Буду вот здесь, на секции «Граница и предел: возможное и невозможное в психоанализе» выступать с докладом об особенности расположения психоаналитического знания в контексте позитивистской науки, определяя его границы, возможности и невозможности.

Также будут озвучены и другие доклады, которые могут вас заинтересовать, так что подходите.

Опубликовался текст доклада, который попал в сборник научных статей по теме конференции "Границы науки/границы в науке".

Описал бы его как "провокативный". Но таким и должен быть аналитический текст, если он хочет продолжать держать руку на пульсе времени.

#этивашикомментарии
(от коллеги)

У меня нет собственного телеграм-канала для публикации ответа, поэтому я благодарю «Эти ваши анализы» за эту возможность.

Недавно В.А. Мазин в своем телеграм канале высказался о сноске к моему послесловию к свеже изданным воспоминаниям Сибиллы Лакан «Имя Отца. В тени Жака Лакана». Несмотря на то что В.А. не приводит возражений по существу, я хотел бы уточнить несколько моментов, которым не нашлось места в моем научно-популярном сопроводительном комментарии. Если во времена Фрейда психопатологическая модель, основанная на механизмах избегания инцеста – эдиповом комплексе – была скорее гипотезой (как и, например, теория эволюции в то время), если не просто клиническим допущением, то накопление данных наблюдений за различными видами за последние десятилетия позволяет более уверенно говорить о справедливости консервативного фрейдизма.

Существует множество свидетельств того, что избегание инцеста является не социальным конструктом, а повсеместным эволюционно-биологическим механизмом. Самые разные виды выработали стратегии предотвращения спаривания между близкими родственниками. В качестве примеров можно привести половую асимметрию расселения, поведенческое избегание спаривания с родственниками и сложные механизмы распознавания родства. Подобные адаптации наблюдаются не только у животных. Своеобразные механизмы существуют и у растений, грибов и бактерий. Это позволяет говорить об избегании «инцеста» как о фундаментальной эволюционной стратегии для поддержания генетического разнообразия и снижения инбредной депрессии (1, 2).

Приматы, включая человека, не являются исключением из этого правила. Предполагаемый специфический для человека механизм основан на гипотезе Вестермарка. В ходе отбора у человека сформировалась способность оценивать вероятность того, что другой индивид является близким генетическим родственником. Интересно, что те же самые механизмы, которые вычисляют степень родства для избегания инцеста, могут также регулировать родственный альтруизм (3). Можно вспомнить и гипотезу общего материнства (shared mothering hypothesis), согласно которой человек относится как к родственникам к тем индивидам, по отношению к которым их мать ведет себя родственным образом. И еще механизм сопоставления с материнским фенотипом для оценки человеком генетического родства (4). Хотя научная дискуссия об относительной роли биологических и культурных факторов в избегании инцеста у человека продолжается, уже можно сказать с уверенностью, что речь не идёт о сугубо культурном конструкте, «табу».

Уже более 60 лет назад в «Размышлениях об институциональной терапии и проблемах психогигиены…» психоаналитик Феликс Гваттари настаивал на том, что психоанализ не может ограничиваться одной конкретной областью. Необходимо, чтобы он охватывал все аспекты человеческого бытия: биологические, социальные, исторические, семейные, воображаемые, этические и другие реальности (5). Контрпродуктивно игнорировать не только какой-то из этих аспектов полностью – в случае В.А. биологический – когда он нам риторически неудобен. Это же справедливо и для избирательного игнорирования частей целого аспекта. Когда речь идет о биологии, мы должны отдать должное не только физиологии, но и, например, эволюционной биологии и тесно с нею связанной этологии. О связи психоанализа и этологии можно написать очень много, но для краткости укажу, например, на дарвинистские корни фрейдизма (6), близость этологического и психоаналитического методов невключенного наблюдения, недопускающих директивного вмешательства, или, скажем, на то, как тот же Гваттари обращался к современным этологическим данным, как непосредственно (7), так и через работы психоаналитиков-этологов, например, Даниэля Штерна (8).

Иннокентий Мартынов

Москва
28 ноября 2025

Список литературы:
В продолжении поста.

Список литературы:

1. Green JP, Biernaskie JM, Mee MC, Leedale AE. The evolution of kin discrimination across the tree of life. Annu Rev Ecol Evol Syst. 2024;55:347-67.
2. Pusey AE. Inbreeding avoidance, evolutionary mechanisms of. In: Callan H, editor. The international encyclopedia of anthropology. Hoboken (NJ): Wiley; 2025.
3. Lieberman D, Fessler DMT, Smith A. Incest avoidance adaptations. In: Buss DM, editor. The handbook of evolutionary psychology. 3rd ed. Hoboken (NJ): Wiley; 2023.
4. Smith DL. Beyond Westermarck: can shared mothering or maternal phenotype matching account for incest avoidance? Evol Psychol. 2007;5(1):147470490700500112.
5. Guattari F. Psychoanalysis and transversality: texts and interviews 1955-1971. Los Angeles: Semiotext(e); 2015. p. 88.
6. Sulloway FJ. Freud, biologist of the mind: beyond the psychoanalytic legend. Cambridge (MA): Harvard University Press; 1992.
7. Guattari F. The time of refrains. In: The machinic unconscious: essays in schizoanalysis. Los Angeles: Semiotext(e); 2011. p. 107-48.
8. см. в Guattari F. Chaosmosis: an ethico-aesthetic paradigm. Bloomington (IN): Indiana University Press; 1995.

Думаю, реакция В.А. весьма характерна и требует отдельного комментария, который я надеюсь смогу проговорить на лекции в январе, посвящённой тому нерву, который задевает нейропсихоанализ в отношении структуралистского прочтения Фрейда.

Новый год, новый язык

В новом году пожелаю психоаналитикам и психоанализу изобрести новый язык. Уши вянут от того, когда в очередной раз слышишь рассуждения о «наслаждении», когда читаешь о том, что кто-то «вытесняет», что где-то «функционирует желание», или о том, что кем-то было выговорено «означающее».

Все эти понятия и слова затёрты настолько сильно, что их не перешить уже никакими узлами. Больше они не несут за собой никакого смысла.

Обезьянничанья некоторых аналитиков, пытающихся воспроизвести французский опыт, ничего, кроме стыда, не вызывают уже хотя бы потому, что современный, китаизированный французский, позволяющий до бесконечности играться с омонимиями, к русскому, с его длинными словами и иным синтаксисом, не имеет никакого отношения.

Так вот поэтому, пожелаю нам в новом году изобрести всё же что-то свежее и укоренённое в себе.

Прочёл многостраничную биографию Хайдеггера, написанную Сафрански, и хотел бы отметить несколько моментов.

Во-первых, работа на самом деле посвящена не столько биографии Хайдеггера, сколько (как я и надеялся) его философии. В ней даже не упоминаются такие моменты, как то, что у Хайдеггера вообще-то второй сын не был ему родным, но которого он тем не менее растил как родного, или, что этот же сын во время Второй мировой войны также попал в плен, где на допросе НКВД сказал, что ни о чём не жалеет («Расстреливал ли я русских? Очень много. <…> Лежит ли на нас как на народе коллективная ответственность? <…> я совершенно не чувствую, что должен возместить России какой-то ущерб») — т.е. достаточно интересные факты, которые обычно в других биографиях фигурируют.

Таким образом, даже биография Хайдеггера написана в желании приводить как можно меньше событий жизни, которые могли бы указать на возможные влияния на его философию, в какой-то степени устраняя биографизм героя в самой же биографии. Впрочем, это не помешало Сафрански неоднократно жаловаться на отсутствие у самого Хайдеггера достаточной рефлексивности, взгляда в себя; однако, возможно, отсутствующий у Хайдеггера взгляд в себя в какой-то степени и позволил ему прийти к той близости мысли, к которой он смог прийти.

Во-вторых, эта биография разительно отличается от биографии Ницше, написанной Сью Придо («Жизнь Фридриха Ницше»), где как раз всё фокусировалось на событиях жизни Ницше, но почти ничего не говорилось про его философию. Можно предположить, что одна из причин такого подхода заключается в самом неудобстве философии Ницше, из-за чего ближе к концу книги Ницше — элитарист, презиравший вонь масс — превратился у неё в какого-то добродушного социал-демократа.

В-третьих, история Хайдеггера мне немного напомнила историю Бильбо Бэггинса, родившегося в немецком Шире (Мескирхе), втянувшегося в какое-то неожиданное путешествие и закончившего жизнь в своём Бэг-Энде. Единственное отличие, которое я готов принять, — это то, что Бильбо не состоял в партии, желающей победы Саурону или Саруману.

Вместе с тем, книгу можно и покритиковать за её неравномерность. События после середины 40-х ускоряются настолько, что в ней не упоминаются не только такие малые ситуации как встречи и переписки с тем же Лаканом, но в ней даже полностью отсутствует поздний онто-теологический проект Хайдеггера, который представляет собой на самом деле наибольший интерес в творчестве Хайдеггера.

Завтра на Зимней школе в ЕУ с 15-00 по 17-00 в ауд. 429 будет проходить психоаналитическая секция по ленте Мёбиуса.

Конкретно я буду выступать с докладом по апофатической теологии (по преимуществу говоря о Майстере Экхарте), тору, и синтому, как событии богопознания, открывающего путь к жизни человека высокого рода.

Позже постараюсь оформить это всё в связный текст, а пока что предлагаю встретится на самой секции.

В своём докладе уделил внимание, прежде всего, тексту Экхарта «Об отрешённости» и 52 проповеди.

Оба этих текста говорят о возможности соединиться с Богом через потерю отождествлений, развоплощения и остановку всего, что могло бы быть связано с желанием. Даже молитва оказывается под запретом в связи с тем, что она предполагает в себе некое прошение. Вместо этого наивысшей добродетелью может быть только отрешённость как то, что привлекает к себе Бога как чистую простоту и ничто с наибольшей возможностью.

Все эти вещи недвусмысленно указывают на связь психоанализа с мистической традицией, которая видна не только здесь, но и в речи самого аналитика (в его негативных понятиях, в его попытках определить), а также в самом опыте субъекта, который в языке не кончается. Подобно традиционному духовному наставничеству, анализ — это дисциплина слушания.

Впрочем, это не обычное слушание, его можно назвать «апофатическим слушанием». Это слушание без стремления понять смысл. Во что вслушивается аналитик? В отрицаемое. Он слушает опосредованно, непрямо, обращая внимание на оговорки, паузы и несоответствия в речи человека, производя отрицание целостности анализанта, его катафатичности.

Согласно Фрейду, симптомы цветут, когда желание вытесняется; симптом развивается как форма замещения или компенсации удовлетворения, утраченного из-за вытесненного желания. Симптом — это продукт компромисса, который узнаётся нами не только в вытесненном, но и в той энергии, что затрачивается на его вытеснение..

Вопрос о незнании и неосведомлённости также занимает центральное место в опыте. Аналитика определяет его страсть к неосведомлённости, учёном незнании, о котором писал другой представитель немецкой мистики — Кузанский.

Прекратить анализ — значит прекратить движение к истине. Движение, которое, по сути, никогда не может прийти к завершению. Точно так же, как завершение комментария в процессе текстологической критики может быть лишь частичным завершением. Потому что всегда есть дополнительные значения, ожидающие раскрытия.

Как можно заметить, в этом невыразимом, ожидающем раскрытия, как и во многом другом, что было описано выше, психоанализ напрямую пересекается с апофатической традицией и мистикой. В ХХ семинаре Лакан скажет прямо: женское наслаждение, что характерно своим ускользанием из поля фалло-логоса связано с опытом мистиков.

Далее речь зашла о богопознании и синтоме, где я прежде всего ориентировался на текст Экхарта «О человеке высокого рода» и фрагменты, посвящённые любви и ступеням богопознания в тексте «О божественных именах» Дионисия, на чьих примерах оказывается несложно заметить структурное сходство синтома и высшей ступени богопознания, после которой и рождается «человек высокого рода».

Концовку доклада приведу так, как и озвучил её в моменте:

То, что предстаёт перед нами в более поздних работах Лакана, — это синтом как выражение Реального. Последнее не связано с означающим, а скорее радикально обессмысливает язык в противовес его бинарности, находя себя в области мистического. В этом смысле синтом связан с Единым. Предприятие невозможное без Имени Отца или его версии, его метафоры. Именно поэтому метафора — это любовь.

Загадка симптома таится в тревоге перед пределом, тревога же является маркером присутствия Вещи, отсюда и синтом как то, что рождается из вычета анализа из симптома.

Анализ, действуя негативно, действуя в невозможности полной выразимости, превышает познание известного в речи. Выходя за рамки простого отрицания или утверждения, пределом анализа, начерченным Лаканом, становится обретение нового существования, что позволяет получить откровение, дающее доступ к свершению прыжка из бесконечных повторений — в подлинность. Синтом и есть это подлинное здесь, приходящее на смену идолу в виде симптома.

Поэтому вместо простого повторения отрицания Вещи, как в апофатической теологии, психоанализ предлагает процесс «деноминации» или «снятия номинации», когда подступ к открытому по-новому определяет говорящего. С этой точки зрения, анализ, как и апофатическая теология, — это обращение не к известной сущности, а к неизвестной. Это радикальное обращение, которое предшествует знанию, заставляя подлинность предстать как то, что Марион называет «насыщенным феноменом».

Никакой дискурс не апофатичен полностью. Та же негативная теология предполагает наличие Бога, от отрицания имён и свойств Которого и отталкивается. Так же и психоанализ — это не бесконечная игра означающих с их отрицаниями, а ответ на явление абсолютного феномена, превосходящего категории открывшегося, и в этом навязчивом превосхождении нам и даётся дар одновременно обновления и укоренения.

Если первым аналитиком был Сократ, то своего первого анализанта в лице Августина аналитик дожидался восемьсот лет. О чём это говорит? И о чём говорит эта временная пропасть?

Возможно, о том, что именно господин порождает и раба, и знание для того, чтобы их преодолеть, а не наоборот, как нас пытаются уверить.

Преодолевая границы психоанализа

Несколько интуиций вслух.
Ни философия, ни богословие не могут сказать что-либо про бессознательное, или по крайней мере не могли этого сделать до его открытия одним неврологом. Тем не менее они почти всегда говорили о месте, которое заняло бессознательное. Место бессознательного было заказано уже давно.

Начиная с Платона душа в своём описании всегда имела троичную структуру, которую унаследовал и психоанализ, причём не только в двух троицах Фрейда (бессознательное — предсознательное — сознание, Оно — Я — Сверх-Я), этой же участи не избежал и Борромеев узел. Самым же важным является то, что начиная с описаний Платона душа всегда содержала в себе часть, что была причастна к универсальному, космосу, божественному.

Пришедшая позже христианская перспектива пытается объяснить присутствие божественной части души в земном теле и говорит о том, что между Творцом и творением, несмотря на всё их сущностное различие, имеется безусловное единство. Полем контакта становится Царство Божие, содержащееся в одной из (обычно) трёх частей души, позволяющее посредством созерцания пребывать в Боге, единиться с ним.

Так или иначе, будь то древнегреческая мысль или христианское богословие, речь постоянно идёт о некоем поле связи, которое даёт возможность примкнуть к чему-то вовне себя, к чему-то, что больше самого субъекта.

Здесь же можно было бы задаться вопросом, насколько это вообще уместно — отождествлять ту же разумную часть души, как у Аристотеля, или божественную «искру» Экхарта с бессознательным субъекта?

Объединяющим является это сущностное «вовне». Несмотря на все различия, я говорю о том, что бессознательное могло родиться только в христианской культуре, или вернее в её выхолощенной версии — секуляризме, и ни в какой другой.

Бессознательное, носящее даже в своём названии негативность, — это во многом апофатическая версия перечисленных полей диалога с чем-то находящимся вовне: космосом/универсумом/божественным.

Это утверждение неминуемо навлекает на себя стандартную христианскую критику психоанализа:
«…мистика, каковой она предстает в христианстве, глубже, чем любая психология, имеющая дело с личностью, с относительным Я, поскольку все они пытаются исследовать подсознательное, исходя из индивидуальности, но ничего не зная об абсолютном Я».

Разница в том, что это «вне» теперь причастно не к божественному, а в соответствии со временем, возводящим человека в ранг божества (Просвещение), — к самому субъекту, и проявляется оно не в контакте с ним, а наоборот, в тех местах, где встречаются разрывы: классические ошибки, очитки, паузы и т.д., короче говоря, местах, где складная история субъекта, связь, связывание даёт сбой.

Эти ошибки тоже «вовне» для субъекта, чужды и экстимны ему; в своём сбое они являются некими моментами не-контакта, связью с частью души, причастной к иному, к божественному, вместо профанного сознания.

Но к божественному или космосу они больше отношения не имеют, если, конечно, не вспоминать натурфилософское архаическое наследие Фрейда или какое-нибудь коллективное бессознательное Юнга.

Поэтому, когда в очередной раз задаётся вопрос о том, где располагается предел психоанализа, ответ всегда один и тот же: предел психоанализа всегда находится там, где он и обретает своё определение.

Выражаясь проще, главной теоретической границей психоанализа всегда является само бессознательное. Повторюсь, бессознательное — это и есть граница, его то и следует пересмотреть, и он будет пересмотрен психоанализом грядущих дней.

Наше представление о бессознательном, или о том, что мы так называем, не является конечным, поскольку у него есть начало, которое, как мне думается, помяло траву ещё в античности, но его история на этом не заканчивается, и если бессознательное является неким негативным выражением указанных выше частей души, то перемена в виде организации чего-то совершенно нового не должна заставить себя слишком долго ждать.

Небольшое объявление.

Наконец-то оформил вводный курс по Лакану на восемь встреч. Ориентировал его, прежде всего, на тех, кто интересовался Лаканом, но боялся к нему подходить ближе самостоятельно, оставаясь в лучшем случае где-нибудь на текстах Жижека. Речь пойдет как о ключевых теоретических концепциях Лакана, так и о случаях из практики.

Все подробности в посте и ссылках,
До встречи на курсе.

Вроде говорят о суверенитете, но что-то он всё больше напоминает ГУЛАГ.

В этом смысле утверждение ничем не отличается от отрицания в духе «вы думаете, что мне приснилась моя мать, но на самом деле это не так...»

Не хочу восклицать банальности