Смерть охотника
Старость всё ближе. Тургенев хоронит друзей, коллег-литераторов, брата Николая. Но я расскажу о другой смерти. О последних днях напарника по охоте Ивана Сергеевича – мужика Афанасия. Напарника, товарища, но не слуги.
Последний раз Тургенев виделся с Афанасием в 1868 году, приехав в очередной раз из Франции. Привёз в подарок старому другу заграничное ружьё. Да недолго пришлось с ним охотиться. Через год Афанасий тяжело заболел – отнялись ноги. Прикованный болезнью к своему дому, сидя на пороге избы, он по-прежнему давал советы и указывал хорошие места окрестным охотникам, неизменно к нему обращавшимся. Со слезами на глазах смотрел вслед уходившим счастливчикам, которых уже не мог сопровождать.
Подаренное ружьё оставалось для Афанасия священным предметом, даже трогать его он никому не позволял. Перед смертью охотник приказал достать ружьё с крючка, тщательно его вычистил и положил себе под изголовье. Мужики рассказали Тургеневу, что в 1872 году, когда тело Афанасия везли на кладбище, заяц перебежал дорогу похоронной процессии. Напоследок.
#тургенев
Старость всё ближе. Тургенев хоронит друзей, коллег-литераторов, брата Николая. Но я расскажу о другой смерти. О последних днях напарника по охоте Ивана Сергеевича – мужика Афанасия. Напарника, товарища, но не слуги.
Последний раз Тургенев виделся с Афанасием в 1868 году, приехав в очередной раз из Франции. Привёз в подарок старому другу заграничное ружьё. Да недолго пришлось с ним охотиться. Через год Афанасий тяжело заболел – отнялись ноги. Прикованный болезнью к своему дому, сидя на пороге избы, он по-прежнему давал советы и указывал хорошие места окрестным охотникам, неизменно к нему обращавшимся. Со слезами на глазах смотрел вслед уходившим счастливчикам, которых уже не мог сопровождать.
Подаренное ружьё оставалось для Афанасия священным предметом, даже трогать его он никому не позволял. Перед смертью охотник приказал достать ружьё с крючка, тщательно его вычистил и положил себе под изголовье. Мужики рассказали Тургеневу, что в 1872 году, когда тело Афанасия везли на кладбище, заяц перебежал дорогу похоронной процессии. Напоследок.
#тургенев
👍6
4 жеста Тургенева незадолго до своей смерти
1. На праздновании по случаю юбилея Пушкина, помимо прочих, выступали Тургенев и Достоевский. Личная неприязнь между писателями сохранилась ещё со времён той самой эпиграммы. Однако, когда Достоевский, рассуждая о пушкинской Татьяне, сказал, что этот тип русской женщины не повторялся впоследствии, кроме, может быть, тургеневской Лизы, — в зале раздались овации и крики, а Тургенев послал Достоевскому воздушный поцелуй.
2. На том же мероприятии Тургенев не чокнулся бокалом шампанского с Катковым, выпускавшим язвительные заметки в адрес Ивана Сергеевича в своей газете. Тургенев так прокомментировал свой поступок: «Я старый воробей, меня шампанским не купишь».
3. С Толстым Тургенев всё же встретился. Развлекались, как в молодости. Иван Сергеевич даже, пригласив себе в дамы двенадцатилетнюю Машеньку Кузьминскую и заложив пальцы за проймы жилета, по всем правилам искусства мягко отплясал старинный канкан с приседанием и выпрямлением ног. Правда, кончилось это неожиданным конфузом. Тургенев, не удержав равновесия, упал, но вскочил довольно легко и загладил неловкость. Все хохотали, в том числе и он сам, но и всем как будто было немножко стыдно за пожилого писателя.
4. За несколько дней до смерти Тургенев завещал похоронить его на Волковом кладбище, возле своего друга Белинского. Вообще, Иван Сергеевич мечтал покоиться у ног своего учителя, Пушкина, но: «Я не заслуживаю такой чести», — прошептал Тургенев.
#тургенев
1. На праздновании по случаю юбилея Пушкина, помимо прочих, выступали Тургенев и Достоевский. Личная неприязнь между писателями сохранилась ещё со времён той самой эпиграммы. Однако, когда Достоевский, рассуждая о пушкинской Татьяне, сказал, что этот тип русской женщины не повторялся впоследствии, кроме, может быть, тургеневской Лизы, — в зале раздались овации и крики, а Тургенев послал Достоевскому воздушный поцелуй.
2. На том же мероприятии Тургенев не чокнулся бокалом шампанского с Катковым, выпускавшим язвительные заметки в адрес Ивана Сергеевича в своей газете. Тургенев так прокомментировал свой поступок: «Я старый воробей, меня шампанским не купишь».
3. С Толстым Тургенев всё же встретился. Развлекались, как в молодости. Иван Сергеевич даже, пригласив себе в дамы двенадцатилетнюю Машеньку Кузьминскую и заложив пальцы за проймы жилета, по всем правилам искусства мягко отплясал старинный канкан с приседанием и выпрямлением ног. Правда, кончилось это неожиданным конфузом. Тургенев, не удержав равновесия, упал, но вскочил довольно легко и загладил неловкость. Все хохотали, в том числе и он сам, но и всем как будто было немножко стыдно за пожилого писателя.
4. За несколько дней до смерти Тургенев завещал похоронить его на Волковом кладбище, возле своего друга Белинского. Вообще, Иван Сергеевич мечтал покоиться у ног своего учителя, Пушкина, но: «Я не заслуживаю такой чести», — прошептал Тургенев.
#тургенев
👍6
Тургенев и русская тоска
Русскому нельзя не скучать по России, куда бы он ни приехал. Другой России для русского нигде не найдётся. Россия — русские — это нечто совсем особенное. Потому нас никто надлежащим образом не понимает.
Я люблю Францию, но как русского человека меня раздражает во французах национальное самодовольство и мещанская расчетливость. Я не могу не обратить внимания на любопытный факт: насколько русские женщины и девушки образованнее француженок! Точно из тёмной комнаты войдёшь в светлую, когда приедешь в русскую семью...
#тургенев
Русскому нельзя не скучать по России, куда бы он ни приехал. Другой России для русского нигде не найдётся. Россия — русские — это нечто совсем особенное. Потому нас никто надлежащим образом не понимает.
Я люблю Францию, но как русского человека меня раздражает во французах национальное самодовольство и мещанская расчетливость. Я не могу не обратить внимания на любопытный факт: насколько русские женщины и девушки образованнее француженок! Точно из тёмной комнаты войдёшь в светлую, когда приедешь в русскую семью...
#тургенев
❤4
Тургенев и Толстой, финал
«Милый и дорогой Лев Николаевич!
Долго Вам не писал, ибо был и есмь, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу — и думать об этом нечего. Пишу же я Вам собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником — и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда всё другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на Вас подействует!! Я же человек конченый... Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно даже повторять всё это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если получите эту бумажку, и позвольте ещё раз крепко, крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших.
Не могу больше, устал».
#тургенев
«Милый и дорогой Лев Николаевич!
Долго Вам не писал, ибо был и есмь, говоря прямо, на смертном одре. Выздороветь я не могу — и думать об этом нечего. Пишу же я Вам собственно, чтобы сказать Вам, как я был рад быть Вашим современником — и чтобы выразить Вам мою последнюю искреннюю просьбу. Друг мой, вернитесь к литературной деятельности! Ведь этот дар Вам оттуда же, откуда всё другое. Ах, как я был бы счастлив, если б мог подумать, что просьба моя так на Вас подействует!! Я же человек конченый... Ни ходить, ни есть, ни спать, да что! Скучно даже повторять всё это! Друг мой, великий писатель русской земли, внемлите моей просьбе! Дайте мне знать, если получите эту бумажку, и позвольте ещё раз крепко, крепко обнять Вас, Вашу жену, всех Ваших.
Не могу больше, устал».
#тургенев
👍7
Свет умирающей лампады
Время прощаться. У Тургенева рак спинного мозга. В июле 1882 года, по сути, прекращается его жизнь. Иван Сергеевич больше не может писать – после пятой строки начинать чувствовать адскую боль в плече. Помогает только морфий.
До русских друзей доходят слухи, что Тургенев одинок и заброшен, говорят о постоянном грохоте музыки в школе Виардо, располагающейся под комнатами писателя, о равнодушии членов семьи к его страданиям. Тургенев делает немалые усилия, чтобы успокоить друзей и оправдать семью Виардо.
За две недели до конца в нём вспыхивает последняя творческая искра, но руки уже не могут держать перо. И тогда он просит Полину Виардо «дунуть на умирающую лампаду». Из воспоминаний возлюбленной Тургенева: «Дней за пятнадцать до своей кончины он велел позвать меня к постели. Он сказал мне со слезами на глазах, что хочет просить у меня большой услуги, которой никто другой в мире, кроме меня, не может оказать ему: «Я хотел бы написать рассказ, который у меня в голове, но это слишком утомило бы меня, я не смог бы».
Он просил записать рассказ «Конец» под его диктовку. Это было повествование о помещике, который и после реформы продолжал грубо обходиться с крестьянами, пока его не нашли на дороге с проломленной головой».
Иван Сергеевич Тургенев умер 3 сентября 1883 года во Франции, дождавшись освобождения крестьян, не сумев справиться с собственными цепями.
#тургенев
Время прощаться. У Тургенева рак спинного мозга. В июле 1882 года, по сути, прекращается его жизнь. Иван Сергеевич больше не может писать – после пятой строки начинать чувствовать адскую боль в плече. Помогает только морфий.
До русских друзей доходят слухи, что Тургенев одинок и заброшен, говорят о постоянном грохоте музыки в школе Виардо, располагающейся под комнатами писателя, о равнодушии членов семьи к его страданиям. Тургенев делает немалые усилия, чтобы успокоить друзей и оправдать семью Виардо.
За две недели до конца в нём вспыхивает последняя творческая искра, но руки уже не могут держать перо. И тогда он просит Полину Виардо «дунуть на умирающую лампаду». Из воспоминаний возлюбленной Тургенева: «Дней за пятнадцать до своей кончины он велел позвать меня к постели. Он сказал мне со слезами на глазах, что хочет просить у меня большой услуги, которой никто другой в мире, кроме меня, не может оказать ему: «Я хотел бы написать рассказ, который у меня в голове, но это слишком утомило бы меня, я не смог бы».
Он просил записать рассказ «Конец» под его диктовку. Это было повествование о помещике, который и после реформы продолжал грубо обходиться с крестьянами, пока его не нашли на дороге с проломленной головой».
Иван Сергеевич Тургенев умер 3 сентября 1883 года во Франции, дождавшись освобождения крестьян, не сумев справиться с собственными цепями.
#тургенев
👍5
Послесловие
Кто есть Тургенев? Хороший прозаик, средний поэт, избалованный барин, слабохарактерный инфант, автор «Записок охотника» и «Отцов и детей». Наше с вами достояние.
Как бы там ни было, Иван Сергеевич – добрый малый. Многим помог, многого добился. Жил по совести, считаясь с дворянской честью. Время давно забыло его прегрешения, это мы с вами слегка всколыхнули гладь истории. И убедились: Тургенев – человек. Может, и не с большой буквы. Но о такой жизни не стыдно рассказать потомкам. Хотя бы потому что нам есть, о чём рассказывать.
А ещё Тургенев любил. Без рассудка, без надежды, без образа. «Все говорят: любовь — самое высокое, самое неземное чувство. Чужое я внедрилось в твоё: ты расширен — и ты нарушен; ты только теперь зажил, и твоё я умерщвлено. Но человека с плотью и кровью возмущает даже такая смерть… Воскресают одни бессмертные боги…»
Ну, как вам история Тургенева, мои дорогие?
#тургенев
#послесловие
Кто есть Тургенев? Хороший прозаик, средний поэт, избалованный барин, слабохарактерный инфант, автор «Записок охотника» и «Отцов и детей». Наше с вами достояние.
Как бы там ни было, Иван Сергеевич – добрый малый. Многим помог, многого добился. Жил по совести, считаясь с дворянской честью. Время давно забыло его прегрешения, это мы с вами слегка всколыхнули гладь истории. И убедились: Тургенев – человек. Может, и не с большой буквы. Но о такой жизни не стыдно рассказать потомкам. Хотя бы потому что нам есть, о чём рассказывать.
А ещё Тургенев любил. Без рассудка, без надежды, без образа. «Все говорят: любовь — самое высокое, самое неземное чувство. Чужое я внедрилось в твоё: ты расширен — и ты нарушен; ты только теперь зажил, и твоё я умерщвлено. Но человека с плотью и кровью возмущает даже такая смерть… Воскресают одни бессмертные боги…»
Ну, как вам история Тургенева, мои дорогие?
#тургенев
#послесловие
👍11❤9
Герой нового цикла публикаций - Сергей Довлатов. Чемодан и пара компромиссов в качестве приза за победу в прошедшем конкурсе-квесте отправляется Наташе из Иркутска. Спасибо, что мы вместе.
#довлатов
#довлатов
👍7
Гром шёпота
Сергей Донатович Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе. Непростое время. Война, слава богу, осталась в бессознательном, а вот всё, что было дальше – поствоенный СССР – мы с вами прекрасно помним по циклу о Бродском. Или нет?
В шестидесятых началось массовое уголовное преследование литературных произведений, чья суть расходилась с политической парадигмой. «Я Пастернака не читал, но осуждаю» – вот это вот всё. Настоящая литература уходит в подполье.
25 августа 1968 года семь демонстрантов выходят на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию. Их арестовывают через 5 минут после начала акции. «Инакомыслие» и «диссидентство» – слова, отражающие новую повестку дня.
Между официальными и подпольными литераторами пропасть – красная корочка Союза советских писателей. То самое «удостоверение», которое требует у входа в ресторан женщина с синдромом вахтёра в «Мастере и Маргарите» Булгакова.
Обладатель заветной книжицы получал право нигде не работать, нанимать литературного секретаря, по графику издавать свои произведения – короче, вести полноценную «литературную жизнь» – с творческими командировками в Крым, «круглыми столами», празднованиями дней национальных литератур, переходящих в запойные застолья, встречами с зарубежными коллегами и благодарными читателями.
У Довлатова ничего этого не было. Всё, что он мог предложить миру – маленькая правда. Не самая котируемая вещь в Советском Союзе.
Бродит Кривда с полосы на полосу,
Делится с соседской Кривдой опытом,
Но гремит напетое вполголоса,
Но гудит прочитанное шёпотом.
(Александр Галич "Мы не хуже Горация")
Довлатов и был тем шёпотом, посвятившим жизнь тому, чтобы заговорить во весь голос. «Я уехал из России, чтобы стать писателем, если бы меня печатали в России, я бы не уехал».
#довлатов
Сергей Донатович Довлатов родился 3 сентября 1941 года в Уфе. Непростое время. Война, слава богу, осталась в бессознательном, а вот всё, что было дальше – поствоенный СССР – мы с вами прекрасно помним по циклу о Бродском. Или нет?
В шестидесятых началось массовое уголовное преследование литературных произведений, чья суть расходилась с политической парадигмой. «Я Пастернака не читал, но осуждаю» – вот это вот всё. Настоящая литература уходит в подполье.
25 августа 1968 года семь демонстрантов выходят на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию. Их арестовывают через 5 минут после начала акции. «Инакомыслие» и «диссидентство» – слова, отражающие новую повестку дня.
Между официальными и подпольными литераторами пропасть – красная корочка Союза советских писателей. То самое «удостоверение», которое требует у входа в ресторан женщина с синдромом вахтёра в «Мастере и Маргарите» Булгакова.
Обладатель заветной книжицы получал право нигде не работать, нанимать литературного секретаря, по графику издавать свои произведения – короче, вести полноценную «литературную жизнь» – с творческими командировками в Крым, «круглыми столами», празднованиями дней национальных литератур, переходящих в запойные застолья, встречами с зарубежными коллегами и благодарными читателями.
У Довлатова ничего этого не было. Всё, что он мог предложить миру – маленькая правда. Не самая котируемая вещь в Советском Союзе.
Бродит Кривда с полосы на полосу,
Делится с соседской Кривдой опытом,
Но гремит напетое вполголоса,
Но гудит прочитанное шёпотом.
(Александр Галич "Мы не хуже Горация")
Довлатов и был тем шёпотом, посвятившим жизнь тому, чтобы заговорить во весь голос. «Я уехал из России, чтобы стать писателем, если бы меня печатали в России, я бы не уехал».
#довлатов
👍7❤1
Лейтенанты и маршалы литературы
Союз советских писателей – бюрократическая структура. С жёсткой иерархией, табелью о рангах. Как-то поэт Борис Слуцкий иронически предложил «ввести для писателей звания и форму. Самое высокое – маршал литературы. На погонах – знаки отличия для каждого жанра». Шутку быстро подхватили:
– Первое офицерское звание?
– Только с вступлением в Союз – лейтенант прозы, поэзии и так далее.
– Может ли лейтенант критики критиковать подполковника прозы?
– Ни в коем случае. Только восхвалять. Звания вводятся для неуклонного проведения в литературе чёткой субординации.
– Как быть с поручиками Лермонтовым и Толстым?
– Присвоить посмертно звание маршалов.
В каждой шутке только доля шутки. На пути в этот официальный литературный рай существовало своё чистилище из кружков и объединений, Литературного института, где пытались «учить на писателя». Трудная дорога, в общем. Из «Невидимой книги» Довлатова (разговор рассказчика с редактором):
– Неплохо, неплохо… Только всё это не для печати. Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть.
– Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен.
Либо ты играешь по правилам, либо уходишь в подполье: «Я уже тогда знал о существовании так называемой второй культурной действительности. Той самой действительности, которая через несколько лет превратится в единственную реальность».
#довлатов
Союз советских писателей – бюрократическая структура. С жёсткой иерархией, табелью о рангах. Как-то поэт Борис Слуцкий иронически предложил «ввести для писателей звания и форму. Самое высокое – маршал литературы. На погонах – знаки отличия для каждого жанра». Шутку быстро подхватили:
– Первое офицерское звание?
– Только с вступлением в Союз – лейтенант прозы, поэзии и так далее.
– Может ли лейтенант критики критиковать подполковника прозы?
– Ни в коем случае. Только восхвалять. Звания вводятся для неуклонного проведения в литературе чёткой субординации.
– Как быть с поручиками Лермонтовым и Толстым?
– Присвоить посмертно звание маршалов.
В каждой шутке только доля шутки. На пути в этот официальный литературный рай существовало своё чистилище из кружков и объединений, Литературного института, где пытались «учить на писателя». Трудная дорога, в общем. Из «Невидимой книги» Довлатова (разговор рассказчика с редактором):
– Неплохо, неплохо… Только всё это не для печати. Литератор должен публиковаться. Разумеется, не в ущерб своему таланту. Есть такая щель между совестью и подлостью. В эту щель необходимо проникнуть.
– Мне кажется, рядом с этой щелью волчий капкан установлен.
Либо ты играешь по правилам, либо уходишь в подполье: «Я уже тогда знал о существовании так называемой второй культурной действительности. Той самой действительности, которая через несколько лет превратится в единственную реальность».
#довлатов
👍3
Четырёхэтажная литература
Русская литература в 60-е годы XX века имела два слоя и четыре этажа (см.схему). Верхний – голый официоз и публикуемая, но внутреннее оппозиционная литература. Нижний – сам- и тамиздат. Оба слоя были замкнутыми сами по себе, но внутри них постоянно происходила циркуляция: в верхнем – авторы скакали с этажа на этаж, в нижнем – самоиздат превращался в тамиздат, если рукопись добиралась до Запада и печаталась (с ведома или без ведома автора) в каком-нибудь европейском журнале.
Диалог из довлатовских записных книжек: «Губарев поспорил с Арьевым: «Антисоветское произведение может быть талантливым. Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если оно даже и антисоветское, всё равно бездарное». «Бездарное, но родное» – заметил Арьев".
Никто не знал, кто чего стоит, потому что не было открытого рынка. «Что не признано, то и гениально» – такая парадигма. Довлатова полностью своим в этой гениальной среде считать нельзя: «В Союзе диссидентом я не был. Пьянство не считается». В общем-то, прав: детские публикации, литературные связи родственников, учёба на филфаке – Сергею Донатовичу была уготована судьба «молодого прогрессивного автора». Но для этого нужно было продать душу или талант. Довлатов не захотел.
На вопрос, кому нужны его рассказы, герой «Заповедника» отвечает: «Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются». Из позднего интервью Довлатова: «Я писал, ходил по редакциям, всех знал и даже среди непечатающейся ленинградской молодёжи считался сравнительно удачливым. Я помню, как один менее преуспевающий автор, мой приятель, говорил: «Ну что тебе жаловаться? С тобой даже в «Авроре» здороваются!». Но ведь хочется большего, правда?
В 1977 году рассказы Сергея Довлатова публикуются в тамиздатских журналах «Континент» и «Время и мы». В издательстве «Ардис» появляется «Невидимая книга». Комментарий автора (1984 год): «Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия – сейчас. В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определённых занятий».
#довлатов
Русская литература в 60-е годы XX века имела два слоя и четыре этажа (см.схему). Верхний – голый официоз и публикуемая, но внутреннее оппозиционная литература. Нижний – сам- и тамиздат. Оба слоя были замкнутыми сами по себе, но внутри них постоянно происходила циркуляция: в верхнем – авторы скакали с этажа на этаж, в нижнем – самоиздат превращался в тамиздат, если рукопись добиралась до Запада и печаталась (с ведома или без ведома автора) в каком-нибудь европейском журнале.
Диалог из довлатовских записных книжек: «Губарев поспорил с Арьевым: «Антисоветское произведение может быть талантливым. Но может оказаться и бездарным. Бездарное произведение, если оно даже и антисоветское, всё равно бездарное». «Бездарное, но родное» – заметил Арьев".
Никто не знал, кто чего стоит, потому что не было открытого рынка. «Что не признано, то и гениально» – такая парадигма. Довлатова полностью своим в этой гениальной среде считать нельзя: «В Союзе диссидентом я не был. Пьянство не считается». В общем-то, прав: детские публикации, литературные связи родственников, учёба на филфаке – Сергею Донатовичу была уготована судьба «молодого прогрессивного автора». Но для этого нужно было продать душу или талант. Довлатов не захотел.
На вопрос, кому нужны его рассказы, герой «Заповедника» отвечает: «Всем. Просто сейчас люди об этом не догадываются». Из позднего интервью Довлатова: «Я писал, ходил по редакциям, всех знал и даже среди непечатающейся ленинградской молодёжи считался сравнительно удачливым. Я помню, как один менее преуспевающий автор, мой приятель, говорил: «Ну что тебе жаловаться? С тобой даже в «Авроре» здороваются!». Но ведь хочется большего, правда?
В 1977 году рассказы Сергея Довлатова публикуются в тамиздатских журналах «Континент» и «Время и мы». В издательстве «Ардис» появляется «Невидимая книга». Комментарий автора (1984 год): «Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия – сейчас. В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определённых занятий».
#довлатов
👍4❤1
Пиши ты, дурень, буквами!
«Рассказчик действует на уровне голоса и слуха. Прозаик – на уровне сердца, ума и души. Писатель – на космическом уровне. Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны жить люди. Писатель – о том, ради чего живут люди»
Краткая формула довлатовского творчества. Сергей Донатович причислял себя именно к рассказчикам, а значит, главный его вопрос – КАК. Это, если хотите, эволюция литературной роли. Вспомните XIX век: поэт – писатель – литератор. Три культурологических образа, три парадигмы. У Довлатова похожая схема: писатель – прозаик – рассказчик.
Собственно, желанием быть просто рассказчиком Довлатов снова ставит себя в оппозицию официальной советской литературе. Цитата из книги «Ремесло»: «Борис Вахтин провозглашал: "Не пиши ты эпохами и катаклизмами! Не пиши ты страстями и локомотивами! А пиши ты, дурень, буквами – А, Б, В..."
Кстати, у Довлатова есть забавное правило: слова в предложении не должны начинаться с одной буквы. По сути, автору не важно, о чём писать, главное – это пресловутое КАК.
В письмах конца 70-х Довлатов, перечисляя любимые романы, сопровождает список «единственной цитатой, которую выписал за всю жизнь»: «Всю жизнь мечтал он об оригинальности сглаженной и приглушённой, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания, и приходил в ужас от того, как он еще далёк от этого идеала». (Борис Пастернак «Доктор Живаго»)
Из другого письма: «И я не уверен, что мои рассказы зарождаются именно во мне. Я их не создавал, я только записывал, мучительно подбирая слова, которые бы кое-как отвечали тому, что я слышу, как голос извне. Ты знаешь, что я не отличаюсь большим самомнением. А сейчас пишу тебе совершенно искренне: всё, что говорят о моих рассказах, как бы они ни были несовершенны, для меня откровение. И я не уверен, что над ними довлеет моя личная воля...»
Старая песня. Творец – проводник высших сил. Не чуждается Довлатов литературной метафизики прошлого, подводя итог этой мысли в «Филиале»: «Бог дал мне именно то, о чём я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У бога добавки не просят».
#довлатов
«Рассказчик действует на уровне голоса и слуха. Прозаик – на уровне сердца, ума и души. Писатель – на космическом уровне. Рассказчик говорит о том, как живут люди. Прозаик – о том, как должны жить люди. Писатель – о том, ради чего живут люди»
Краткая формула довлатовского творчества. Сергей Донатович причислял себя именно к рассказчикам, а значит, главный его вопрос – КАК. Это, если хотите, эволюция литературной роли. Вспомните XIX век: поэт – писатель – литератор. Три культурологических образа, три парадигмы. У Довлатова похожая схема: писатель – прозаик – рассказчик.
Собственно, желанием быть просто рассказчиком Довлатов снова ставит себя в оппозицию официальной советской литературе. Цитата из книги «Ремесло»: «Борис Вахтин провозглашал: "Не пиши ты эпохами и катаклизмами! Не пиши ты страстями и локомотивами! А пиши ты, дурень, буквами – А, Б, В..."
Кстати, у Довлатова есть забавное правило: слова в предложении не должны начинаться с одной буквы. По сути, автору не важно, о чём писать, главное – это пресловутое КАК.
В письмах конца 70-х Довлатов, перечисляя любимые романы, сопровождает список «единственной цитатой, которую выписал за всю жизнь»: «Всю жизнь мечтал он об оригинальности сглаженной и приглушённой, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания, и приходил в ужас от того, как он еще далёк от этого идеала». (Борис Пастернак «Доктор Живаго»)
Из другого письма: «И я не уверен, что мои рассказы зарождаются именно во мне. Я их не создавал, я только записывал, мучительно подбирая слова, которые бы кое-как отвечали тому, что я слышу, как голос извне. Ты знаешь, что я не отличаюсь большим самомнением. А сейчас пишу тебе совершенно искренне: всё, что говорят о моих рассказах, как бы они ни были несовершенны, для меня откровение. И я не уверен, что над ними довлеет моя личная воля...»
Старая песня. Творец – проводник высших сил. Не чуждается Довлатов литературной метафизики прошлого, подводя итог этой мысли в «Филиале»: «Бог дал мне именно то, о чём я всю жизнь его просил. Он сделал меня рядовым литератором. Став им, я убедился, что претендую на большее. Но было поздно. У бога добавки не просят».
#довлатов
👍5
Довлатов – мастер анекдота
Довлатов, которого мы все знаем, начинается с анекдота, записных книжек с забавными опечатками, историями и шаржами. Может, за это его ругают лобастые интеллигенты? За тяготение к низкому и пошлому жанру?
«Джинсы с тоником», «кофе с молотком», чемпионат по метанию бисера, ветчинное рыло. Что ещё в дневнике у Довлатова? Удачные цитаты: «Не так связывают любовь, дружба и уважение, как общая ненависть к кому-то». «Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком». «Желание командовать в посторонней для себя области – есть тирания».
Смешные короткие истории: «Понадобился мне железнодорожный билет до Москвы. Кассы пустые. Праздничный день. Иду к начальнику вокзала. Начальник говорит: «Нет у меня билетов. Нету. Ни единого. Сам верхом езжу».
Короче, Довлатов – мастер рассказывать анекдоты. Но что есть анекдот? Он вырастает из быта, но всегда тяготеет к абсурду. При всей своей малости и непритязательности анекдот охватывает все сферы человеческой жизни, потому уход Сергея Донатовича в сторону этого жанра вполне оправданный и сознательный. Вспомним, что начинал автор со сборника «Зона» – литературы совсем другого типа. Потому Довлатов, скорее, находит себя в анекдоте, чем снисходит до него.
Анекдот подразумевает разговорный стиль и предельную краткость. А Довлатов и хотел быть просто немногословным рассказчиком историй: «Я рассказываю истории. Я когда-то делал это устно, а потом начал эти истории записывать. Я чувствую себя естественно и нормально, когда я что-то рассказываю или записываю. Это органически естественное для меня состояние. Ничем другим я не занимаюсь с лёгкостью и удовольствием, всякая другая деятельность связана с какими-то сложностями, мучениями, напряжением сил. Поэтому всю свою жизнь я рассказываю истории, которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил».
#довлатов
Довлатов, которого мы все знаем, начинается с анекдота, записных книжек с забавными опечатками, историями и шаржами. Может, за это его ругают лобастые интеллигенты? За тяготение к низкому и пошлому жанру?
«Джинсы с тоником», «кофе с молотком», чемпионат по метанию бисера, ветчинное рыло. Что ещё в дневнике у Довлатова? Удачные цитаты: «Не так связывают любовь, дружба и уважение, как общая ненависть к кому-то». «Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком». «Желание командовать в посторонней для себя области – есть тирания».
Смешные короткие истории: «Понадобился мне железнодорожный билет до Москвы. Кассы пустые. Праздничный день. Иду к начальнику вокзала. Начальник говорит: «Нет у меня билетов. Нету. Ни единого. Сам верхом езжу».
Короче, Довлатов – мастер рассказывать анекдоты. Но что есть анекдот? Он вырастает из быта, но всегда тяготеет к абсурду. При всей своей малости и непритязательности анекдот охватывает все сферы человеческой жизни, потому уход Сергея Донатовича в сторону этого жанра вполне оправданный и сознательный. Вспомним, что начинал автор со сборника «Зона» – литературы совсем другого типа. Потому Довлатов, скорее, находит себя в анекдоте, чем снисходит до него.
Анекдот подразумевает разговорный стиль и предельную краткость. А Довлатов и хотел быть просто немногословным рассказчиком историй: «Я рассказываю истории. Я когда-то делал это устно, а потом начал эти истории записывать. Я чувствую себя естественно и нормально, когда я что-то рассказываю или записываю. Это органически естественное для меня состояние. Ничем другим я не занимаюсь с лёгкостью и удовольствием, всякая другая деятельность связана с какими-то сложностями, мучениями, напряжением сил. Поэтому всю свою жизнь я рассказываю истории, которые я либо где-то слышал, либо выдумал, либо преобразил».
#довлатов
👍4❤2
Всхлип со смешком
«Юмор – не цель, а средство, и более того – инструмент познания жизни: если ты исследуешь какое-то явление, то найди – что в нём смешного, и явление раскроется тебе во всей полноте».
Довлатов – не гений комедии. Он зачастую просто смеётся. Не иронизирует, не издевается, не хихикает. Просто смеётся, по Шопенгауэру: «Преднамеренно смешное – это шутка. Если же шутка скрывается за серьёзностью, то это – ирония… Обратное иронии – скрытая за шуткой серьёзность, это юмор».
Итого: юмор стоит выше иронии, будучи обращённым более во внутренний план, чем во внешний. Анекдот – лишь средство донести юмор до читателя, способ скрыть за улыбкой серьёзные и личностно важные вещи.
Но даже от хороших рассказчиков в большом количестве быстро устаёшь. Кому нужны только хохмы? Поэтому Довлатов делает закономерный шаг к драме: «Отсутствие чувства юмора – трагедия для писателя. Вернее, катастрофа. Но и отсутствие чувства драмы – такая же беда».
Из воспоминаний Абрама Терца: «Вкус мог ему отказывать, – он, повторяю, мечтал о читателе плачущем. Смеющегося знал и оттого, наверное, ценил мало. Обладая редким чутьём на юмор… Довлатов, в общем-то, не выходил из рамок российской традиции, в которой смех – это низость. Желая уязвить, он говорил про нас с Генисом: «Они делят литературу на смешную и плохую». Думаю, всё дело в том, что Сергей очень желал массового читателя и понимал, что тому нужен именно всхлип рядом со смешком».
#довлатов
«Юмор – не цель, а средство, и более того – инструмент познания жизни: если ты исследуешь какое-то явление, то найди – что в нём смешного, и явление раскроется тебе во всей полноте».
Довлатов – не гений комедии. Он зачастую просто смеётся. Не иронизирует, не издевается, не хихикает. Просто смеётся, по Шопенгауэру: «Преднамеренно смешное – это шутка. Если же шутка скрывается за серьёзностью, то это – ирония… Обратное иронии – скрытая за шуткой серьёзность, это юмор».
Итого: юмор стоит выше иронии, будучи обращённым более во внутренний план, чем во внешний. Анекдот – лишь средство донести юмор до читателя, способ скрыть за улыбкой серьёзные и личностно важные вещи.
Но даже от хороших рассказчиков в большом количестве быстро устаёшь. Кому нужны только хохмы? Поэтому Довлатов делает закономерный шаг к драме: «Отсутствие чувства юмора – трагедия для писателя. Вернее, катастрофа. Но и отсутствие чувства драмы – такая же беда».
Из воспоминаний Абрама Терца: «Вкус мог ему отказывать, – он, повторяю, мечтал о читателе плачущем. Смеющегося знал и оттого, наверное, ценил мало. Обладая редким чутьём на юмор… Довлатов, в общем-то, не выходил из рамок российской традиции, в которой смех – это низость. Желая уязвить, он говорил про нас с Генисом: «Они делят литературу на смешную и плохую». Думаю, всё дело в том, что Сергей очень желал массового читателя и понимал, что тому нужен именно всхлип рядом со смешком».
#довлатов
👍5
Было или не было?
Книги Довлатова читаются как авторский дневник. Сергею Донатовичу почему-то веришь беспрекословно. Дело в постоянном использовании исторических лиц и подлинных имён. Рассказы и повести выдают себя за очерки, мол, вот так оно всё и было с этими самыми людьми. Если не верите, можете писать письма в приёмную президента, налоговую и спортлото.
«Зона» начинается с предупреждения: «Имена, события, даты – всё здесь подлинное. Выдумал я лишь те детали, которые несущественны. Поэтому всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел – непредвиденным и случайным».
Хорошая наживка и заглатывается без труда. Но мы-то умнее, правда? Однако Сергей Довлатов таков, что даже искушённые читатели невольно вовлекаются в эту игру «было или не было».
Современники писателя об этой игре – Анатолий Найман и Пётр Вайль. Найман, комментируя книгу «Соло на ундервуде»: «Я в самом деле один из персонажей этой книги. И как персонажу, мне говорить об авторе неуместно. И неуютно».
Вайль: «Сергей много и охотно сочинял про знакомых. Причём я не раз наблюдал, как он рассказывал небылицы про людей, тут же сидевших, развесивших уши не хуже прочих, будто речь не про них… Довлатов соблюдал то правдоподобие, которое было правдивее фактов – оттого его злословию верили безоговорочно».
Довлатов – это псевдодокументализм, выдумки, замаскированные под реальные факты. Если вы знакомы со множеством произведений автора, то наверняка замечали, как одна и та же фраза из книги в книгу повторяется разными героями, в разных ситуациях и с разными интонациями. Довлатов постепенно уходит от реальных имён к выдуманным, сохраняя, однако, отчётливую связь между литературным персонажем и реальным прототипом.
Довлатов стремится к точности, резкости и бескомпромиссности. Вот только реальные люди – не бессловесные литературные персонажи. И писательская «правда» может оказаться ложью. А если истиной? Часто это ещё хуже, особенно если дело касается описания заведомо негативных качеств.
В общем, «окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких. Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря – беспринципных». А читателям, грубо говоря, всё равно, существовал или нет человек, ставший реальным прототипом любимого или нелюбимого литературного героя. Для них чаще всего – это просто довлатовские персонажи.
#довлатов
Книги Довлатова читаются как авторский дневник. Сергею Донатовичу почему-то веришь беспрекословно. Дело в постоянном использовании исторических лиц и подлинных имён. Рассказы и повести выдают себя за очерки, мол, вот так оно всё и было с этими самыми людьми. Если не верите, можете писать письма в приёмную президента, налоговую и спортлото.
«Зона» начинается с предупреждения: «Имена, события, даты – всё здесь подлинное. Выдумал я лишь те детали, которые несущественны. Поэтому всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел – непредвиденным и случайным».
Хорошая наживка и заглатывается без труда. Но мы-то умнее, правда? Однако Сергей Довлатов таков, что даже искушённые читатели невольно вовлекаются в эту игру «было или не было».
Современники писателя об этой игре – Анатолий Найман и Пётр Вайль. Найман, комментируя книгу «Соло на ундервуде»: «Я в самом деле один из персонажей этой книги. И как персонажу, мне говорить об авторе неуместно. И неуютно».
Вайль: «Сергей много и охотно сочинял про знакомых. Причём я не раз наблюдал, как он рассказывал небылицы про людей, тут же сидевших, развесивших уши не хуже прочих, будто речь не про них… Довлатов соблюдал то правдоподобие, которое было правдивее фактов – оттого его злословию верили безоговорочно».
Довлатов – это псевдодокументализм, выдумки, замаскированные под реальные факты. Если вы знакомы со множеством произведений автора, то наверняка замечали, как одна и та же фраза из книги в книгу повторяется разными героями, в разных ситуациях и с разными интонациями. Довлатов постепенно уходит от реальных имён к выдуманным, сохраняя, однако, отчётливую связь между литературным персонажем и реальным прототипом.
Довлатов стремится к точности, резкости и бескомпромиссности. Вот только реальные люди – не бессловесные литературные персонажи. И писательская «правда» может оказаться ложью. А если истиной? Часто это ещё хуже, особенно если дело касается описания заведомо негативных качеств.
В общем, «окружающие любят не честных, а добрых. Не смелых, а чутких. Не принципиальных, а снисходительных. Иначе говоря – беспринципных». А читателям, грубо говоря, всё равно, существовал или нет человек, ставший реальным прототипом любимого или нелюбимого литературного героя. Для них чаще всего – это просто довлатовские персонажи.
#довлатов
👍5👏1
Что читал Довлатов?
«Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанного. Книги, возможно благодаря их свойству формальной завершённости, приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс был реальней Сталина и Берии. Романы больше всего остального влияли на наше поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о романах. Это превращалось в порочный круг, но мы не стремились из него вырваться».
Вы не ошиблись, это Бродский. Но его слова справедливы и для Довлатова, и для всех шестидесятников. Хотя предпочтение книги жизни – это, вообще говоря, старая русская традиция.
Из воспоминаний Евгения Рейна: «Часами он мог говорить о литературе; вывести его из себя, довести до ярости, до отчаяния мог только литературный спор. Почти дословно помню, как Сергей во время какого-то разговора разгорячился и закричал: «Ни одной минуты жизни не стану тратить на починку фановой трубы или утюга, потому что у меня полно литературных дел, и чтение – это тоже литературное дело».
Сегодня начнём разговор о «золотой полке» Довлатова. Не той, где стоят абсолютно лучшие произведения. Мы скажем несколько слов о любимых.
«Для меня, 20-летнего, было несомненно, что на первом месте стоит американская проза, а за ней русская, которая всё-таки нравилась и всегда была дорога, а сейчас стала ближе, когда я оказался на Западе. Затем уже дальше я расположил бы французских прозаиков и чуть ли не на последнем месте немецких…»
#довлатов
«Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанного. Книги, возможно благодаря их свойству формальной завершённости, приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс был реальней Сталина и Берии. Романы больше всего остального влияли на наше поведение и разговоры, а разговоры наши на девять десятых были разговорами о романах. Это превращалось в порочный круг, но мы не стремились из него вырваться».
Вы не ошиблись, это Бродский. Но его слова справедливы и для Довлатова, и для всех шестидесятников. Хотя предпочтение книги жизни – это, вообще говоря, старая русская традиция.
Из воспоминаний Евгения Рейна: «Часами он мог говорить о литературе; вывести его из себя, довести до ярости, до отчаяния мог только литературный спор. Почти дословно помню, как Сергей во время какого-то разговора разгорячился и закричал: «Ни одной минуты жизни не стану тратить на починку фановой трубы или утюга, потому что у меня полно литературных дел, и чтение – это тоже литературное дело».
Сегодня начнём разговор о «золотой полке» Довлатова. Не той, где стоят абсолютно лучшие произведения. Мы скажем несколько слов о любимых.
«Для меня, 20-летнего, было несомненно, что на первом месте стоит американская проза, а за ней русская, которая всё-таки нравилась и всегда была дорога, а сейчас стала ближе, когда я оказался на Западе. Затем уже дальше я расположил бы французских прозаиков и чуть ли не на последнем месте немецких…»
#довлатов
👍4
Любимый писатель Довлатова
Если американская проза для шестидесятников безоговорочно брала золото в литературном марафоне, то первым из первых, конечно, оказывался Эрнест Хемингуэй. Кумир целой эпохи, папа Хэм. Автор книги собственной жизни с войной, корридой, охотой и путешествиями. С настоящей любовью и жирной свинцовой точкой в конце.
Из книги «Мир советского человека» уже знакомых нам Вайля и Гениса: «Главным американцем в советской истории был писатель Эрнест Хемингуэй. Только в его книгах советские читатели нашли идеалы, сформировавшие мировоззрение целого поколения. Стиль его прозы определил стиль шестидесятников».
Теперь к Довлатову. Одна из глав «Невидимой книги» начинается так: «1960 год. Новая творческая волна. Рассказы, пошлые до изумления. Тема – одиночество. Неизменный антураж – вечеринка. Выпирающие рёбра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий».
В общем, действительно, имел место бурный и драматический роман между русским обществом и великим американским писателем, развивавшийся по формуле, обозначенной Довлатовым в рецензии на книгу Раисы Орловой «Хемингуэй в России»: открытие в тридцатые годы – опала в сороковые – реабилитация и романтическая любовь в шестидесятые – угасание «романа» в семидесятые. «Именно в эту пору, когда Хемингуэй завоевал журналы и издательства, сцену и кинематограф, русское общество начало охладевать к своему кумиру. Любовь к нему перестала быть личной, интимной, полузапретной. Она стала общей, дозволенной, массовой, а это ли не верный признак угасания чувств?»
Рецензия вышла под заглавием «Папа и блудные дети» и заканчивалась ностальгически: «Хемингуэй был кумиром, а любовь или хотя бы благодарность к развенчанному кумиру требует от нас известной доли благородства, поэтому главная ценность книги Раисы Орловой именно в том, что она пробуждает добрые чувства в тех из нас, кто ещё способен на это».
Эрнест Хемингуэй – действительно знаковый автор, которым вдохновлялись и будут вдохновляться как простые люди, так и писатели, поэты, люди искусства. Егор Аполлонов – как раз из тех, кто, вдохновившись творчеством американского прозаика, начал свой путь на поприще литературы и уже добился определённых высот. На его канале «Хемингуэй позвонит» можно найти не только рецензии на книги, но и приглашения на мероприятия, посвящённые литературному мастерству, и, вообще, всё самое интересное из мира литературы.
Сейчас Егор развивает новый проект – канал "Фрида пишет". Это дневник Фриды Кало, великолепной художницы, ставшей символом воли и феминизма. Слова о безграничной любви, отчаянии и одиночестве. Слова о воле, несокрушимости и стремлении жить. Обещаю, вы найдёте здесь вдохновение!
#довлатов
Если американская проза для шестидесятников безоговорочно брала золото в литературном марафоне, то первым из первых, конечно, оказывался Эрнест Хемингуэй. Кумир целой эпохи, папа Хэм. Автор книги собственной жизни с войной, корридой, охотой и путешествиями. С настоящей любовью и жирной свинцовой точкой в конце.
Из книги «Мир советского человека» уже знакомых нам Вайля и Гениса: «Главным американцем в советской истории был писатель Эрнест Хемингуэй. Только в его книгах советские читатели нашли идеалы, сформировавшие мировоззрение целого поколения. Стиль его прозы определил стиль шестидесятников».
Теперь к Довлатову. Одна из глав «Невидимой книги» начинается так: «1960 год. Новая творческая волна. Рассказы, пошлые до изумления. Тема – одиночество. Неизменный антураж – вечеринка. Выпирающие рёбра подтекста. Хемингуэй как идеал литературный и человеческий».
В общем, действительно, имел место бурный и драматический роман между русским обществом и великим американским писателем, развивавшийся по формуле, обозначенной Довлатовым в рецензии на книгу Раисы Орловой «Хемингуэй в России»: открытие в тридцатые годы – опала в сороковые – реабилитация и романтическая любовь в шестидесятые – угасание «романа» в семидесятые. «Именно в эту пору, когда Хемингуэй завоевал журналы и издательства, сцену и кинематограф, русское общество начало охладевать к своему кумиру. Любовь к нему перестала быть личной, интимной, полузапретной. Она стала общей, дозволенной, массовой, а это ли не верный признак угасания чувств?»
Рецензия вышла под заглавием «Папа и блудные дети» и заканчивалась ностальгически: «Хемингуэй был кумиром, а любовь или хотя бы благодарность к развенчанному кумиру требует от нас известной доли благородства, поэтому главная ценность книги Раисы Орловой именно в том, что она пробуждает добрые чувства в тех из нас, кто ещё способен на это».
Эрнест Хемингуэй – действительно знаковый автор, которым вдохновлялись и будут вдохновляться как простые люди, так и писатели, поэты, люди искусства. Егор Аполлонов – как раз из тех, кто, вдохновившись творчеством американского прозаика, начал свой путь на поприще литературы и уже добился определённых высот. На его канале «Хемингуэй позвонит» можно найти не только рецензии на книги, но и приглашения на мероприятия, посвящённые литературному мастерству, и, вообще, всё самое интересное из мира литературы.
Сейчас Егор развивает новый проект – канал "Фрида пишет". Это дневник Фриды Кало, великолепной художницы, ставшей символом воли и феминизма. Слова о безграничной любви, отчаянии и одиночестве. Слова о воле, несокрушимости и стремлении жить. Обещаю, вы найдёте здесь вдохновение!
#довлатов
👍2
Золотая полка Довлатова
Мне кажется, список – это отдельный литературный жанр в духе модернизма. Итак, представляем вашему вниманию список чтения Сергея Довлатова.
#довлатов
Мне кажется, список – это отдельный литературный жанр в духе модернизма. Итак, представляем вашему вниманию список чтения Сергея Довлатова.
#довлатов
👍2
Ад – это мы сами
«Он исчез с улицы, потому что загремел в армию. Вернулся оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде» – вспоминал Иосиф Бродский.
Свиток рассказов – «Зона» – рукопись, благодаря которой Сергей Донатович стал известен в кругу диссидентской литературы. На самом деле, это произведение окончательно сложилось уже после смерти автора. Книга-росток, по сути, превратилась в книгу-итог.
Довлатов три года отслужил во внутренних войсках в охране исправительных колоний в Коми. Итогом службы стали «Записки надзирателя» (первый вариант названия), написанные в два слоя и напечатанные разными шрифтами. Алихановские истории – прямым, довлатовские комментарии – курсивом.
Кажется, после Шаламова и Солженицына лагерная тема должна быть исчерпана, а тезису «Лагерь – это ад» возведён постамент, но Довлатов был не согласен. «Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключёнными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролёрами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации.
По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключённый годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы».
Ад – это другие? «По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами». Короче, «Зона» – мужская книга, в которой всё подчинено формуле: кровь + коктейль из кортизола и норадреналина + самогон и женщины.
#довлатов
«Он исчез с улицы, потому что загремел в армию. Вернулся оттуда, как Толстой из Крыма, со свитком рассказов и некоторой ошеломлённостью во взгляде» – вспоминал Иосиф Бродский.
Свиток рассказов – «Зона» – рукопись, благодаря которой Сергей Донатович стал известен в кругу диссидентской литературы. На самом деле, это произведение окончательно сложилось уже после смерти автора. Книга-росток, по сути, превратилась в книгу-итог.
Довлатов три года отслужил во внутренних войсках в охране исправительных колоний в Коми. Итогом службы стали «Записки надзирателя» (первый вариант названия), написанные в два слоя и напечатанные разными шрифтами. Алихановские истории – прямым, довлатовские комментарии – курсивом.
Кажется, после Шаламова и Солженицына лагерная тема должна быть исчерпана, а тезису «Лагерь – это ад» возведён постамент, но Довлатов был не согласен. «Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключёнными и надзирателями. Между домушниками-рецидивистами и контролёрами производственной зоны. Между зеками-нарядчиками и чинами лагерной администрации.
По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключённый годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы».
Ад – это другие? «По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами». Короче, «Зона» – мужская книга, в которой всё подчинено формуле: кровь + коктейль из кортизола и норадреналина + самогон и женщины.
#довлатов
👍4
Трудна дорога от правды к истине
«Как известно, в наших газетах только опечатки правдивы». После армейской каторги идёт журналистская. «Компромисс» – моя любимая книга у Довлатова – как и «Зона», написана двумя шрифтами. В ней автор якобы разбавляет свои газетные опусы рассказами о том, как оно было на самом деле.
Ведь Советская печать изображала не действительность, а то, какой должна быть действительность. По мнению партии, естественно. Журналисты писали не то, что видели и думали, а то, что требовали. Плюс симулировали страсть, покорность, наслаждение и делали вид, что верят в то, что породили их печатные машинки. Таково было советское двоемыслие.
Если в «Зоне» мы видели только два полюса, то «Компромисс» расширяет бестиарий. С верными слугами режима и диссидентами, думаю, всё понятно. А вот о внутренних эмигрантах в лице Эрика Буша стоит сказать пару слов. Это люди второй культуры, люди искусства, имеющие своё мнение и свою позицию, но зарабатывающие на жизнь тяжёлой физической работой.
Не могу не пересказать этот момент. В одной из глав «Компромисса» герой-рассказчик и Эрик Буш идут устраиваться кочегарами в котельную – местообитание вышеназванных внутренних эмигрантов. Контингент соответствующий: буддист, ищущий спокойствие в монастыре собственного духа; художник, работающий в традициях метафизического синтетизма, создающий цикл «Мёртвые истины» – короче, рисует тару (ящики, банки, чехлы); теоретик музыки, увлечённых политональными наложениями у Бриттена. Компания изображена с насмешливым сочувствием. Если не читали – советую.
Но это ещё не вишенка. Самый смак – в гневном монологе Буша: «Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным истокам... А тут?! Какие-то дзенбуддисты с метафизиками! Какие-то блядские политональные наложения! Короче, поехали домой!..»
#довлатов
«Как известно, в наших газетах только опечатки правдивы». После армейской каторги идёт журналистская. «Компромисс» – моя любимая книга у Довлатова – как и «Зона», написана двумя шрифтами. В ней автор якобы разбавляет свои газетные опусы рассказами о том, как оно было на самом деле.
Ведь Советская печать изображала не действительность, а то, какой должна быть действительность. По мнению партии, естественно. Журналисты писали не то, что видели и думали, а то, что требовали. Плюс симулировали страсть, покорность, наслаждение и делали вид, что верят в то, что породили их печатные машинки. Таково было советское двоемыслие.
Если в «Зоне» мы видели только два полюса, то «Компромисс» расширяет бестиарий. С верными слугами режима и диссидентами, думаю, всё понятно. А вот о внутренних эмигрантах в лице Эрика Буша стоит сказать пару слов. Это люди второй культуры, люди искусства, имеющие своё мнение и свою позицию, но зарабатывающие на жизнь тяжёлой физической работой.
Не могу не пересказать этот момент. В одной из глав «Компромисса» герой-рассказчик и Эрик Буш идут устраиваться кочегарами в котельную – местообитание вышеназванных внутренних эмигрантов. Контингент соответствующий: буддист, ищущий спокойствие в монастыре собственного духа; художник, работающий в традициях метафизического синтетизма, создающий цикл «Мёртвые истины» – короче, рисует тару (ящики, банки, чехлы); теоретик музыки, увлечённых политональными наложениями у Бриттена. Компания изображена с насмешливым сочувствием. Если не читали – советую.
Но это ещё не вишенка. Самый смак – в гневном монологе Буша: «Это не котельная! Это, извини меня, какая-то Сорбонна!.. Я мечтал погрузиться в гущу народной жизни. Окрепнуть морально и физически. Припасть к живительным истокам... А тут?! Какие-то дзенбуддисты с метафизиками! Какие-то блядские политональные наложения! Короче, поехали домой!..»
#довлатов
👍6❤3
Врать – по приказу и по привычке
Продолжим обзор советского бестиария. К верным слугам режима, диссидентам и внутренним эмигрантам добавляется огромное молчаливое большинство. То, с чьего молчаливого согласия происходят самые ужасные преступления. Простые, в общем-то, люди. Ходят на работу, ругаются с супругами. «Человек я самый обыкновенный, хотя не скрою, работу люблю и в коллективе меня уважают».
Есть и пятый тип людей – это те, что между сторонниками режима и диссидентами. Они не принимают систему, но вынуждены ей служить. Они упираются, внутреннее отстраняются, но идут на сделку с теми, кто имеет власть, потому что иначе не могут. Так сложились обстоятельства. «Компромисс» – именно о таких людях.
Из писем диссидентского писателя, Виталия Сёмина: «Человек, не вступающий в компромиссы – монстр. Есть только один способ избегнуть компромисса – принудить к нему другого. Компромисс признаёт, что мир сложен, что самоограничение – единственный способ сохранить его приемлемым для всех. Тирания и лицедейство – это лишь два способа обойтись без компромиссов».
Чем является компромисс в одноимённой книге? Мелкой подлостью, низостью, формой тирании. В настоящем компромиссе на уступки идут обе стороны. В довлатовской книге на месте оппонента – государственная махина, под которую человек вынужден прогибаться. Он отступает перед железным катком безличной силы.
В парадигме подобной моральной мягкости изображено большинство героев произведения. Они рассказывают о встречах с интересными людьми, но мечтают о заграничных шмотках, ругают начальство, но выполняют идиотские задания, говорят о творческой свободе, но ждут характеристику для поездки в ГДР. Короче – врут. По приказу и по привычке.
Ещё одна сочная цитата: «– Мы даём вам шанс исправиться. Идите на завод. Проявите себя на тяжёлой физической работе. Станьте рабкором. Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь…
– Да за подлинную жизнь вы меня без суда расстреляете!»
#довлатов
Продолжим обзор советского бестиария. К верным слугам режима, диссидентам и внутренним эмигрантам добавляется огромное молчаливое большинство. То, с чьего молчаливого согласия происходят самые ужасные преступления. Простые, в общем-то, люди. Ходят на работу, ругаются с супругами. «Человек я самый обыкновенный, хотя не скрою, работу люблю и в коллективе меня уважают».
Есть и пятый тип людей – это те, что между сторонниками режима и диссидентами. Они не принимают систему, но вынуждены ей служить. Они упираются, внутреннее отстраняются, но идут на сделку с теми, кто имеет власть, потому что иначе не могут. Так сложились обстоятельства. «Компромисс» – именно о таких людях.
Из писем диссидентского писателя, Виталия Сёмина: «Человек, не вступающий в компромиссы – монстр. Есть только один способ избегнуть компромисса – принудить к нему другого. Компромисс признаёт, что мир сложен, что самоограничение – единственный способ сохранить его приемлемым для всех. Тирания и лицедейство – это лишь два способа обойтись без компромиссов».
Чем является компромисс в одноимённой книге? Мелкой подлостью, низостью, формой тирании. В настоящем компромиссе на уступки идут обе стороны. В довлатовской книге на месте оппонента – государственная махина, под которую человек вынужден прогибаться. Он отступает перед железным катком безличной силы.
В парадигме подобной моральной мягкости изображено большинство героев произведения. Они рассказывают о встречах с интересными людьми, но мечтают о заграничных шмотках, ругают начальство, но выполняют идиотские задания, говорят о творческой свободе, но ждут характеристику для поездки в ГДР. Короче – врут. По приказу и по привычке.
Ещё одна сочная цитата: «– Мы даём вам шанс исправиться. Идите на завод. Проявите себя на тяжёлой физической работе. Станьте рабкором. Отражайте в своих корреспонденциях подлинную жизнь…
– Да за подлинную жизнь вы меня без суда расстреляете!»
#довлатов
👍3