Сила и немощь слова

rev. D.Th. Алесь ДУБРОВСКИЙ

Дан 7:13-14
Ин 18:33-37

«Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями, и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится» (Дан 7:13-14).
Этот ветхозаветный отрывок, читаемый в торжество Христа – Царя Вселенной, навел меня на первую мысль из двух, обозначенных в заглавии. Я, видимо, часто повторяю, что правильное чтение Библии неотъемлемо от чувства удивления. Яркая поэтическая образность (каковую мы и видим в прочитанном отрывке) может «убаюкивать» наше восприятие, которое в таком случае несколько сонно «проглатывает» текст, вместо того, чтобы прийти в крайнее удивление, недоумение и восхищение. Если заставить себя прочитать данный отрывок «свежими глазами», нельзя не задаться вопросом: как вообще нечто подобное могло быть написано? Разумеется, все понимают, что иудеи мечтали о Мессии – некоем идеальном царе, но царе все же вполне земном, поэтому слова о «владычестве вечном» должны озадачивать (даже в том случае, если слова о служении оному царю «всех народов, племен и языков» можно списать на националистические мечтания). Когда гипербола слишком невероятна, она вызывает определенное смущение. А ведь тут, кроме всех этих гипербол, есть еще загадка с тем, что Сын человеческий назван «как бы» Сыном человеческим (в современном переводе – «словно бы человек»).
Да, благочестивый христианин очень спокойно, «как должное», проецирует все это на Христа и, разумеется, совершенно в этом прав. Но для живости восприятия нужно иногда отстраниться от привычного, пусть даже догматически правильного, прочтения, и поставить себя на место либо древнего иудея, либо атеиста и попытаться прочитать это их глазами. Нужно увидеть НЕВЕРОЯТНОСТЬ текста, чтобы в должной мере оценить оглушительность исполнения пророчества.
Мы знаем, что первые христиане «прочесывали» Ветхий Завет на предмет пророчеств о Христе. Кто-то по этому поводу сегодня даже склонен ехидничать. А ведь это было обычным их занятием, которому уделялось много времени и внимания (о чем свидетельствуют и новозаветные тексты). Для современных христиан, судя по всему, это вообще неинтересно…
Итак, речь идет о том, что ветхозаветный текст иногда преподносит нам нечто, на что не удается смотреть с тем «секулярным скепсисом», с которым, в принципе, сегодня вообще принято смотреть на Библию даже среди богословов. Кстати, я не осуждаю этот скепсис. Он даже полезен. Он полезен даже (и именно!) в случае вот таких отрывков, когда вдруг оказывается, что «обычное» христианское ортодоксальное прочтение оказывается одновременно единственно возможным, ибо только оно делает НЕВЕРОЯТНЫЙ текст вероятным. Кстати, таких мест в Ветхом Завете действительно немало: то, что могло бы восприниматься странными поэтическими гиперболами, во Христе становится осмысленным словом. «Экзальтированная поэзия» оказывается тем словом, в котором звучит оглушительная мощь пророчества.
Но здесь я перехожу ко второй мысли нашего заглавия. Скепсис по отношению к слову (или языку, или тексту) не может быть отменен. И еще раз повторю – он оправдан.
Евангелие от Иоанна – глубокий и достаточно сложный богословский трактат. И вот что мы читаем: «Тогда Пилат… сказал Ему: Ты Царь Иудейский? Иисус отвечал ему: от себя ли ты говоришь это, или другие сказали тебе о Мне? Пилат отвечал: разве я Иудей? Твой народ и первосвященники предали Тебя мне; что Ты сделал? Иисус отвечал: Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались бы за Меня, чтобы Я не был предан Иудеям; но ныне Царство Мое не отсюда. Пилат сказал Ему: итак, Ты Царь? Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь. Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего» (Ин 18:33-37).

Происходит диалог вокруг слова, которое должно нечто важное сказать об Иисусе, – Царь. Но оказывается, что слово не выполняет своей главной функции, ибо оно никак не связывает мир Христа и мир Пилата (и это сказал не я, а Иоанн, как бы специально повторив фразы о Царстве, которое «не от мира сего»). То, что понимает Пилат под царем, не имеет никакого отношения к миру Христа и его Царству. Но проблема глубже. А действительно ли наши словеса о Боге и Сыне Его безупречны? Можно ли среди титулов Христа найти более неадекватный, чем «Царь»? И древние люди, и мы знаем о царях только то, что это такие же люди, как все прочие, только зачастую более жалкие, подлые, низкие, слабые и т. д., но к тому же еще жестокие и несправедливые и развращенные властью. Поэтому еще раз вспомним парадоксальность пророчества из Книги пророка Даниила: неотъемлемая черта всех царей и всех царств та, что все они падут, но есть Некто, «как бы Сын человеческий», владычество которого будет вечным. Ибо Он в еще большей степени – «как бы Царь». Это Царь того Царства, для описания которого наши слова немощны.
Заканчивается наш отрывок темой истины. Мы привыкли, что истина выражается словами. Но если «слова Божьи» якобы могут быть просто «сброшены с неба», как думают некоторые, зачем для этого РОЖДАТЬСЯ и ПРИХОДИТЬ В МИР? Слушание гласа Христа возможно через «слушание» самого этого рождения и самого этого прихода. Христова истина оказывается не могущей вместиться в словеса. Она, скорее, вмещается в само это рождение, в этот приход, в эту миссию, что не может быть просто отождествлено с текстом.
Поэтому первые христиане правильно делали, что читали текст через событие Христа, как это можно назвать на языке современного богословия. И мы правильно сделаем, если будем читать Библию так же, и тогда сквозь немощь человеческих слов будет звучать для нас мощный голос Господа.

Альбе́рт Шве́йцер — теолог, философ культуры, гуманист, музыкант и врач, лауреат Нобелевской премии мира.

❝Особенно же удручало меня то, что так много боли и страдания приходится выносить бедным животным. Вид старого хромого коня, которого один крестьянин тащил за собой, тогда как другой подгонял его палкой — коня гнали на бойню в Кольмар , — преследовал меня неделями.
Я не мог понять — это было еще до того, как я пошел в школу , — почему я в своей вечерней молитве должен упоминать только людей. Поэтому, когда матушка, помолившись вместе со мной и поцеловав меня на сон грядущий, уходила, я тайно произносил еще одну, придуманную мной самим молитву обо всех живых существах. Вот она: «Отец Небесный, защити и благослови всякое дыхание, сохрани его от зла и позволь ему спокойно спать!»❞

Альбе́рт Шве́йцер

– Радость, мой дорогой, – кротко пояснил Призрак, – неразрывно связана с долгом. Когда ты станешь старше, ты это поймешь. Да, кстати, чуть не забыл! Не могу я с тобой идти, у меня же в пятницу доклад. У нас ведь есть богословский кружок. Как же, как же... интеллектуальная жизнь, я бы сказал, бьет ключом. Быть может, не самого высокого уровня... Изменились все, плохо соображают. И склоки у них вечно... Не знаю уж, почему... не владеют, что ли, собой... Что поделаешь, слаб человек! Но пользы я могу принести много. Хоть спросил бы, о чем у меня доклад! Как раз в твоем вкусе. Я хочу осветить одну неточность. Люди забывают, что Христос (тут Призрак слегка поклонился) умер довольно молодым. Живи Он подольше, Он бы перерос многое из того, что сказал. А Он бы жил, будь у него побольше такта и терпимости. Я предложу слушателям прикинуть, какими были бы Его зрелые взгляды. Поразительно интересная проблема! Если бы Он развился во всю силу, у нас было бы совершенно другое христианство. В завершение я подчеркну, что в этом свете Крест обретает несколько иной смысл. Только тут начинаешь понимать, какая это потеря... Такие обещания – и не сбылись! Куда же ты? Ну что ж, пойду и я. Очень был рад тебя встретить. Интересно поговорили... Будит мысль. Всего хорошего, дорогой, всего хорошего, всего хорошего!

Призрак кивнул, улыбнулся Духу сладкой клерикальной улыбкой – насколько мог улыбаться прозрачными губами – и ушел, что-то бормоча.

Клайв Льюис.
Расторжение брака

«…День тот… найдет на всех живущих по всему лицу земному…» Лк 21:25-36

rev. D.Th. Алесь ДУБРОВСКИЙ

Еще раз обратимся к способам прочтения апокалиптических отрывков евангелий.
Первый способ – видеть в них рассказ о «конце света». Второй – рассказ о падении Иерусалима в 70-м году. (Сразу обратим внимание на то, что не замечать этого в указанном отрывке было бы совсем странно: «Когда увидите Иерусалим, окруженный войсками, знайте: близко время его разрушения» (ст. 20)). Третий способ – видеть и то, и другое. Но если ограничиться этими способами, возникнет одна проблема. Падение Иерусалима в 70-м году первого века не актуально для христианина XXI века, а «конец света», если критично к этому подойти, не актуален для тех, кто до него не дожил. И это входит в противоречие с одним важным утверждением текста. Иисус говорит: «Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими, и чтобы день тот не постиг вас внезапно, ибо он, как сеть, найдет на всех живущих по всему лицу земному…». Как видим, Иисус обращается к слушателям, многие из которых до 70-го года дожили, но до «конца света» не дожил никто из них (что вкупе со словами «не прейдет род сей, как все это будет» явно должно смущать читающих данный текст исключительно мифологически). При этом всё равно трудно понять, какое отношение объедение, пьянство и заботы житейские имеют к событиям 70-го года. И это первая проблема. Вторая же заключается в том, что «день тот» должен найти на «всех живущих по всему лицу земному», что при понимании «строго историческом» (то есть с привязкой только к 70-му году) звучит странно. Но столь же странно вся фраза должна звучать и при прочтении мифологическом (то есть с привязкой только к «концу света»), ведь обращение к слушателям здесь предполагает, что они включаются в число «всех живущих по всему лицу земному», на которых «день тот» найдет непременно.
Итак, сам текст подталкивает нас к тому, чтобы мы увидели недостаточность простого механического объединения исторического и мифологического (или, если угодно, эсхатологического) смысла. Здесь буквально вопиет о себе некий четвертый вариант понимания, и его я бы назвал экзистенциальным. Разумеется, христиане правильно делают, усматривая в апокалиптических отрывках евангелий вечный смысл, но если мы его сводим к призывам «усиленно ждать конца света», то мы очень обедняем текст.
Зададим несколько риторических вопросов. Когда море не шумит и не возмущается? Когда небесные светила не являют тех или иных «знамений»? Когда люди не издыхают от страха? Это происходит ВСЕГДА от начала времен. Это перманентное состояние мира. И только понимая эту простую истину, можно вникнуть во фразу об «отягчении» объедением, пьянством и заботами житейскими. Это не призыв в клуб любителей трезвости и эскапизма (а именно в это и были превращены глубокие слова Христа некоторыми христианскими движениями). Это описание ОБЫЧНОГО способа жизни. Как море шумит всегда, так и люди всегда живут именно таким, а не каким иным образом. И этим обессмысливают свою жизнь, то есть творят свой собственный «конец света», поэтому «день тот» постигает внезапно каждого из них.
«Силы небесные» колеблются тоже всегда (не зря же Христос УЖЕ видел сатану, с оного «неба» «спадшего»). Но и Сына Человеческого «на облаке с силою и славою великою» тоже можно созерцать всегда. Собственно, здесь нам предлагается альтернатива – либо «отягчение» сердец наших объедением, пьянством и заботами житейскими (то есть просто ОБЫЧНЫМ способом жизни далекого от Христа человека; и для этого вовсе не обязательно быть обжорой, алкоголиком или трудоголиком), либо же то «бодрствование на всякое время», которое тоже нет смысла буквально понимать как отказ от сна, а следует воспринимать как созерцание Христовой славы несмотря на вечно бушующее море и вечное ожидание бедствий…

rev. Aleksej Zelenko SFESR

Мир устроен бинарно: тьма и свет, полнота и пустота, плюс и минус, звук (нота) и тишина (пауза), мужчина и женщина...

Мир устроен бинарно: тьма и свет, полнота и пустота, плюс и минус, звук (нота) и тишина (пауза), мужчина и женщина. Взаимодействие противоположностей, динамика отношений создает его красоту и движет жизнь. И этот принцип бинарности, диалектичность, выраженная в древнем символе Великого предела, является основополагающим: "Вначале сотворил Бог небо и землю..."
Между этими противоположностями есть смешанные, переходные формы, но само их существование обусловлено и обеспечено наличием крайностей, полюсов. Каждая сторона содержит в себе часть своей противоположности и этим взаимопроникновением они связаны. Так разломанный магнит снова обретает оба полюса в каждом своем осколке. Природа всегда стремится восстановить баланс бинарности, поскольку это ее нормальное состояние.
Как природное существо человек бинарен, наша природа делится на мужской и женский пол. Не каждая особь выраженно мужественна или женственна, но и не каждая особь красива. Некрасивость, серость, миловидность необходимо признать вариантом нормы, но эталоном всегда будет красота. Отрицание природой заданных противоположностей как эталона, признание нормальным "игры на понижение" является облегчением существования средней особи, но преступлением против рода.
Мы привыкли признавать права человека, но при этом для нас является этическим примером ситуация самопожертвования ради других. В этом мы ставим род выше прав и уникальной ценности особи. Патриотизм имеет этологические корни, тяга к совершенным представителям противоположностей — тоже. Отрицать это — стремиться, пусть и неосознанно, к деградации и вырождению.
Сейчас западная цивилизация пришла к той точке развития, где соблюдение прав особи стало порождать парадоксы и фактически привело к запрету на формулирование прав семьи, рода, племени. Многие писали о фаустовском, прометеевом характере западной цивилизации, суть которой заключается в отрицании власти отца. Из типов власти (по Кожеву) в обществе реализуются власть господства (сиюминутное насилие с его закреплением), суда (власть рационального настоящего, поданного как вечное) и пророка (власть будущего). Власть отца (прошлого) в обществе модерна и постмодерна отрицается и третируется как эксплуатация. На этом основан конфликт современного государства и семьи. Семья, род, племя не нуждаются в государстве и могут жить догосударственным строем даже имитируя государственность (не то ли мы видим в некоторых арабских странах и не только в них?). Господство не терпит потенциальных соперников и разрушение наиболее естественных структур общества в мире будет продолжаться, пока ценностный перекос Запада не будет осознан и уравновешен, либо пока он не приведет к вырождению и замещению деградантов выходцами из более органичных культур. Возможен и переход западоидов в киборгианскую, техническую форму существования. Не буду тут писать, почему считаю ее адом.
Христианство проповедует Адамову ответственность за Творение, которое с точки зрения Бога "хорошо весьма". Это проповедь заботы и исполнения в мире и вместе с ним, по его, вложенным Богом, законам. Даже будущее воскресение телесно. Слова о том, что во Христе нет ни мужеского пола, ни женского о том, что равный доступ к спасению открыт всем, а не об отрицании пола. Христианство выравнивает значение полов в патриархальном мире (и в матриархальном выравнивало бы), но не нивелирует эталон женственности или мужественности. Христианство также категорически осуждает блуд, даже сексуальные отношения в браке нужны лишь, чтобы сатана не искушал невоздержанием, по слову апостола Павла. Безбрачие же, а следовательно и безблудие, не все вмещают, по слову Христа, но кому дано.
Именно поэтому терпимость к действительности, которая несовершенна необходима, но не должна становиться уравниловкой ценностей.
Духовность ЛГБТ сообществ, как я понимаю со временем, гностическая, а не христианская. Слово "прайд" (гордость) неуместно в борьбе за принятие и понимание. Нам предстоит переосмыслять заново сексуальность и биологичность, вопреки мейнстриму радикального преобразоваторства.

Эти размышления предварительны и неполны, но я считаю важным поделитья ими. Христианство действительно находится в серьезном конфликте с современной культурой Запада.

декан о.Дмитрий Хабаров