любовь» в Плоцке. Первой женщиной, рукоположенной до сана епископа была 39-летняя сестра, Изабела Вилуцка. С тех пор с титулом первосвященника входила в состав правления Старокатолической Церкви Мариавитов.

P. S. Первая картинка - портрет.
Вторая - фотография.
Две последних - наши дни мариавитов.

Контраст означающего и означаемого

Лк 15:1-3; 11-32

Что можно говорить о притче о блудном сыне, когда о ней все сказано (причем в ней же самой)?
Однако есть один прием, позволяющий увидеть в некоторых притчах Иисуса, в том числе в этой, нечто новое. Этот прием дал сам Иисус, когда говорил об отце, который не может на просьбу сына о пище подать ему змею или скорпиона, после чего сказал: «И если вы, люди дурные, умеете давать своим детям что-то хорошее, то тем более Небесный Отец даст Святого Духа тем, кто Его просит!» (Лк 11:13). Здесь сравниваются земные отцы и Небесный Отец. Сравниваются по принципу «тем более». Оказывается, этот принцип надо вспоминать и при чтении других притчей. Например, когда мы читаем там же, в одиннадцатой главе Евангелия от Луки притчу о легшем спать человеке и его друге, который стучится и просит «три хлеба». Ведь не зря же именно после этого Иисус приводит сопоставление земных отцов и Небесного Отца по принципу «тем более». Друг, которому лень встать с постели и дать «три хлеба», – вовсе не прямое подобие Бога, а образ, созданный по контрасту. Такой же контраст – в притче о неправедном судье, который ни Бога не боялся, ни людей не стыдился (Лк 18:2-7).
Земные образы притчей Иисуса очень важны своей конкретикой и близостью к нам, слушателям. Но они важны и тем, что, будучи земными, они зачастую соотносятся с небесным именно по контрасту.
В притче о блудном сыне самое важное – в финале. И обратим внимание на то, как ярко тут работает принцип контраста. Да, земного отца можно упрекнуть в несправедливости. Но вот здесь слушатель и читатель притчи должны задуматься о том, можно ли в этом упрекнуть Отца Небесного. Притча точна своим психологизмом, и мы можем оказаться «убаюканными» реалистичностью этого психологизма. Наше восприятие говорит: да, я очень хорошо понимаю этого старшего брата. И вот здесь надо ударить себя ладонью в лоб и сказать: «Так ведь речь идет об отношении к Небесному Отцу!». Старший брат, который символизирует здесь фарисеев и учителей Закона (см. ст. 2), является образом респектабельной человеческой религиозности. И, правильно прочитанная, эта притча должна своим финалом сказать нечто важное о сущности этой религиозности. А сущность такова: респектабельная человеческая религиозность – это религиозность людей НЕВЕРУЮЩИХ. Ибо в Библии под неверием понимается вовсе не атеизм. Неверующий – это относящийся к Богу каким угодно образом, но только не тем, который предполагает, что Бог – это Бог. Упрекнуть Небесного Отца в несправедливости может только тот, кто не познал Его.
Итак, позиция старшего брата, то есть книжников и фарисеев, то есть респектабельной человеческой религиозности, – это просто позиция неверующего. Неверующий – это не знающий Бога. Только так притча может быть прочитана до конца. В противном случае мы будем рассуждать просто о «не очень красивом», но при этом совершенно понятном с психологической точки зрения поведении старшего брата. При правильном же прочтении мы увидим: младший сын оскорбил отца тем, что скандальным образом ушел от него, потребовав своей доли наследства, а старший сын никогда отца и не знал. И весь обличительный пафос притчи становится очевиден.

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Исцеление расслабленного в Капернауме. Которого спустили к Иисусу через крышу ⬇️

Молодую католическую монахиню сестру Анну из Польши отправляют служить в миссию католического прихода высоко в гималайских горах. Сестре Анне 25 лет, и половину жизни она провела в монастыре. И вот, первый раз в жизни она выезжает в другую страну, и не просто в какую-то страну, а в аутентичный край Ладакх, который является частью тибетской Индии. Приехав туда, сестра Анна оказывается в совершенно не знакомом ей мире. Она сталкивается с совсем иной культурой, с другими энергиями и абсолютно другой религией. ⬇️

Ин 8:1-11

«…И остался один Иисус и женщина…»

Ин 8:1-11

Евангельская история о «Христе и грешнице» не случайно привлекала художников: для ее понимания надо воспринимать всё это зрительно. Эту историю надо ВИДЕТЬ.
Построен эпизод на противопоставлениях. Иисус «сел и учил». К нему приходят книжники и фарисеи, то есть учителя, и обращаются к нему: «Учитель! эта женщина взята в прелюбодеянии; а Моисей в законе заповедал нам побивать таких камнями: Ты что скажешь?». Перед нами – противостояние разных учителей и разных учений. И, кстати говоря, если мы внимательно прочитаем отрывок, мы поймем нечто существенное о христианском учении.
Иисусу навязывают дискуссию об учении, о Законе. Задача – проверить ортодоксальность Иисуса. Но позиция Христа принципиальна: Он просто игнорирует этот навязываемый дискурс. Вместо разговора об учении Он говорит о ЧЕЛОВЕКЕ, к нему, этому конкретному человеку, обращаясь: «…кто из вас без греха, первый брось на нее камень». «Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим…». То есть Иисус предлагает совершенно иную оппозицию: не учение и учение, а человек и его совесть. Когда ни за кокой Закон и ни за какого Моисея нельзя спрятаться.
И как эта картина трансформируется далее? «…И остался один Иисус и женщина, стоящая посреди». Как видим, теперь друг напротив друга находятся Христос и женщина, да еще и «посреди» – повторяю, здесь принципиальны пространственные образы, ибо «посреди» действительно находится ЧЕЛОВЕК. Подстрочный перевод: «…и Он был оставлен один и женщина в середине сущая».
Текст заставляет нас увидеть, ЧТО евангельская весть ставит друг напротив друга: не учение напротив учения, не человека напротив религиозной системы, Закона, доктрины и т. д., не человека напротив толпы обвинителей. Нет! Толпа обвинителей устраняется и человек ставится напротив Господа. Вся эта картина – о том, как между Христом и человеком не остается ничего и никого лишнего. И вне этой истории никакого христианства быть не может. В связи с этим упомянем, что весь отрывок, как говорит современная текстология, не принадлежит первоначальному тексту, а является позднейшей вставкой, но ведь очевидно то, что без этого эпизода евангелие невозможно представить. Без него мы не можем представить сегодня Библию как таковую.
И прискорбно в нашей христианской действительности то, что все-таки очень часто хочется воздвигнуть между собой и Христом что-то (или кого-то) – начиная от церковной иерархии и религиозного авторитета и кончая догматической системой и чем-то еще в таком же духе. Или просто совершить побег в свою привычную религиозную конуру (как бежит с места действия эта толпа книжников и фарисеев, приведших женщину).

Rev. Dr. Ales Dubrouski

Вход Господень в Иерусалим

Лк 19:28-40

Неподготовленный читатель Библии, к сожалению, в эпизоде входа Господня в Иерусалим может уловить разве что мысль об исполнении некоего пророчества (причем каком-то очень механическом исполнении). Действительно, речь идет о словах пророка Захарии (Зах 9:9 и ниже). Но дело вовсе не в том, что Иисус стремился исполнять некие пророчества. Он просто продуманно включает в свою проповедь распознаваемые символы. Иными словами, проповедь Иисуса – это ведь не только слова. Очень часто это символические действия. Их преимущество – яркость и лаконичность. Захария говорит о Мессии, въезжающем в Иерусалим на осле, что, во-первых, является просто символом триумфального царского въезда, но, во-вторых, это въезд не совсем обычный. В случае обычного триумфального шествия царь, скорее, сидел бы на коне. Но это царь «кроткий», то есть несущий мир, тем более что далее говорится: «Уничтожу колесницы Ефрема, конницу Иерусалима, боевых луков не будет. Он мир объявит народам…» (Зах 9:10).
Иисус инсценирует пророчество Захарии, чтобы очень емко еще раз выразить две важные мысли: во-первых, Он действительно заявляет о себе как о Мессии; во-вторых, Он идет с миром. Ведь Мессию ждали как некоего воителя, который должен мечом принести Израилю политический триумф. А Иисус не только не собирается этого делать, но самыми разными способами предостерегает своих современников от воинственных планов. В частности, у Матфея сразу после этого входа в Иерусалим говорится о так называемом очищении Храма, которое также является символическим действием и представляет собою инсценированное пророчество о разрушении Храма, которое и произошло в 70-м году вследствие реализации воинственных планов по освобождению от римлян. А у Луки между этими двумя эпизодами приводится знаменитый плач о Иерусалиме: «О, если бы хоть в этот день и ты увидел путь к МИРУ! Но ныне от глаз твоих он скрыт. И вот наступят дни, когда враги окружат тебя земляными валами, возьмут в кольцо, сожмут со всех сторон, тебя и твоих жителей сотрут с лица земли и не оставят от тебя камня на камне – из-за того, что не узнал ты время, когда Бог предлагал тебе спасение» (Лк 19:42-44).
Христианский читатель склонен некоторые тексты понимать исключительно в абстрактном «богословском» смысле. Да, разумеется, Иисус несет людям подлинный мир с Богом. Но, оказывается, эта весть вплетена в конкретную политическую ситуацию, где категория МИРА (и войны) слишком конкретна, где речь идет о земляных валах, убийствах, разрушениях, пожарах и прочих ужасах. Для многих христиан такая «вписанность» духовных смыслов в очень конкретные и даже грубые земные исторические реалии совершенно непонятна, но если этого не понять, то можно упустить нечто сущностное в христианстве как таковом. Ибо христианство – это вообще не какие-то абстрактные построения, а ВОПЛОЩЕНИЕ Бога в человеческой реальности. Вход Господень в Иерусалим – важный символ входа Бога в нашу земную конкретику.
А вот теперь действительно поговорим о нашей сиюминутной конкретике. Папа Римский незадолго до этого знаменательного праздника совершает не что иное, как символическое действие, столь же лаконичное и яркое, как те, о которых говорится в Библии: он с просьбой о МИРЕ целует ноги африканским политическим лидерам. И что же мы видим? Мы видим христиан, которые начинают упражняться в осмеянии этого действия Папы. То есть библейское повествование нас ничему не учит? Мы настолько стали нечуткими по отношению к подлинным символическим высказываниям в контексте христианского служения? Нас смущает, что Иисус не целовал никому ног (хотя и омывал их)? Но Церковь не копирует всегда одни и те же формы высказывания: язык Павла уже кардинально отличается от языка Иисуса, а язык Иоанна – от языка Павла.

Проблема в том, что мы сами очень глухи к языку евангельской вести. И ведь это осмеяние Папы как-то странно сочетается с попытками защитить символ креста, когда речь идет о сносе крестов в Куропатах* (*мемориал жертв сталинских репрессий в Минске). Это ведь тоже проблема языка символов. А теперь приведу совсем «несвоевременный» факт: ведь некоторые кресты в Куропатах возводились в свое время в том числе и представителями той конфессии, которая в этот же самый момент развернула возмутительную кампанию по уничтожению крестов «у себя», когда эти кресты сбрасывались с фасадов молитвенных домов, а оконные проемы переделывались так, чтобы ни в коем случае не напоминали крест. Я боюсь ошибиться, но мне кажется, что тогда никто «своим» епископам не воспротивился, а теперь «провинился» «чужой» епископ…
Не означают ли все эти нестыковки, что у нас проблемы с нашим христианским языком (вплоть до глухоты к нему)? Мы готовы эксплуатировать христианскую фразеологию, язык символов и т. д., когда очень хочется отстоять свои «ценности». И одновременно мы не распознаем подлинного евангельского призыва (как Иерусалим, от которого было сокрыто, «что служит к миру» его). В результате и эксплуатируемые нами символы могут переродиться просто в идолов…

Rev. Dr. Ales Dubrouski