Неожиданный преемник Платонова

Такое настроение сегодня было — открыл Платонова. И сразу захотелось ругаться: почему никто раньше не заставил меня прочитать хотя бы строчку этого писателя? Это ведь чудо какое-то.

«Котлован»:
В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с небольшого механического завода, где он добывал средства для своего существования.

«Чевенгур»:
Захар Павлович остался в деревне один — ему понравилось безлюдье. Но жил он больше в лесу, в землянке с одним бобылем, питаясь наваром трав, пользу которых заранее изучил бобыль.

Знаменитая избыточность Платонова: бесконечные уточнения, нагромождения сущностей, косноязычие и канцеляризм — всё то, что опытный редактор-столяр выпиливает из фанеры текста. Всё то, что создаёт магию этого писателя.

И вы уж меня простите, но я знаю рэпера, который иногда и наверняка несознательно подражает Платонову в деле избыточности.

Это Guf.

«Мимо облав»:
Если подумать от противного:
Не дай бог меня тормознут —
и это уже не административное
наказание,
а уголовное.

В треке лирический герой садится пьяным за руль (осуждаю!) и справедливо опасается, что его остановят гаишники. Из этого контекста явно следует, что после слов «не административное» будет «наказание». Согласитесь, здесь напрашивается эллипсис — слово легко пропускается, да и рифма уже есть!

Нет, Guf уточняет: не административное наказание. А затем бьёт в живот ещё одним уточнением: не административное наказание, а уголовное.

И знаете, это так плохо, что хорошее некуда.
#ремарки

Заметался пожар голубой...

Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Был я весь — как запущенный сад,
Был на женщин и зелие падкий.
Разонравилось пить и плясать
И терять свою жизнь без оглядки.

Мне бы только смотреть на тебя,
Видеть глаз злато-карий омут,
И чтоб, прошлое не любя,
Ты уйти не смогла к другому.

Поступь нежная, легкий стан,
Если б знала ты сердцем упорным,
Как умеет любить хулиган,
Как умеет он быть покорным.

Я б навеки забыл кабаки
И стихи бы писать забросил,
Только б тонко касаться руки
И волос твоих цветом в осень.

Я б навеки пошел за тобой
Хоть в свои, хоть в чужие дали...
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.

Сергей #Есенин, 1923 год

Заголовки-айсберги

Вообразите: всю свою корпоративную жизнь вы дружите со Славой. Пьёте кофе, обсуждаете решения начальства и даже пару раз играли за одну команду в квиз на корпоративе. А потом выясняется, что Слава — не Вячеслав, не Святослав, а Ярослав.

С книгами тоже так бывает. Допустим, школьная поэма Лермонтова «Песня о купце Калашникове» на самом деле называется «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова».

Сокращённое название вполне логично, ведь главный герой произведения — именно Калашников. Но и оригинальный порядок персонажей в заглавии неслучаен. Лермонтов стилизует произведение под народную песню времён Ивана Грозного. Поэтому герои в заголовке расположены согласно статусу — от высшего к низшему.

Среди заголовков есть и другие айсберги.

«Путешествие Гулливера» Джонатана Свифта на самом деле называется «Путешествия в некоторые отдалённые страны мира в четырёх частях: сочинение Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а затем капитана нескольких кораблей».

«Робинзон Крузо» Даниэля Дефо при полном параде — это «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб; с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

Кроме обритых заголовков, есть у этих книг и другое сходство: и «Гулливера», и «Крузо» мы ассоциируем с детской литературой. И скорее всего, вы читали именно сокращённую, адаптированную версию этих знаковых романов.

На всё воля редактора

Однажды Иван Тургенев — классик, маэстро, величина — пришёл в «Вестник Европы», чтобы напечатать новую повесть. Редактор М.М. Стасюлевич взглянул на заглавие рукописи и сказал:

— Вань, ну ты совсем дурак?

Тургенев ответил: ящерица. Тургенев недовольно промолчал и согласился изменить заголовок, чтобы повесть скорее напечатали. Так, «После смерти» превратилось в «Клару Милич».

Но в истории русской литературы были не только редакторы-самодуры. Для рассказа того же Тургенева Некрасов, не только поэт, но и издатель журнала «Современник», придумал отличный заголовок — «Певцы». А изначально рукопись носила гордое имя «Притынный кабачок».

Видите, авторский вариант названия не всегда лучший.

Не кто, а где: потерянный заголовок романа Достоевского

Удивительна литературная география России. Неширокие улочки, стыдливо втискивающиеся между богатыми домами чиновников, города N, центральная площадь Калинова, где никогда не будет часов, тяжёлый лошадиный запах Скотопригоньевска, славная история города Глупова, наконец.

А главный герой романа Достоевского «Игрок» приезжает в немецкий Рулетенбург. И именно так, по замыслу Фёдора Михайловича, должно было называться произведение о губительной страсти к азартным играм. Вмешался издатель Стелловский — Достоевский послушался и изменил заголовок.

«Рулетенбург», признаться, в качестве заглавия мне нравится больше. Сразу заметен масштаб: целый город греха!

2 главных вопроса литературы

Вся литература эксплуатирует один сюжет. Привет товарищу Кэмпбеллу. Но, как по мне, этот сюжет — жизнь, а значит, пусть все книги рассказывают одну историю, их вариаций, инвариантов, бесконечное множество.

И ещё одно сальто: большинство вариаций упираются в 2 вопроса: кто? и где?

Взять хоть Гомера.
Кто? Одиссей, «Одиссея».
Где? В Трое (Илионе). «Иллиада».

Большинство произведений, какую эпоху ни возьми, тяготеют к корням. А потому любой список литературы украшают стройные ряды антропонимов («Гамлет», «Евгений Онегин», «Мастер и Маргарита») и хронотопов («После бала», «Накануне», «Чистый понедельник»).

В России за 20 лет меняется всё, а за 200 лет — ничего

За что режут заглавия

Заголовки нередко менялись по требованию цензуры. Вспомним пару историй.

«Мёртвые души» Гоголя забраковали, потому что, с точки зрения христианства, душа бессмертна, а упоминание ревизских душ — антигосударственное высказывание. Впрочем, когда цензоры разобрались, что Николай Васильевич не покушается ни на первое, ни на второе, позволили произведению увидеть свет. Первое издание вышло с заголовком «Похождения Чичикова, или Мёртвые души».

Солженицын хотел назвать историю об Иване Денисовиче «Щ-854» с подзаголовком «Один день одного зэка». Твардовский, главный редактор журнала «Новый мир», предложил более литературный и безопасный заголовок — «Один день Ивана Денисовича». Именно его в итоге одобрил Хрущев для публикации.

Другой кейс Солженицына: «Матрёнин двор» изначально имел другой заголовок, «Не стоит село без праведника». Изменение произошло тоже по инициативе Твардовского и тоже было нацелено на то, чтобы избежать цензуры.

Как считаете, советская цензура действительно бы не пропустила «Не стоит село без праведника»?

Судите строго

Я записал видео по результатам исследования 10 000 заголовков. Говорящая голова, весёлые картинки, поразительные истории.

Раз вы здесь, то, может быть, вам будет интересно взглянуть на литературу под новым, техническим углом.

На ваш строгий суд — смотреть на Ютуб.

Буду рад любой обратной связи — в комментариях здесь и там, а также в личные сообщения.

Это было труднее, чем я думал. Спасибо!

Запрещено много говорить

Это из письма Чехова, разумеется, вырвано из контекста.

Проверка связи. У вас работает телеграм?

Мужчина и мальчик, умница и калека

«поэт, чувствующий подспудные силы, движущие миром»,

«умница с удивительной памятью»,

«книгочей», «исследователь», «эгоцентрик»,

«честолюбец — цепкий, стремящийся укрепиться в жизни, вырваться к славе, бессмертию»,

«жалкий, злой калека, непоправимо раздавленная душа»,

«маленький беззащитный мальчик, жаждущий тепла»,

«настоящий мужчина»

Догадываетесь, о ком это?

Из книги Сиротинской «Мой друг Варлам Шаламов»