Вышли

спящий сын

Виктор Попков

на днях, по пути в Оптину и уже по возвращении от нее, довелось прочесть, а следом и перечитать недавно вышедшие «Очерки о Томасе Гоббсе, политической философии и социальной теории» Александра Фридриховича Филиппова, озаглавленные «Восстание Левиафана» -
- сразу же скажу, что это одновременно тонкая, изящная – и страстная книга –
- где автор говорит языком сейчас подзабытым, напоминающим славные времена учености XIX – нач. XX века –
- это книга для перечитывания, уже хотя бы потому, что нерв многих рассуждений первый части становится ясен из последней главы – то, что могло бы показаться лишь сугубо «историческим» разысканием, срастается с пафосом последних страниц введения –
- разумеется, то, что напишу далее – не только лишь собственная интерпретация книги, но и отчаянное её обеднение, сведение до немногого, но мне представляется небесполезным это сделать в том числе и как предложение по крайней мере одного из вариантов чтения, предложение прочее увидеть уже из этой перспективы –
- если совсем просто, то привычная схема интерпретации Гоббса: (а) естественное состояние против (b) состояния гражданского понимается как выход из вражды, войны всех против всех – и второе тем самым понимается как возможность взаимодействия, сотрудничества и проч. –
- но этому противостоит в том числе и полемика Гоббса с Аристотелем (оставим в стороне адекватность понимания первым последнего) – где он ничуть не отрицает «естественности» разнообразных объединений, форм совместности – не относящихся к государству –
- Левиафан создает нечто другое. – а именно: равенство, правовое равенство подданных/граждан –
- создает «общество» - что бросает новый-старый взгляд на Тенниса, его различение Gemeinschaft и Gesellschaft – теоретическое, а не историческое (хоть и имеющее и исторический ракурс, возможность существования первых без второго) –
- «Гоббс враждебен всему, что представляет опасность для государства как единственного обещанного им гаранта мира и безопасности», но враждебен не столько по отношению к одиноким, индивидам, покушающимся на государственный порядок – в конце концов государство выбрасывает их в естественное состояние и передаёт в руки палачу –
- опасность же представляют в первую очередь другие объединения, другие формы общностей – если угодно, то именно тех, естественных, вырастающих из неравенства, природных форм – семей, племен, дружеских объединений и кружков заговорщиков, университетов и сект –
- если позволить себе исторический аргумент – для Гоббса этот мир общностей само собой разумеющийся и угрожающий государству –
- государство должно быть увидено, предъявлено – чтобы осуществилось естественно-не-естественное: равенство как «естественное» и столь же естественно не признаваемое – равенство правовое в ничтожестве любого «сына гордости» перед лицом Левиафана –
- происходящее сейчас именуют «возвращением государства», но пафос автора в том, что «возвращение» - это пустое слово, ничто не «возвращается» в том же виде, в каком было ранее –
- государство обещало, соблазняло возвращением – но описывать происходящее сейчас через государство прошлого, пусть и сравнительно недавнего, не выйдет –
- перед нами «Восстание Лефиафана», гоббсовского государства (а не исторического – да и спросим себя: коли «исторического» - то исторического какого именно времени?) – того, что уподобляется человеку и автомату, но не является согласно самому Гоббсу ни тем, ни другим, где всякое уподобление – частично –
- восстание чистого механизма, лишенного всякого смысла – и враждебного любой самоорганизации –
- восстания в мире, где общностей – тех самых, подразумеваемых – мало и они слабы, сокрушенные предыдущей глобальной волной, против которой вроде бы и восстает Левиафан – но это лишь реакция –
- а восстает он не против, а из – пучины морской, вздымая свой торс, являя личину, призванную скрыть то, что у него нет никакого содержания

Вообще идея сверхпотребления – она ведь далеко не новая.
Первым сверхпотребителем во французской литературе является Гаргантюа; это вольный, прирожденный и убежденный сверхпотребитель, при том философствующий в духе гуманистических идеалов Возрождения.
Рабле мыслит своего героя совершенным через гротеск, конфликт между плотским снимается в плоскости античной калогатии, то есть, то есть не снимается, а скрывается от вечных вопросов. Но я отклонился от темы.
Итак, Гаргантюа-сверхпотребитель возникает в далеком 1532 году.
Вынужденным, ситуативным сверхпотребителем является и Гулливер, попадающий у Свифта в страну лилипутов.
Здесь нет философии, но есть отчаянное положение Гулливера и обывательская ненависть к нему маленьких человечков.
Свифт пишет свои "Путешествия..." через два века после пенталогии Рабле.
Идею сверхпотребления с присущим ему блестящим остроумием утрирует и доводит до полного гротеска Вольтер в "Микромегасе".
Это вторая половина восемнадцатого века.
Пожалуй, до сих пор не написано лучшей критики чувственных, интеллектуальных и экзистенциальных побуждений человека, чем то, что сделал Вольтер в "Микромегасе". Человека вне Бога, подчеркиваю.
Вольтер не был атеистом, он считал атеизм куда более опасным, чем суеверие, и оказался, как мы теперь, после стольких революций можем судить, совершенно прав.
Великан Микромегас, философствующий подросток 450 лет от роду, поедает на завтрак горы. Существа его породы живут тысячи лет и обладают тысячью чувствами против человеческих шести, однако считают при этом свою жизнь безумно короткой, свое чувственное восприятие - недостаточным, а всю свою мудрость - крайне ограниченной и неполной.
Критика сверхпотребления по Вольтеру остается актуальной и по сей день: ведь ничем нельзя насытиться, если насыщение ставить целью: ни умом, ни жизнью, ни чувственными удовольствиями, ничем вообще.
Микромегас, как и обычные земные люди, ничтожные в сравнении с ним, ищет блага и смысла, но не находит его, теряясь перед теми же загадками и отступая перед сознанием своей конечности.
С точки зрения человека Микромегас бессмертен, но это не так.
Микромегас вне Бога так же конечен, как и мы, но только с другой длительностью.
Вольтер исподволь подводит читателя к этой мысли: вне Бога конечно любое живое существо, как бы могущественно оно ни было.
И чувства, даже если их тысяча, а не шесть, столь же беспомощны перед неизбежным.
Идея сверхпотребления в своей высшей точке переходит, как это ни парадоксально звучит, в аскетизм святых отцов.
Прикосновение Божественной благодати дает святому возможность ощутить всю полноту жизни и высшую степень блаженства, возможную для человека в его земной жизни.
Вот в чем дело.
Святые совершают свой подвиг Христа ради, а не из гедонистических побуждений. Напротив, они ограничивают себя во всем самым суровым образом.
Но сама идея сверхпотребления снимается и преодолевается святоотеческим подвигом, и не только в области ума и духа, но и в сфере шести человеческих чувств.
И это, сам этот факт – есть еще одно чудо, которое являют нам святые.

Испытывая уже давно большой интерес к теории мобилизации, я слишком поздно (а может, и вовремя, кто знает) добрался до русского перевода когда-то живо обсуждавшийся у нас книги Н. Старгарда «Мобилизованная нация» про немцев при нацистах, особенно в военные годы.
———————
Там у меня несколько реакций.
Одна, особенно в начале, — слишком легко автор отделывается от собственных же рассказов о том, что творили с немцами до того, как, напр., о вполне реальной резне, учиненной над ними поляками перед войной (нацистская пропаганда раздула, немцы превзошли…). Ну, ладно.
Другое — чуть более важное. Не было у немцев никакой Volksgemeinschaft, к которой апеллировала пропаганда. Очень многое нацистское встречало несогласие и сопротивление — не политическое, а бытовое. Попутно, напр., много немецких иеговистов буквально сложили головы, не соглашаясь служить.
Потом, конечно, когда читаешь, как их мотивировали, понимаешь, что этот род техники в значительной мере универсален. И тотален тоже. Выйти за границы мира тотальной пропаганды столь же невозможно, как посмотреть со стороны на реальность медиа (по Луману).
Но и это все ерунда.
Переломный момент — это начало войны против СССР.
Этот момент я наверное пропишу отдельно.
А сейчас совершенно неожиданное и не в привычную колею.
Автор довольно красочно описывает жалкое состояние немецкой армии после разгрома под Москвой. Там же письма, дневники, интервью с выжившими, в общем, я читал об их страданиях с чувством глубокого удовлетворения. Но — внимание —
настоящим чудом автор считает то, что после ужасной для немцев зимы 1941—42 гг. они, в отличие от армии Наполеона, не сдались и не побежали. То есть побежали, но не так далеко.
Конечно, там было много факторов, но вот и результат мобилизующих мероприятий.
Кстати, тогда некоторые военачальники покончили с собой, другие физически сломались, третьи пытались уговорить Гитлера закончить войну немедленно.
Автор меланхолично замечает, что если бы… тогда были бы живы миллионы людей, не только немцев и русских, но и все еврейство Европы.
Но, как оказалось, сражаться был готов не только Гитлер, но и армия и в каком-то смысле весь народ.
Народ мобилизовался для новых, худших злодеяний.
Как говорил в таких случаях В. И. Ленин, очень своевременная книга.

...Бату хан покорил все земли и разбил все войска пока не дошел до Рязани.
И там ему навстречу вышел Евпатий Коловрат с горсточкой воинов против тысяч и тысяч Бату-хана.
Евпатий и его воины сражались так, что из тел монголов можно было складывать курганы.
Его смогли одолеть, забив камнеметными машинами.
«Славно же ты попотчевал меня с малою своею дружиною»...
После битвы Бату хан нашел тело Евпатия, поднял его на руках и ходил с ним по кровавому полю и рыдал.
«Если бы у меня был хоть один такой воин! Держал бы его у самого сердца...»

Были в Мышкине
-----
Попали неудачно. На день города
День города -- это шашлыки и плов длинными рядами на улице, а также подобие танцпола подле Успенского собора. В соборе много образов знамннитых икон. Но фотографировать их нельзя. А я не знал и сделал фото удивитпльной иконы: там Александр Невский и Мария Магдалина.
Музыка с пдощади беспрепятственн идет в собор и там застревает.
Все это имее легкий привкус безумия.
В центре есть музей мышек
Обещают за 40 минут рассказать все о мышках. Также можно купить тарки с мышками и копченую стерлядь. Есть также ряпушка и терпуг, и судак.
Еще есть музей Тютчева -- там часть корней поэта, но показать особо нечего. И в нем еще комната про кино
В Мышкине снимали фильм "Родная кровь".
Народу много. Дорога за десяток километров перед городом сильно испорчена, но есть паром на другой берег Волги, там дорога отличная. И много туристов с больших четырехпалубных кооаблей. При нас стояли три.

…Саня путешествует

Купил блокнотик вот с такой обложкой.

Многих уже вписал, некоторых пока карандашиком!

Сколько всё-таки красоты есть на свете!