В частности, он замечает, что «Лакан делает акцент на различии между верой и знанием. По его мнению, сила церкви заключается в ее понимании природы веры. Церковь знает, в чем заключается вера, и именно поэтому она "одержит триумф". По мнению Лакана, психоанализ работает в том же ключе, оперируя не объективными, а субъективными истинами, хотя и пытается подражать научному дискурсу».

Относительно самой же клиники он находит в ней определённые параллели, которые присутствуют и в духовном наставничестве, видя и в нём, и в анализе дисциплину слушания, функционирующую иначе, нежели то слушание, что дано нам в обыденном опыте. Нечто такое, о чём я сам говорил не так давно, – это слушание без поиска смысла, отсылающее к «третьему»:

«Лакан утверждает, что "Святой Дух — это приход означающего в мир". Эта символическая сфера отличается от непосредственного опыта индивида (воображаемого) и непостижимого, невыразимого аспекта опыта (реального). В лакановском анализе психоаналитик не слушает в традиционном терапевтическом смысле, то есть не пытается найти смысл или напрямую понять рассказ пациента».

То же касается и опыта реального, который дан непосредственно в моменты, когда анализант сталкивается с чем-то неописуемым, неуловимым, мистическим. Вспоминая текст Иоанна Креста «Тёмная ночь души», Мёрфи усматривает очевидные аналогии, видя в опыте реального переходный этап к более тесному единению с Божественным, где сама встреча с реальным в анализе может привести к новому, преобразующему пониманию себя.

В общем целом, Марк Мёрфи, будучи ещё молодым исследователем, мне видится весьма перспективным автором, к пути которого стоит присмотреться.

Воцерковление психоанализа продолжается.

Каприз/требование/Закон

Невозможно не заметить усиливающееся отцовское «нет!», которое ставит предел повседневности наслаждения. Вместе с тем возникает вопрос: в какой момент отцовское «нет!», отцовский Закон, имеет возможность превратиться из Закона в материнский каприз?

Точное место этого переливания света найти невозможно, но что можно с уверенностью сказать, так это то, что это место связано с переносом на отцовскую фигуру.

Ключевой динамикой здесь становится пресловутое падение отцовской фигуры. Если это падение происходит, то в таком случае её требование к соблюдению его закона, которое отличается от Имени Отца, не усваивается, оставаясь на уровне отца реальности, превращаясь в гротескное, некастрированное наслаждение Другого, который одним видится идеалом, у других вызывает зависть, требующую границ наслаждения уже самого отца, третьих эта фигура вообще не беспокоит, и это, похоже, и является позицией подавляющего большинства.

Зависти можно избежать в случае переноса. Как и показывает Фрейд в «Массовой психологии», происходит это посредством отождествления с фигурой лидера, а не посредством попыток встать на его место (как в случае зависти).

Иными словами, здесь с одной стороны выявляется перверсивная логика, уподобляющая просвечивающего инструментализации себя, с другой стороны – психотическая, требующая полного исчезновения этой фигуры. (На некоторых прогрессивных факультетах мне доводилось слышать достаточно комичные дискуссии о том, как нам стоит избавиться от фигуры отца в идеальном обществе, и сожаления о том, что это сделать невозможно).

(Отдельно скажу, что «перверсия» – слишком широкое понятие, и при желании его возможно применять к каждому и в любой ситуации, что означает в будущем необходимость пересмотра этого понятия.)

Другой стороной вопроса становится нехватка. То, как ловко господин способен укрывать свои недостатки, как ловко он способен превращать их в пространства переноса, любви и нехватки уже для своих подданных (к примеру, мотивировать их идти в окопы). Это отдельное искусство и талант, и, судя по многочисленным примерам современной политики, смею предположить, что дан он немногим.

Некто перестаёт быть воображаемым фаллосом в тот момент, когда материнское требование (вопреки Лакану я считаю, что это именно требование, а не желание) превращается в каприз, но это событие становится возможным только при условии заступления отцовской метафоры. Однако появление отцовской метафоры невозможно в том месте, где есть лишь сплошная теснота некастрированного наслаждения матери, чьим прототипом является тот самый Отец первобытной орды в мифе Фрейда.

Таким образом, мы говорим о двух отцах. Нет, на самом деле о трёх. Один — это тот самый некастрированный Отец орды, другой — это господин, отец реальности, и наконец третий — божественный, Имя Отца. (Если угодно: реальный, воображаемый, символический)

Всё это говорит о том, что Закон становится капризом в тот момент, когда дистанция между отцом реальности и Именем Отца становится слишком большой, когда отец реальности, говоря своё «нет!», начинает слишком сильно походить на не ведающего закона Отца орды.

Что делать? Кому это важно, те могут проторивать тропы, по которым найдёт себе путь подлинное Имя Отца. Совершать поступки в самом радикальном смысле, как это делала Антигона, настаивая на божественном Законе вместо закона земного. Этот путь опасен, и счастья он не принесёт, по крайней мере не в этой жизни, как не принёс он его и Антигоне.

Впрочем, никто не мешает, а даже, наоборот, упреждает вас, чтобы вы подобным не занимались, но подчиняться этому капризу/требованию/Закону (смотря кто из этих трёх мерцающих отцов вам явился) — дело ваше.

Когда замшелые психоаналитические концепции и понятия уже перестают возбуждать, на помощь всегда приходит какой-нибудь ранее непрочитанный текст Кьезы.

Так и в этот раз, в новом выпуске Лаканалии, в своей статье (на самом деле в выступлении в музее Фрейда, запись которого есть на ютубе*, где он похоже решил отныне являть себя столь же экспрессивно как и Лакан), он ловко увязывает тревогу, фундаментальный фантазм, unheimlich, passage a l'acte, указуя нам на то, что тревога, помимо прочего — это и ещё и про момент, когда субъект обнаруживает себя наблюдающим за собой в качестве объекта. Становясь пустотой. И только в этом смысле «тревога не без объекта».

Нечто столь очевидное, и казалось бы совершенно не новое, тем не менее, изложенное в иной перспективе приобретает новую проблематику.

*вселенски запрещённая террористическая организация

Несколько предварительных слов

Напомню фразу, которая меня когда-то давно задела, и, как видно, осталась со мной до сих пор. В одном из своих очередных видеовысказываний, посвящённом на этот раз Лакану, Александр Гельевич сказал, что тех людей, кто не знаком с психоанализом Лакана, будет очень легко обмануть, завести куда-то не туда, и даже высказал позицию, что тот, кто не знаком с Лаканом, не имеет права называть себя русским.

Всё это было уже очень давно, поэтому я решил поинтересоваться, насколько сам русский философ, придающий столь всеобъемлющее значение Лакану, увязывая его аж с национальностью (и ставя его, по сути, в один ряд с кем-то вроде Пушкина), сам знаком с Лаканом.

Для этого я обратился к статье «Лакан и "психоделический трампизм"», в которой непосредственно производится комментарий политических событий на основе психоаналитического инструментария, однако замечу, что меня совершенно не интересует, о чём именно статья, важно лишь то, как в ней используется сама психоаналитическая мысль.

Суть

С самой статьёй можете ознакомится сами, я лишь выделю некоторые моменты, что послужат примером осведомлённости лидера евразийской мысли о Лакане.

Для начала отмечу лишь, что в тексте фигурирует такое понятие, как «подсознание», от упоминания которого начинает корёжить любого мало-мальски знакомого с Фрейдом и Лаканом. Во-вторых, упоминаются такие вещи, как «система Воображаемого», да и само лакановское учение здесь также именуется «системой», словно речь идёт о каком-то немецком романтике XIX века или каком-нибудь всеми забытом советском учёном-шизофренике, что придумал универсальный ответ на все вопросы, но его проект был в последний момент загублен партией, а сам он расстрелян.

Большего оскорбления в адрес Лакана едва ли возможно придумать.

Наконец, поскольку мысль Александра Гельевича концентрируется вокруг Борромеева узла, то предлагаю ознакомиться непосредственно с самими примерами:

«Камала Харрис – представляет собой Символическое, отсюда ее странная речь, бесконечный ледяной и бессмысленный смех, ее сбивчивость, невнятность, выразительный жестюэль, всякий раз четко указывающий на что-то интуитивно понятное, но неопределимое. Камала Харрис – это фигура активного сновидения».

«Символическое сохраняет свои свойства, только оставаясь на уровне бессознательного, в стихии сна. Выходя на поверхность, оно тут же превращается в Воображаемое».

(То есть выползая «на поверхность» из своей норки «подсознания», символическое превращается (почему-то) в воображаемое.)

«И тут мы получаем интересную картину. Власть в руках Демпартии и близких к ней неоконов в правом секторе, делает их носителями Воображаемого, то есть глобалистского порядка. А прогрессизм как синоним Символического входит в противоречие с тоталитарностью, застывшей в демократах, бешено цепляющихся за власть».

(Если сильно задуматься, то из первого предложения даже можно вывести какую-то околоаналитическую мысль, но второе предложение, обозначающее противостояние символического тоталитарности, её обнуляет.)

Итог

Я сочувствую попыткам вписать мысль Лакана в какие-то привычные рамки, но в том-то и дело, что лакановская мысль всегда будет противиться попыткам вписать её в привычное. Убедительным примером обращения с ней как со знакомой системой являются приведённые выше высказывания, отождествляющие Камалу Харрис с символическим.
Это не так не потому, что Камала Харрис – это не символическое, это не так, поскольку данное высказывание вообще не из области психоанализа. Камала Харрис – это человек, а регистр психического, коим является символическое – это, прежде всего, измерение языка, в области которого субъект и чувствует себя как дома.

Психоанализ всегда будет сопротивляться и тем, кого Лакан называл олухами/прохиндеями (правые), и тем , кого он называл дураками (левые), при этом оставляя возможность использовать свой инструментарий и тем и другим. Поэтому если у вас (и у Александра Гельевича) есть желание ближе познакомиться с психоанализом Лакана, то могу предложить свой вводный курс, где помимо прочего поговорим и о политическом разрезе психоанализа.

Приём заявок заканчивается уже через неделю: https://sci-pop.eusp.org/lacan

Сновидение - это нейрослоп.

Небольшой комментарий к книге Катрин Малабу «The New Wounded. From Neurosis to Brain Damage»

Катрин Малабу предпринимает весьма важную попытку показать дыру в психоаналитической теории и практике — дыру размером с мозг.

Как бы оформил психоаналитическую теорию Фрейд, если бы он жил сегодня? Как бы выглядел психоанализ, если бы этот невролог, сбегавший с медицинского факультета, чтобы послушать предтечи феноменологии, обладал всеми теми знаниями, которые обрели за последние сто лет нейронауки?

Малабу отталкивается в своей книге от различных случаев людей, чья идентификация была радикально изменена травмой, связанной с повреждением мозга, травмой, которую невозможно вписать в психоаналитическое поле этиологии (Альцгеймер, эпилептический автоматизм, агнозия и анозогнозия и т.д.). На основе этих случаев Малабу производит противопоставление сексуальности, являющейся основным условием теории психоанализа (этиология, основанная на неврозах из самого субъекта, или даже неврозах, что появились экзогенным способом, но которые тем не менее не меняют кардинально личность субъекта), и церебральности (этиология, основанная на травме/болезнях мозга, что кардинально меняет субъекта), что становится определяющим фактором в нейронауках.

На основе этого противостояния двух этиологий Малабу приходит к выводу о том, что Фрейд, несмотря на то, что подходит вплотную к тому, чтобы обозначить нечто, располагающееся по ту сторону принципа удовольствия (навязчивое повторение и влечение смерти), тем не менее тут же сдаёт свои позиции и остаётся на стороне удовольствия, поскольку (согласно трактовке Малабу) Фрейд определяет влечение смерти как то, что стремится к поддержанию низкого уровня напряжения в психическом, роднящее его с представлением о гомеостазе, располагающемся на стороне принципа удовольствия.

Любой, кто хоть сколько-нибудь знаком с текстом «По ту сторону», знает, что навязчивое повторение — это и есть то, что не вписывается не только в опыт психоанализа, но и в опыт вообще (для этого оно и повторяется).

Фрейд, для того чтобы подчеркнуть, что навязчивое повторение и влечение смерти — это нечто действительно не вписывающееся, даже выдаёт нам такой принцип, как «принцип константности», как то, что ориентировано на поддержание психического напряжения на минимальном уровне, но не на упразднении этого уровня напряжения совсем.

Фрейд выделяет навязчивое повторение и следующее (в тексте) за ним влечение смерти как именно то, что как раз разрушает эту идиллическую историю о гомеостазе, в то время как Лакан (в более явном виде, чем у Фрейда) подчёркивает, что на самом деле любое влечение — это влечение смерти.

(К слову, на основе представлений о том, что Фрейд якобы отходит обратно в область принципа удовольствия, Малабу делает типичное заключение левака-активиста о том, что психоаналитики должны изменить себя: перестать быть проклятыми молчунами-фрустраторами, чья практика основана на переносе («мы живём в эпоху конца переноса»), посему психоаналитик должен стать субъектом страданий другого и страдать с этим другим в анализе подобно Ференци.)

Тем не менее, несмотря на это спорное теоретическое заключение, бесспорным остаётся то, что есть клиника, с которой психоанализ поделать ничего не может, и это и есть клиника, названная Малабу клиникой «новых травмированных».

Психоанализ, несмотря на то, что не ориентируется на онтологические вопросы, ими задаваться время от времени обязан, поэтому разобраться в этой ситуации непризнания психоанализом (особенно лакановским) церебральной этиологии болезней, при этом не потеряв себя, уподобившись очередному университетскому дискурсу, помогло бы привнесение в область теории разграничение двух полей реального, что не исключали бы события чуда.

Первый (без привязки к значимости) мог бы отвечать за уровень того, что обычно называют материальностью. Он бы касался тех определений реального, где сохраняется связь с телом, и прежде всего пространством (лалянг, наслаждение, «мужчина – не без фаллоса» и т.д.), в то время как вторым мог быть уровень реального как того, что рождается из самого символического — к примеру, из того же Слова Божия, что просветляет в субъекте тревогу.

Эти два поля реального сохраняют парадоксы как на уровне языка, так и на уровне Вещи, чьё происхождение невозможно без прикосновения.

База.

Бриваэль ле Погам

Цивилизацию создают не комментаторы, а творцы

Я хочу принести извинения от имени французов за то, что породили Французскую теорию (которая породила худшее из идеологических дерьма: воукизм).

Мы подарили миру Декарта, Паскаля, де Токвиля. А потом, в интеллектуальных руинах после-68-го, мы подарили Фуко, Деррида, Делёза. Трое блестящих мужчин, которые создали, в изяществе нашего языка, идеологическое оружие, которое сегодня парализует Запад.

Нужно понять, что они сделали. Фуко учил, что истины не существует, что есть только отношения власти, замаскированные под знание. Что наука, разум, справедливость, медицинское учреждение, школа, тюрьма, сексуальность — всё это лишь постановка доминирования. Деррида учил, что тексты не имеют стабильного смысла, что любой означающий скользит, что любое чтение — это предательство, что автор мёртв, а читатель правит. Делёз учил, что нужно предпочитать ризому дереву, номаду — оседлому, желание — закону, становление — бытию, различие — идентичности.

По отдельности это спорные тезисы. В комбинации, экспортированные, вульгаризированные, они образуют систему. И эта система — яд.

Потому что вот что произошло. Эти тексты, нечитабельные во Франции, пересекли Атлантику. Отделения Йеля, Беркли, Колумбии поглотили их в 80-е. Там они нашли почву, которой не было у нас: американский пуританзм, его расовая вина, его одержимость идентичностью. Французская теория вышла замуж за этот субстрат, и ребёнок этого брака зовётся wokизмом.

Джудит Батлер читает Фуко и изобретает перформативный гендер. Эдвард Саид читает Фуко и изобретает академический постколониализм. Кимберле Креншо наследует рамку и изобретает интерсекциональность. На каждом шагу матрица французская: истины нет, есть только власть, поэтому всякая иерархия подозрительна, всякое учреждение угнетает, всякая норма — насилие, всякая идентичность сконструирована и поэтому подлежит торгу, всякое большинство виновато.

Вот как трое парижских философов, которые, вероятно, никогда не представляли себе их практических последствий, предоставили программное обеспечение для эксплуатации целому поколению активистов, университетских бюрократов, кадровых директоров, журналистов, законодателей. Вот как мы получили цивилизацию, которая больше не знает, как сказать, является ли женщина женщиной, заслуживает ли её собственная история защиты, существует ли заслуга, отличима ли истина от мнения.

Это дерьмо по простой причине, и её нужно сказать спокойно. Цивилизация держится на трёх столпах: вере в то, что существует истина, доступная разуму, вере в то, что существует добро, отличное от зла, вере в то, что существует наследие, которое нужно передать. Французская теория принялась подрывать все три. Не из злобы. Из интеллектуальной игры, из fascination подозрением, из ненависти к буржуазии, которая их вскормила. Но результат налицо. Целое поколение научилось деконструировать и никогда не научилось конструировать. Целое поколение умеет подозревать и больше не умеет восхищаться. Целое поколение видит власть повсюду и красоту нигде.

Я извиняюсь, потому что мы, французы, несем особую ответственность. Это наш язык, наши университеты, наши издатели, наш престиж придали этому нигилизму его шикарную упаковку. Без легитимности Сорбонны и Венсена эти идеи никогда бы не пересекли океан. Мы экспортировали сомнение, как другие экспортируют оружие.

То, что строится сейчас, в Кремниевой долине, в лабораториях ИИ, в стартапах, в мастерских, во всех местах, где люди ещё создают вещи вместо того, чтобы их деконструировать, — это ответ. Цивилизацию перестраивают строители, а не комментаторы. Те, кто верит, что истина существует и стоит того, чтобы ей посвятить себя. Те, кто принимает иерархию прекрасного, истинного, доброго и не стыдится её передавать.

Так что простите. И за работу.

Отсюда