В зеркальных мерах, учит нас теория действия, есть два момента.
Один тот — что это все же действия, в прямом смысле слова. По Веберу, если кто забыл, не только активное делание, но и воздержание от него и даже терпение — это виды действия. Это все идет из криминологии: преступник бил жертву по голове, жертва терпел, а третий рядом мог вмешаться, но не стал, воздержался.
Так вот ответные меры — это хорошо. Это жертва получил по голове и, через некоторое время, пообещал, что он ответит со страшной силой, действительно ответил, то есть ударил обидчика два и даже, возможно, три или четыре раза. В общем, в этом случае кончается все хорошо.
Но мы же помним, что был другой момент.
Как ни печально, но ведь — да.
Это же не активное делание, в точном смысле, не акция, но ре-акция. Что предполагает, что все—таки сначала надо получить по голове. Без этого механизм не срабатывает. С одной стороны, это сильно упрощает задачу, как сказал бы Луман, вносит вклад в редукцию комплексности. Мало того, тот же Луман мог бы сказать , что здесь происходит успешное переключение с целевого программирования на кондициональное. То есть какова цель вот этого всего? Да нет никакой цели, постановка цели только ухудшает мощность системы, способность гибко редуцировать комплексность. Вместо этого система отвечает на текущий вызов по схеме «если .. то».
Но вопрос заключается в том, не может ли вызов — в данном случае, вызов со стороны врага, — быть вызовом существованию?
Луман — критик Вебера и теоретик мирной жизни. Он считает, что существование (Bestand), — это слишком просто, это опять уменьшает шансы системы на то, чтобы справиться с окружающим миром. Выживание — это не главное, это не то, чему надо все подчинять.
Тогда активно-реактивный характер программирования системы позволяет обойтись без категории цели, не ставя ее, систему, под угрозу, но давая преимущества в гибкости.
Однако это годится как прагматический подход в строго определенные три четверти века (1945—2020).
После чего гибкость лишается некоторых преимуществ по сравнению со старомодной ригидностью, а цели выживания внезапно обретают свежесть и новизну, которой казалось не должно было бы быть.
И в таком случае ожидание действия с противной стороны для нанесения реактивного удара со своей хотя и останется релевантной стратегией, но возможно менее выигрышной.
То есть все менее и менее.

Вышли

спящий сын

Виктор Попков

на днях, по пути в Оптину и уже по возвращении от нее, довелось прочесть, а следом и перечитать недавно вышедшие «Очерки о Томасе Гоббсе, политической философии и социальной теории» Александра Фридриховича Филиппова, озаглавленные «Восстание Левиафана» -
- сразу же скажу, что это одновременно тонкая, изящная – и страстная книга –
- где автор говорит языком сейчас подзабытым, напоминающим славные времена учености XIX – нач. XX века –
- это книга для перечитывания, уже хотя бы потому, что нерв многих рассуждений первый части становится ясен из последней главы – то, что могло бы показаться лишь сугубо «историческим» разысканием, срастается с пафосом последних страниц введения –
- разумеется, то, что напишу далее – не только лишь собственная интерпретация книги, но и отчаянное её обеднение, сведение до немногого, но мне представляется небесполезным это сделать в том числе и как предложение по крайней мере одного из вариантов чтения, предложение прочее увидеть уже из этой перспективы –
- если совсем просто, то привычная схема интерпретации Гоббса: (а) естественное состояние против (b) состояния гражданского понимается как выход из вражды, войны всех против всех – и второе тем самым понимается как возможность взаимодействия, сотрудничества и проч. –
- но этому противостоит в том числе и полемика Гоббса с Аристотелем (оставим в стороне адекватность понимания первым последнего) – где он ничуть не отрицает «естественности» разнообразных объединений, форм совместности – не относящихся к государству –
- Левиафан создает нечто другое. – а именно: равенство, правовое равенство подданных/граждан –
- создает «общество» - что бросает новый-старый взгляд на Тенниса, его различение Gemeinschaft и Gesellschaft – теоретическое, а не историческое (хоть и имеющее и исторический ракурс, возможность существования первых без второго) –
- «Гоббс враждебен всему, что представляет опасность для государства как единственного обещанного им гаранта мира и безопасности», но враждебен не столько по отношению к одиноким, индивидам, покушающимся на государственный порядок – в конце концов государство выбрасывает их в естественное состояние и передаёт в руки палачу –
- опасность же представляют в первую очередь другие объединения, другие формы общностей – если угодно, то именно тех, естественных, вырастающих из неравенства, природных форм – семей, племен, дружеских объединений и кружков заговорщиков, университетов и сект –
- если позволить себе исторический аргумент – для Гоббса этот мир общностей само собой разумеющийся и угрожающий государству –
- государство должно быть увидено, предъявлено – чтобы осуществилось естественно-не-естественное: равенство как «естественное» и столь же естественно не признаваемое – равенство правовое в ничтожестве любого «сына гордости» перед лицом Левиафана –
- происходящее сейчас именуют «возвращением государства», но пафос автора в том, что «возвращение» - это пустое слово, ничто не «возвращается» в том же виде, в каком было ранее –
- государство обещало, соблазняло возвращением – но описывать происходящее сейчас через государство прошлого, пусть и сравнительно недавнего, не выйдет –
- перед нами «Восстание Лефиафана», гоббсовского государства (а не исторического – да и спросим себя: коли «исторического» - то исторического какого именно времени?) – того, что уподобляется человеку и автомату, но не является согласно самому Гоббсу ни тем, ни другим, где всякое уподобление – частично –
- восстание чистого механизма, лишенного всякого смысла – и враждебного любой самоорганизации –
- восстания в мире, где общностей – тех самых, подразумеваемых – мало и они слабы, сокрушенные предыдущей глобальной волной, против которой вроде бы и восстает Левиафан – но это лишь реакция –
- а восстает он не против, а из – пучины морской, вздымая свой торс, являя личину, призванную скрыть то, что у него нет никакого содержания

Вообще идея сверхпотребления – она ведь далеко не новая.
Первым сверхпотребителем во французской литературе является Гаргантюа; это вольный, прирожденный и убежденный сверхпотребитель, при том философствующий в духе гуманистических идеалов Возрождения.
Рабле мыслит своего героя совершенным через гротеск, конфликт между плотским снимается в плоскости античной калогатии, то есть, то есть не снимается, а скрывается от вечных вопросов. Но я отклонился от темы.
Итак, Гаргантюа-сверхпотребитель возникает в далеком 1532 году.
Вынужденным, ситуативным сверхпотребителем является и Гулливер, попадающий у Свифта в страну лилипутов.
Здесь нет философии, но есть отчаянное положение Гулливера и обывательская ненависть к нему маленьких человечков.
Свифт пишет свои "Путешествия..." через два века после пенталогии Рабле.
Идею сверхпотребления с присущим ему блестящим остроумием утрирует и доводит до полного гротеска Вольтер в "Микромегасе".
Это вторая половина восемнадцатого века.
Пожалуй, до сих пор не написано лучшей критики чувственных, интеллектуальных и экзистенциальных побуждений человека, чем то, что сделал Вольтер в "Микромегасе". Человека вне Бога, подчеркиваю.
Вольтер не был атеистом, он считал атеизм куда более опасным, чем суеверие, и оказался, как мы теперь, после стольких революций можем судить, совершенно прав.
Великан Микромегас, философствующий подросток 450 лет от роду, поедает на завтрак горы. Существа его породы живут тысячи лет и обладают тысячью чувствами против человеческих шести, однако считают при этом свою жизнь безумно короткой, свое чувственное восприятие - недостаточным, а всю свою мудрость - крайне ограниченной и неполной.
Критика сверхпотребления по Вольтеру остается актуальной и по сей день: ведь ничем нельзя насытиться, если насыщение ставить целью: ни умом, ни жизнью, ни чувственными удовольствиями, ничем вообще.
Микромегас, как и обычные земные люди, ничтожные в сравнении с ним, ищет блага и смысла, но не находит его, теряясь перед теми же загадками и отступая перед сознанием своей конечности.
С точки зрения человека Микромегас бессмертен, но это не так.
Микромегас вне Бога так же конечен, как и мы, но только с другой длительностью.
Вольтер исподволь подводит читателя к этой мысли: вне Бога конечно любое живое существо, как бы могущественно оно ни было.
И чувства, даже если их тысяча, а не шесть, столь же беспомощны перед неизбежным.
Идея сверхпотребления в своей высшей точке переходит, как это ни парадоксально звучит, в аскетизм святых отцов.
Прикосновение Божественной благодати дает святому возможность ощутить всю полноту жизни и высшую степень блаженства, возможную для человека в его земной жизни.
Вот в чем дело.
Святые совершают свой подвиг Христа ради, а не из гедонистических побуждений. Напротив, они ограничивают себя во всем самым суровым образом.
Но сама идея сверхпотребления снимается и преодолевается святоотеческим подвигом, и не только в области ума и духа, но и в сфере шести человеческих чувств.
И это, сам этот факт – есть еще одно чудо, которое являют нам святые.

Испытывая уже давно большой интерес к теории мобилизации, я слишком поздно (а может, и вовремя, кто знает) добрался до русского перевода когда-то живо обсуждавшийся у нас книги Н. Старгарда «Мобилизованная нация» про немцев при нацистах, особенно в военные годы.
———————
Там у меня несколько реакций.
Одна, особенно в начале, — слишком легко автор отделывается от собственных же рассказов о том, что творили с немцами до того, как, напр., о вполне реальной резне, учиненной над ними поляками перед войной (нацистская пропаганда раздула, немцы превзошли…). Ну, ладно.
Другое — чуть более важное. Не было у немцев никакой Volksgemeinschaft, к которой апеллировала пропаганда. Очень многое нацистское встречало несогласие и сопротивление — не политическое, а бытовое. Попутно, напр., много немецких иеговистов буквально сложили головы, не соглашаясь служить.
Потом, конечно, когда читаешь, как их мотивировали, понимаешь, что этот род техники в значительной мере универсален. И тотален тоже. Выйти за границы мира тотальной пропаганды столь же невозможно, как посмотреть со стороны на реальность медиа (по Луману).
Но и это все ерунда.
Переломный момент — это начало войны против СССР.
Этот момент я наверное пропишу отдельно.
А сейчас совершенно неожиданное и не в привычную колею.
Автор довольно красочно описывает жалкое состояние немецкой армии после разгрома под Москвой. Там же письма, дневники, интервью с выжившими, в общем, я читал об их страданиях с чувством глубокого удовлетворения. Но — внимание —
настоящим чудом автор считает то, что после ужасной для немцев зимы 1941—42 гг. они, в отличие от армии Наполеона, не сдались и не побежали. То есть побежали, но не так далеко.
Конечно, там было много факторов, но вот и результат мобилизующих мероприятий.
Кстати, тогда некоторые военачальники покончили с собой, другие физически сломались, третьи пытались уговорить Гитлера закончить войну немедленно.
Автор меланхолично замечает, что если бы… тогда были бы живы миллионы людей, не только немцев и русских, но и все еврейство Европы.
Но, как оказалось, сражаться был готов не только Гитлер, но и армия и в каком-то смысле весь народ.
Народ мобилизовался для новых, худших злодеяний.
Как говорил в таких случаях В. И. Ленин, очень своевременная книга.