Сегодня в «Бергхайне» удивительная ночь — дело даже не в скриллексе, без которого вполне можно обойтись, а в Arca (совершенно непонятно, как будет выглядеть этот сет в 4 утра в главном зале) и в Yves Tumor и Doss в панорама-баре. То есть в плане не обычная бергхайновская пиздячка, а музыка-музыка.

Не мы одни такие умные, бергхайн будет переполнен. Как зайти? Кажется, что нужно подгребать к 9 (запускать будут с 10), настраиваться на постоять часа полтора и на то, что не войдешь (процентов 70 будут отсеивать точно). Сегодня лучше не выпендриваться и надевать одежду, в которой вам очень комфортно и естественно — так шансов больше. Надо попробовать, короче.

Осторожнее с поездками на выходных — берлинские Запад и Восток по сути разорваны. Кольцо ремонтируется, сбаны не ходят от Зоо к Хбф, плюс u7 тоже не фурычит. Это ж надо так додуматься сделать — до понедельника у нас снова берлинская стена, на весь город осталась только жалкая линия u2. (Это я еду в Бергхайн и злюсь).

Сегодня в Köpi (это знаменитый огромный сквот чудом сохранившийся) прекрасный подвальный рейв с 00:00. С 0 до 2 знаменитый в узких кругах диджей Кобзев, очень рекомендую. Там ни дресс-кода, ни фейсконтроля, красота и панк.

Красиво. (Карта Восточного Берлина 1988)

Сегодня должны были записывать «Канцлер и Бергхайн», но Алекс заболел, вместо голоса что-то хрипит через кашель. Он все равно хочет записаться — как я его понял, на языке жестов или выпив бутылку перцовой водки, но, мне кажется, все переживут, если мы выпустимся на пару дней позже. Напишите ему что-то хорошее, а то он нервничает.

Активистки «Последнего поколения» расписали (ну, попытались) ведомство федерального канцлера надписями «Олаф лжет» нашей любимой оранжевой краской. Сотрудники безопасности в штатском применили силу, много задержаний.

Когда слышишь о том, как нынешний консервативный мэр Берлина Вегнер стремится привезти в город Олимпиаду-2036, хочется сказать: позвольте, такое уже было. В начале девяностых был мэр от ХДС Эберхард Дипген, был берлинский хайп и берлинский пузырь недвижимости, шли разговоры о том, что в Берлин в течение нескольких лет переселятся миллионы человек, инвесторы скупали оптом берлинские пустыри и строили там офисные здания (рынок рухнет в начале нулевых, и участвовавшие в спекуляциях городские власти загонят Берлин в долги, из которых он только сейчас начинает выбираться).

Но тогда, в начале девяностых, нарисовали упоротого желтого медведя (люблю его!) и вступили в гонку за Олимпиадой-2000. Город выглядел как после войны, там еще не научились получать арендную плату от жильцов захваченных домов, противники Олимпиады выпускали видеоролики, где угрожали встретить туристов камнем по голове, и в 1993 году Берлин опозорился, заняв лишь четвертое место из пяти — чуть-чуть обогнал Стамбул. Олимпиада уехала в Сидней.

Вчера у мэрии была политическая акция за сохранение темпельхофского поля, на краях которого хотят построить общежития для беженцев (если строишь временные общаги, не нужно согласия районных властей и местных жителей, которые, понятно, такого согласия не дадут).

Это общая для Берлина практика торгов городских и районных властей: соглашайтесь по доброй воле строить дома, или мы это место используем для беженцев — и вас не спросим. Но я даже не об этом: на акцию притащили деревянного «троянского коня» — и как же круто он сделан (вот тут видно).

В этом большая особенность берлинских протестов и всяких низовых инициатив: тут люди реально многое умеют делать руками, особенно из говна и палок. Это объясняет, почему берлинские клубы, выросшие из таких низовых инициатив, выглядят именно так как выглядят и сколочены по сути из реек (если ветер подует, «киткат» точно снесет). Пожелаем здоровья всем этим хмурым чувакам с молотками, они построили нам классный город на руинах кайзеровской индустрии.

Мой дом в Шарлоттенбурге. Живу в нем 10 лет — за это время, кажется, второе политическое высказывание на его стенах (да, это не Нойкельн). В первый раз, года три назад, постарались антиваксеры.

(Не думаю, что эта надпись доживет до утра).

На самом деле чувствую себя такой собакой (юмор категории бэ).

Берлин, помните на «Диком диско» вас на входе встречал вежливый красавчик? Это Сева, актер и музыкант, завтра у него показ антивоенного мюзикла «War baby dreams», где американские реалии 60-ых соединены с сами знаете чем из современности — вообще Сева с гитарой это очень хорошо. Приходите.

Обнаружил, что в Берлин приехало поколение, не видевшее знаменитую рекламу берлинской транспортной компании BVG — она родилась из мемчика, но, редкое дело, переросла мемчик, глубже и интереснее.

«Is mir egal» («да мне пофиг») поет контролер, которому главное, чтобы ты был с билетом, а в остальном делай в вагоне, что хочешь — у BVG не было (да и сейчас нет) ресурсов наводить порядок и что-то контролировать, поездка в метро продается как творческое пространство для индивидуального шоу (и такие шоу мы видим ежедневно). Реклама вышла в 2015 году, ее автор, Казим Акбога, на невероятной харизме которого все держится, покончил с собой в 2017-ом.

https://youtu.be/YEYim54pJ00?si=heutSni394krRPQA

Алекс более-менее пришел в себя, постараемся сегодня записать выпуск «Канцлера и Бергхайна» (который должен был выйти еще в прошлую пятницу). Вдруг вопросики есть, пишите!

Вчера сходил наконец на нашумевшую выставку Мунка, которая на удивление хороша и разнообразна — и даже хорошо, что без «Крика». Последний зал — как полагается, интерактивный «сделай сам», предлагающий самому порисовать, обычно там листы бумаги всюду раскиданы и бегают измазанные краской дети. Но тут организаторы решили повыпендриваться: стоит огромный стол, а на нем пара десятков веревок разных цветов и размеров. Выглядит все это, мягко говоря, кинки. Вокруг стола стоят озадаченные, но заинтересованные взрослые, кто-то эти веревки себе на руку наматывает, кто-то осторожно стол хлестает.

Подбегает смотрительница и раздраженным тоном говорит: используйте эти веревки как краски или карандаши, типа можно на полу выкладывать разные фигуры. Видно, что она устала объяснять концепцию берлинским придуркам. Но выкладывать фигуры, честно говоря, не хочется, а хочется чего-то непонятного. На полу тем временем какой-то пиздец происходит: папа дочку связывает. Ладно. Просто небольшая иллюстрация того, что некоторые вещи в берлинской реальности выглядят иначе, чем в придумавшей их голове, где веревки на полу похожи на краски, просто их еще и смывать не надо.

Но, с другой стороны, красиво получилось. Ведь прочитал же я на этой же выставке (я читаю тексты на стенах): «очередной роман Мунка закончился выстрелом из пистолета в его средний палец. Обстоятельства этого происшествия неизвестны до сих пор». Где любовь, там и боль.

Клуб Tresor, у которого оказывается есть собственный фонд, бесплатно обучает тех, кто хочет основать техно-клуб в немецкой провинции — при трогательном условии, что они не будут переезжать в Берлин, который не резиновый. Вот и ответ на вопрос, что сейчас делает Димитри Хегеман — абсолютная легенда, еще до падения стены основавший в кройцбергском подвале клуб Ufo, с которого начались все эти бесконечные мокрые подвалы, а после падения стены — Tresor на Потсдамер платц, с которого началось все остальное. И единственный Димитри, который оставил свой след в берлинской истории (то есть мой абсолютный кумир). Старик по-прежнему в теме (но почему-то ясно, что все ученики через полгода после курсов переползут в Берлин).

Если вы, как я, часто ездите по линии метро U2, то знаете вокзал Bülowstrasse — это железный красивый павильон высоко над улицей (метро в этой части — наземное) 1902 года постройки. Пока стояла Стена, этот участок U2 закрыли, а вокзал сдали в аренду турецким бизнесменам (это, конечно, был Западный Берлин), которые открыли в нем главный турецкий ресторан Германии Turkisher Basar (с большой эстрадной сценой). Восьмидесятые в Западном Берлине — время особой экономической зоны, серых схем и черного нала — на парковке теснились мерседесы, выступающим артистам совали крупные купюры во все складки одежды, так что они становились похожи на деревья, на сцене били тарелки и жгли дойчмарки. Это был какой-то невероятный легендарный угар, которого, возможно, не было в этом городе ни до, ни после — очевидцы закатывают глаза, как коты при мысли о сливках. После падения Стены сцену разобрали и снова пустили поезда — как и не было ничего. Но теперь, когда я еду через Бюловштрассе, не могу думать ни о чем другом, кроме того, что мы едем буквально сквозь сцену, где мужчины с накрашенными губами (была такая мода) и знаменитая «кёльнский соловей» Юксель Озказап пели как будто в последний раз.

Об этом периоде хорошо рассказывается в фильме «Любовь, дойчмарки и смерть», который вам от души рекомендую — лежит в медиатеке Arte.