Завтра на Зимней школе в ЕУ с 15-00 по 17-00 в ауд. 429 будет проходить психоаналитическая секция по ленте Мёбиуса.

Конкретно я буду выступать с докладом по апофатической теологии (по преимуществу говоря о Майстере Экхарте), тору, и синтому, как событии богопознания, открывающего путь к жизни человека высокого рода.

Позже постараюсь оформить это всё в связный текст, а пока что предлагаю встретится на самой секции.

В своём докладе уделил внимание, прежде всего, тексту Экхарта «Об отрешённости» и 52 проповеди.

Оба этих текста говорят о возможности соединиться с Богом через потерю отождествлений, развоплощения и остановку всего, что могло бы быть связано с желанием. Даже молитва оказывается под запретом в связи с тем, что она предполагает в себе некое прошение. Вместо этого наивысшей добродетелью может быть только отрешённость как то, что привлекает к себе Бога как чистую простоту и ничто с наибольшей возможностью.

Все эти вещи недвусмысленно указывают на связь психоанализа с мистической традицией, которая видна не только здесь, но и в речи самого аналитика (в его негативных понятиях, в его попытках определить), а также в самом опыте субъекта, который в языке не кончается. Подобно традиционному духовному наставничеству, анализ — это дисциплина слушания.

Впрочем, это не обычное слушание, его можно назвать «апофатическим слушанием». Это слушание без стремления понять смысл. Во что вслушивается аналитик? В отрицаемое. Он слушает опосредованно, непрямо, обращая внимание на оговорки, паузы и несоответствия в речи человека, производя отрицание целостности анализанта, его катафатичности.

Согласно Фрейду, симптомы цветут, когда желание вытесняется; симптом развивается как форма замещения или компенсации удовлетворения, утраченного из-за вытесненного желания. Симптом — это продукт компромисса, который узнаётся нами не только в вытесненном, но и в той энергии, что затрачивается на его вытеснение..

Вопрос о незнании и неосведомлённости также занимает центральное место в опыте. Аналитика определяет его страсть к неосведомлённости, учёном незнании, о котором писал другой представитель немецкой мистики — Кузанский.

Прекратить анализ — значит прекратить движение к истине. Движение, которое, по сути, никогда не может прийти к завершению. Точно так же, как завершение комментария в процессе текстологической критики может быть лишь частичным завершением. Потому что всегда есть дополнительные значения, ожидающие раскрытия.

Как можно заметить, в этом невыразимом, ожидающем раскрытия, как и во многом другом, что было описано выше, психоанализ напрямую пересекается с апофатической традицией и мистикой. В ХХ семинаре Лакан скажет прямо: женское наслаждение, что характерно своим ускользанием из поля фалло-логоса связано с опытом мистиков.

Далее речь зашла о богопознании и синтоме, где я прежде всего ориентировался на текст Экхарта «О человеке высокого рода» и фрагменты, посвящённые любви и ступеням богопознания в тексте «О божественных именах» Дионисия, на чьих примерах оказывается несложно заметить структурное сходство синтома и высшей ступени богопознания, после которой и рождается «человек высокого рода».

Концовку доклада приведу так, как и озвучил её в моменте:

То, что предстаёт перед нами в более поздних работах Лакана, — это синтом как выражение Реального. Последнее не связано с означающим, а скорее радикально обессмысливает язык в противовес его бинарности, находя себя в области мистического. В этом смысле синтом связан с Единым. Предприятие невозможное без Имени Отца или его версии, его метафоры. Именно поэтому метафора — это любовь.

Загадка симптома таится в тревоге перед пределом, тревога же является маркером присутствия Вещи, отсюда и синтом как то, что рождается из вычета анализа из симптома.

Анализ, действуя негативно, действуя в невозможности полной выразимости, превышает познание известного в речи. Выходя за рамки простого отрицания или утверждения, пределом анализа, начерченным Лаканом, становится обретение нового существования, что позволяет получить откровение, дающее доступ к свершению прыжка из бесконечных повторений — в подлинность. Синтом и есть это подлинное здесь, приходящее на смену идолу в виде симптома.

Поэтому вместо простого повторения отрицания Вещи, как в апофатической теологии, психоанализ предлагает процесс «деноминации» или «снятия номинации», когда подступ к открытому по-новому определяет говорящего. С этой точки зрения, анализ, как и апофатическая теология, — это обращение не к известной сущности, а к неизвестной. Это радикальное обращение, которое предшествует знанию, заставляя подлинность предстать как то, что Марион называет «насыщенным феноменом».

Никакой дискурс не апофатичен полностью. Та же негативная теология предполагает наличие Бога, от отрицания имён и свойств Которого и отталкивается. Так же и психоанализ — это не бесконечная игра означающих с их отрицаниями, а ответ на явление абсолютного феномена, превосходящего категории открывшегося, и в этом навязчивом превосхождении нам и даётся дар одновременно обновления и укоренения.

Если первым аналитиком был Сократ, то своего первого анализанта в лице Августина аналитик дожидался восемьсот лет. О чём это говорит? И о чём говорит эта временная пропасть?

Возможно, о том, что именно господин порождает и раба, и знание для того, чтобы их преодолеть, а не наоборот, как нас пытаются уверить.

Преодолевая границы психоанализа

Несколько интуиций вслух.
Ни философия, ни богословие не могут сказать что-либо про бессознательное, или по крайней мере не могли этого сделать до его открытия одним неврологом. Тем не менее они почти всегда говорили о месте, которое заняло бессознательное. Место бессознательного было заказано уже давно.

Начиная с Платона душа в своём описании всегда имела троичную структуру, которую унаследовал и психоанализ, причём не только в двух троицах Фрейда (бессознательное — предсознательное — сознание, Оно — Я — Сверх-Я), этой же участи не избежал и Борромеев узел. Самым же важным является то, что начиная с описаний Платона душа всегда содержала в себе часть, что была причастна к универсальному, космосу, божественному.

Пришедшая позже христианская перспектива пытается объяснить присутствие божественной части души в земном теле и говорит о том, что между Творцом и творением, несмотря на всё их сущностное различие, имеется безусловное единство. Полем контакта становится Царство Божие, содержащееся в одной из (обычно) трёх частей души, позволяющее посредством созерцания пребывать в Боге, единиться с ним.

Так или иначе, будь то древнегреческая мысль или христианское богословие, речь постоянно идёт о некоем поле связи, которое даёт возможность примкнуть к чему-то вовне себя, к чему-то, что больше самого субъекта.

Здесь же можно было бы задаться вопросом, насколько это вообще уместно — отождествлять ту же разумную часть души, как у Аристотеля, или божественную «искру» Экхарта с бессознательным субъекта?

Объединяющим является это сущностное «вовне». Несмотря на все различия, я говорю о том, что бессознательное могло родиться только в христианской культуре, или вернее в её выхолощенной версии — секуляризме, и ни в какой другой.

Бессознательное, носящее даже в своём названии негативность, — это во многом апофатическая версия перечисленных полей диалога с чем-то находящимся вовне: космосом/универсумом/божественным.

Это утверждение неминуемо навлекает на себя стандартную христианскую критику психоанализа:
«…мистика, каковой она предстает в христианстве, глубже, чем любая психология, имеющая дело с личностью, с относительным Я, поскольку все они пытаются исследовать подсознательное, исходя из индивидуальности, но ничего не зная об абсолютном Я».

Разница в том, что это «вне» теперь причастно не к божественному, а в соответствии со временем, возводящим человека в ранг божества (Просвещение), — к самому субъекту, и проявляется оно не в контакте с ним, а наоборот, в тех местах, где встречаются разрывы: классические ошибки, очитки, паузы и т.д., короче говоря, местах, где складная история субъекта, связь, связывание даёт сбой.

Эти ошибки тоже «вовне» для субъекта, чужды и экстимны ему; в своём сбое они являются некими моментами не-контакта, связью с частью души, причастной к иному, к божественному, вместо профанного сознания.

Но к божественному или космосу они больше отношения не имеют, если, конечно, не вспоминать натурфилософское архаическое наследие Фрейда или какое-нибудь коллективное бессознательное Юнга.

Поэтому, когда в очередной раз задаётся вопрос о том, где располагается предел психоанализа, ответ всегда один и тот же: предел психоанализа всегда находится там, где он и обретает своё определение.

Выражаясь проще, главной теоретической границей психоанализа всегда является само бессознательное. Повторюсь, бессознательное — это и есть граница, его то и следует пересмотреть, и он будет пересмотрен психоанализом грядущих дней.

Наше представление о бессознательном, или о том, что мы так называем, не является конечным, поскольку у него есть начало, которое, как мне думается, помяло траву ещё в античности, но его история на этом не заканчивается, и если бессознательное является неким негативным выражением указанных выше частей души, то перемена в виде организации чего-то совершенно нового не должна заставить себя слишком долго ждать.

Небольшое объявление.

Наконец-то оформил вводный курс по Лакану на восемь встреч. Ориентировал его, прежде всего, на тех, кто интересовался Лаканом, но боялся к нему подходить ближе самостоятельно, оставаясь в лучшем случае где-нибудь на текстах Жижека. Речь пойдет как о ключевых теоретических концепциях Лакана, так и о случаях из практики.

Все подробности в посте и ссылках,
До встречи на курсе.

Вроде говорят о суверенитете, но что-то он всё больше напоминает ГУЛАГ.

В этом смысле утверждение ничем не отличается от отрицания в духе «вы думаете, что мне приснилась моя мать, но на самом деле это не так...»

Не хочу восклицать банальности

В этот раз хотел обратить ваше внимание на такого автора, как Марк Мёрфи. В отличие от того же Маркуса Паунда, чьи работы по совмещению теологии и лакановского психоанализа, по сути, ограничились книгой о травме (Theology, Psychoanalysis, Trauma), Марк Мёрфи идёт дальше, пытаясь не только совместить учение Иоанна Креста с психоанализом, но и активно пишет о мистическом опыте в целом и его связи с аналитической практикой.

Собственно, по самим названиям статей и недавно вышедшей книги, являющейся сборником статей, можно понять область его интересов:

The Return to the Mystical: Jacques Lacan, John of the Cross, and the Christian Tradition, The Mystical Speech of Lacan, Lacan and Spiritual Direction, Negativity in Psychoanalysis: Theory and Clinic, Apophatic Psychoanalysis: The Plenitude of the Negative.

В частности, он замечает, что «Лакан делает акцент на различии между верой и знанием. По его мнению, сила церкви заключается в ее понимании природы веры. Церковь знает, в чем заключается вера, и именно поэтому она "одержит триумф". По мнению Лакана, психоанализ работает в том же ключе, оперируя не объективными, а субъективными истинами, хотя и пытается подражать научному дискурсу».

Относительно самой же клиники он находит в ней определённые параллели, которые присутствуют и в духовном наставничестве, видя и в нём, и в анализе дисциплину слушания, функционирующую иначе, нежели то слушание, что дано нам в обыденном опыте. Нечто такое, о чём я сам говорил не так давно, – это слушание без поиска смысла, отсылающее к «третьему»:

«Лакан утверждает, что "Святой Дух — это приход означающего в мир". Эта символическая сфера отличается от непосредственного опыта индивида (воображаемого) и непостижимого, невыразимого аспекта опыта (реального). В лакановском анализе психоаналитик не слушает в традиционном терапевтическом смысле, то есть не пытается найти смысл или напрямую понять рассказ пациента».

То же касается и опыта реального, который дан непосредственно в моменты, когда анализант сталкивается с чем-то неописуемым, неуловимым, мистическим. Вспоминая текст Иоанна Креста «Тёмная ночь души», Мёрфи усматривает очевидные аналогии, видя в опыте реального переходный этап к более тесному единению с Божественным, где сама встреча с реальным в анализе может привести к новому, преобразующему пониманию себя.

В общем целом, Марк Мёрфи, будучи ещё молодым исследователем, мне видится весьма перспективным автором, к пути которого стоит присмотреться.

Воцерковление психоанализа продолжается.

Каприз/требование/Закон

Невозможно не заметить усиливающееся отцовское «нет!», которое ставит предел повседневности наслаждения. Вместе с тем возникает вопрос: в какой момент отцовское «нет!», отцовский Закон, имеет возможность превратиться из Закона в материнский каприз?

Точное место этого переливания света найти невозможно, но что можно с уверенностью сказать, так это то, что это место связано с переносом на отцовскую фигуру.

Ключевой динамикой здесь становится пресловутое падение отцовской фигуры. Если это падение происходит, то в таком случае её требование к соблюдению его закона, которое отличается от Имени Отца, не усваивается, оставаясь на уровне отца реальности, превращаясь в гротескное, некастрированное наслаждение Другого, который одним видится идеалом, у других вызывает зависть, требующую границ наслаждения уже самого отца, третьих эта фигура вообще не беспокоит, и это, похоже, и является позицией подавляющего большинства.

Зависти можно избежать в случае переноса. Как и показывает Фрейд в «Массовой психологии», происходит это посредством отождествления с фигурой лидера, а не посредством попыток встать на его место (как в случае зависти).

Иными словами, здесь с одной стороны выявляется перверсивная логика, уподобляющая просвечивающего инструментализации себя, с другой стороны – психотическая, требующая полного исчезновения этой фигуры. (На некоторых прогрессивных факультетах мне доводилось слышать достаточно комичные дискуссии о том, как нам стоит избавиться от фигуры отца в идеальном обществе, и сожаления о том, что это сделать невозможно).

(Отдельно скажу, что «перверсия» – слишком широкое понятие, и при желании его возможно применять к каждому и в любой ситуации, что означает в будущем необходимость пересмотра этого понятия.)

Другой стороной вопроса становится нехватка. То, как ловко господин способен укрывать свои недостатки, как ловко он способен превращать их в пространства переноса, любви и нехватки уже для своих подданных (к примеру, мотивировать их идти в окопы). Это отдельное искусство и талант, и, судя по многочисленным примерам современной политики, смею предположить, что дан он немногим.

Некто перестаёт быть воображаемым фаллосом в тот момент, когда материнское требование (вопреки Лакану я считаю, что это именно требование, а не желание) превращается в каприз, но это событие становится возможным только при условии заступления отцовской метафоры. Однако появление отцовской метафоры невозможно в том месте, где есть лишь сплошная теснота некастрированного наслаждения матери, чьим прототипом является тот самый Отец первобытной орды в мифе Фрейда.

Таким образом, мы говорим о двух отцах. Нет, на самом деле о трёх. Один — это тот самый некастрированный Отец орды, другой — это господин, отец реальности, и наконец третий — божественный, Имя Отца. (Если угодно: реальный, воображаемый, символический)

Всё это говорит о том, что Закон становится капризом в тот момент, когда дистанция между отцом реальности и Именем Отца становится слишком большой, когда отец реальности, говоря своё «нет!», начинает слишком сильно походить на не ведающего закона Отца орды.

Что делать? Кому это важно, те могут проторивать тропы, по которым найдёт себе путь подлинное Имя Отца. Совершать поступки в самом радикальном смысле, как это делала Антигона, настаивая на божественном Законе вместо закона земного. Этот путь опасен, и счастья он не принесёт, по крайней мере не в этой жизни, как не принёс он его и Антигоне.

Впрочем, никто не мешает, а даже, наоборот, упреждает вас, чтобы вы подобным не занимались, но подчиняться этому капризу/требованию/Закону (смотря кто из этих трёх мерцающих отцов вам явился) — дело ваше.

Когда замшелые психоаналитические концепции и понятия уже перестают возбуждать, на помощь всегда приходит какой-нибудь ранее непрочитанный текст Кьезы.

Так и в этот раз, в новом выпуске Лаканалии, в своей статье (на самом деле в выступлении в музее Фрейда, запись которого есть на ютубе*, где он похоже решил отныне являть себя столь же экспрессивно как и Лакан), он ловко увязывает тревогу, фундаментальный фантазм, unheimlich, passage a l'acte, указуя нам на то, что тревога, помимо прочего — это и ещё и про момент, когда субъект обнаруживает себя наблюдающим за собой в качестве объекта. Становясь пустотой. И только в этом смысле «тревога не без объекта».

Нечто столь очевидное, и казалось бы совершенно не новое, тем не менее, изложенное в иной перспективе приобретает новую проблематику.

*вселенски запрещённая террористическая организация

Несколько предварительных слов

Напомню фразу, которая меня когда-то давно задела, и, как видно, осталась со мной до сих пор. В одном из своих очередных видеовысказываний, посвящённом на этот раз Лакану, Александр Гельевич сказал, что тех людей, кто не знаком с психоанализом Лакана, будет очень легко обмануть, завести куда-то не туда, и даже высказал позицию, что тот, кто не знаком с Лаканом, не имеет права называть себя русским.

Всё это было уже очень давно, поэтому я решил поинтересоваться, насколько сам русский философ, придающий столь всеобъемлющее значение Лакану, увязывая его аж с национальностью (и ставя его, по сути, в один ряд с кем-то вроде Пушкина), сам знаком с Лаканом.

Для этого я обратился к статье «Лакан и "психоделический трампизм"», в которой непосредственно производится комментарий политических событий на основе психоаналитического инструментария, однако замечу, что меня совершенно не интересует, о чём именно статья, важно лишь то, как в ней используется сама психоаналитическая мысль.

Суть

С самой статьёй можете ознакомится сами, я лишь выделю некоторые моменты, что послужат примером осведомлённости лидера евразийской мысли о Лакане.

Для начала отмечу лишь, что в тексте фигурирует такое понятие, как «подсознание», от упоминания которого начинает корёжить любого мало-мальски знакомого с Фрейдом и Лаканом. Во-вторых, упоминаются такие вещи, как «система Воображаемого», да и само лакановское учение здесь также именуется «системой», словно речь идёт о каком-то немецком романтике XIX века или каком-нибудь всеми забытом советском учёном-шизофренике, что придумал универсальный ответ на все вопросы, но его проект был в последний момент загублен партией, а сам он расстрелян.

Большего оскорбления в адрес Лакана едва ли возможно придумать.

Наконец, поскольку мысль Александра Гельевича концентрируется вокруг Борромеева узла, то предлагаю ознакомиться непосредственно с самими примерами:

«Камала Харрис – представляет собой Символическое, отсюда ее странная речь, бесконечный ледяной и бессмысленный смех, ее сбивчивость, невнятность, выразительный жестюэль, всякий раз четко указывающий на что-то интуитивно понятное, но неопределимое. Камала Харрис – это фигура активного сновидения».

«Символическое сохраняет свои свойства, только оставаясь на уровне бессознательного, в стихии сна. Выходя на поверхность, оно тут же превращается в Воображаемое».

(То есть выползая «на поверхность» из своей норки «подсознания», символическое превращается (почему-то) в воображаемое.)

«И тут мы получаем интересную картину. Власть в руках Демпартии и близких к ней неоконов в правом секторе, делает их носителями Воображаемого, то есть глобалистского порядка. А прогрессизм как синоним Символического входит в противоречие с тоталитарностью, застывшей в демократах, бешено цепляющихся за власть».

(Если сильно задуматься, то из первого предложения даже можно вывести какую-то околоаналитическую мысль, но второе предложение, обозначающее противостояние символического тоталитарности, её обнуляет.)

Итог

Я сочувствую попыткам вписать мысль Лакана в какие-то привычные рамки, но в том-то и дело, что лакановская мысль всегда будет противиться попыткам вписать её в привычное. Убедительным примером обращения с ней как со знакомой системой являются приведённые выше высказывания, отождествляющие Камалу Харрис с символическим.
Это не так не потому, что Камала Харрис – это не символическое, это не так, поскольку данное высказывание вообще не из области психоанализа. Камала Харрис – это человек, а регистр психического, коим является символическое – это, прежде всего, измерение языка, в области которого субъект и чувствует себя как дома.

Психоанализ всегда будет сопротивляться и тем, кого Лакан называл олухами/прохиндеями (правые), и тем , кого он называл дураками (левые), при этом оставляя возможность использовать свой инструментарий и тем и другим. Поэтому если у вас (и у Александра Гельевича) есть желание ближе познакомиться с психоанализом Лакана, то могу предложить свой вводный курс, где помимо прочего поговорим и о политическом разрезе психоанализа.

Приём заявок заканчивается уже через неделю: https://sci-pop.eusp.org/lacan

Сновидение - это нейрослоп.