ig: @buriedchild.labs 🎮

Каин 🙏

В лишний раз убедилась, что рисовать что-то ниже шеи и без одежды — это какое-то бесконечное страшное дрочево

#кр #снр

Архитектура, которая пережила человека 😭☺️

Последние ~полтора месяца мой аутизм со вкусом Эдуарда Кичигина: в поиске архитектурных референсов я познакомилась с мангой «Blame!». Были мысли, что это что-то совсем нишевое и душное, но меня цепанул визуал и общие точки с тем, над чем я сама сейчас работаю, поэтому стала почитывать дальше.

Довольно быстро стало понятно, что в работе есть какое-то очень специфическое ощущение пространства. Знакомое, но трудно формулируемое. Это же чувство всплывает в совсем других местах — в разговорах про гигахрущ, в образах городов вроде реального Коулуна или вымышленного Найт Сити. Тут не про совпадение форм и не про заимствования, а про повторяющееся состояние, когда архитектура вдруг перестает ощущаться как продолжение человека.

В 20 веке внезапно архитектура начала мечтать о жизни. Не в метафорическом смысле, а почти буквально.

Японские архитекторы 60-х (те, кого позже назовут метаболистами) предложили мыслить город как организм, как процесс: растущий, обновляющийся, способный заменять свои части, как человеческое тело со временем заменяет клетки.

Проекты выглядели как нечто промежуточное между городом и машиной: гигантские каркасы, к которым крепятся жилые модули, структуры, уходящие в море, линии, которые могут продолжаться бесконечно.

Это была архитектура без финала, но пока архитектура для человека. В идее чувствовалась наивная уверенность: если сделать систему гибкой, она сможет подстроиться под жизнь. Если город будет расти, он не устареет. То есть, буквально, город как живое тело, архитектура как метаболизм.

В этой метафоре уже было напряжение, потому что организм живет по своим законам, и растет он не потому, что это красиво или удобно, а потому что должен. Он подчиняется внутренней логике, а не внешнему взгляду. Так и возникает вполне закономерный тревожный вопрос: что, если архитектура действительно перестанет нуждаться в человеке?

В «Blame!» это и произошло. Не осталось следов утопии, только ее механика: мегаструктура растет, как и должна была расти в проектах метаболистов, но теперь это рост без цели. Каркасы, пролеты, бесконечные уровни, пустоты. Все устроено так, будто когда-то здесь была функция, но она исчезла, а форма осталась.

Человек в этом мире не пользователь и не центр, а случайность, шум. От этого и становится не по себе, потому что это не враждебность, а равнодушие.

Само собой я вспомнила про гигахрущ. Он в этом ряду кажется гораздо ближе и безопаснее по понятным причинам. Там нет механизации, просто нечто, доведенное до абсурда, однако логика удивительно похожа.

Если метаболисты хотели, чтобы город рос, то модернизм хотел, чтобы он повторялся: стандартизация, типовые секции, тиражируемые квартиры. Идея была в эффективности, в доступности, в том, чтобы дать жилье как можно большему числу людей. Но повторение тоже имеет свою инерцию, в какой-то момент различие исчезает. Любая часть заменяема. Любой человек вписывается в любую ячейку.

В Найт Сити все еще есть субъект. Более того, здесь его слишком много: это мир, который буквально кричит о человеческом присутствии. Но если смотреть на архитектуру, становится ясно, что она тоже устроена не вокруг человека 🤓

Небоскребы поднимаются вверх как новые хребты города, внизу — плотная, перегруженная ткань улиц. Пространство становится вертикальной иерархией. Человек не исчезает, но циркулирует: работает, потребляет, пытается подняться выше. Архитектура не игнорирует его — она его перерабатывает.

Во всех трех случаях происходит один и тот же сдвиг, только на разных стадиях: сначала архитектура становится процессом, затем системой, а после — средой, которая не нуждается в объяснении.

Иронично, что все это начинается с надежды на что-то более гибкое, умное, живое, но у любой системы есть инерция. Если она начинает работать — она продолжает работать, и тогда вопрос уже не в том, как ее построить,
а в том, остановится ли она вообще 🤷‍♀️

Blame говорит, что не остановится. Гигахрущ, что уже не остановилась. Найт Сити, что ей это просто невыгодно.

Эдуард Кичигин лайк подписка 😍🙈

👾 На ад Данте мы почти неизбежно смотрим через оптику Гюстава Доре. Его иллюстрации к Божественной комедии стали не просто визуальным сопровождением текста, а канонической интерпретацией, закрепившейся в европейской культуре.

С академической точки зрения Доре работает на пересечении романтизма и массовой книжной графики XIX века. Его задача — не буквальная иллюстрация, а интерпретация текста через визуальную драматургию. Именно поэтому его изображения часто воспринимаются как «более реальные», чем сам текст: он переводит метафору в зрительный опыт.

👾 Технически его работы связаны с ксилографией — гравюрой на дереве. Однако важно понимать производственный процесс: Доре создает оригинальные рисунки, а затем команда профессиональных резчиков переносит их на доски для печати. Такая практика позволяла тиражировать изображения в массовых изданиях и сыграла ключевую роль в популяризации его визуального языка. При этом сложность его штриховки требовала исключительной точности: малейшая потеря градации разрушала светотеневую модель.

Светотень — центральный инструмент Доре. Он использует предельно контрастную систему, близкую к тенебризму: фигуры буквально «вырываются» из глубокой тьмы. Это достигается за счет плотной перекрестной штриховки и варьирования толщины и направления линий. В результате возникает эффект почти живописной глубины в рамках черно-белой графики. Именно эта способность создавать иллюзию объема и пространства считается одной из причин его исключительного влияния в книжной иллюстрации XIX века.

Композиционно Доре строит пространство как грандиозную сцену. Он активно использует резкие диагонали (эффект падения, катастрофы), масштабные вертикали (бездна, скалы) и многоплановость с уходом в бесконечность.

👾Такое построение формирует ощущение космического масштаба: ад у Доре почти бесконечная структура.

Тела часто теряют индивидуальность, превращаются в массы или ритмические группы. Прием визуально поддерживает идею Данте о растворении личности в грехе и наказании. При этом анатомическая проработка остается точной, что усиливает телесность страдания — характерную черту романтической эстетики.

👾 Таким образом, Доре формирует устойчивый визуальный код. Его графика превращает литературную структуру в зримую реальность, и именно поэтому до сих пор, говоря об аде, мы во многом воспроизводим не только текст Данте, но и его образ, закрепленный в гравюре.