…скоро закроется…Сходите - это важно!..

Донская государственная публичная библиотека

Книжная выставка «…Не указчик языку, а служитель…»: 225 лет со дня рождения Владимира Ивановича Даля.

До 25 июня


https://www.dspl.ru/sobytiya/afisha/knizhnaya-vystavka-ne-ukazchik-yazyku-a-sluzhitel-225-let-so-dnya-rozhdeniya-vladimira-ivanovicha-da/

…это Даниил Бабошин. Друзья,запомните это имя!..

Со вчерашней презентации книги Дени де Ружмона «Любовь и Запад» в Зотов-центре. Спасибо Гнозису за все, Михаилу за музыку, а всем сопричастным за радость общения.

Александр Блок.1908г.

Какой тяжелый день сегодня. Число погибших в Старобельске детей растет.
На слова уже нет сил.
Просто сидишь и смотришь в одну точку.

Надо объявлять траур в стране. О том, что произошло, должны знать все.
Выключите свой развлекательный гипноз, господа телевизионщики.
Это наши дети погибли.
Наши общие.

20 лет назад главный санитарный врач России нашёл пестициды в грузинском вине. На этой неделе его наследники нашли карантинных насекомых в армянских цветах и сомнительные спирты в армянском коньяке. Между этими точками — Молдова, Прибалтика, Украина, и одна и та же процедура, повторённая столько раз, что её можно изучать как отдельный жанр государственного поведения.

Про механику достаточно. Я же хочу обратить внимание на то, в кого этот инструмент целится и в кого на самом деле попадает. Целится он в политическое руководство соседа. В того, кто развернулся на Запад, кто "ведёт себя не так", кого нужно "вразумить". Но политическое руководство — последний, кто почувствует запрет коньяка на себе. У премьера, у министров, у депутатов есть статус и трибуна, с которой можно назвать происходящее рабочей ситуацией и перейти к следующему вопросу. Запрет до них физически не дотягивается.

Дотягивается он до совсем другого человека. До фермера в Араратской долине, который выращивает виноград на коньячные спирты и весь свой годовой расчёт строил на том, что урожай купят. До тепличного хозяйства под Ереваном, где работают несколько семей и где розы выращивались под российский рынок, потому что он брал стабильно. До небольшого предприятия, у которого нет ни юристов для арбитража, ни связей в столице, ни запасного экспортного канала. Это люди, которые к большой политике не имеют отношения и которых об их ориентации никто не спрашивал. Они просто что-то выращивали и кому-то продавали.

И вот тут самое тяжёлое. Инструмент устроен так, что бьёт ровно по тем, кто не может за себя постоять и кто связан с Россией. Не по нелояльному классу - городскому, образованному, прозападному, а по самой непредставленной и безголосой части общества — по мелкому фермеру в первую очередь. У крупного агрохолдинга есть лобби и подушка. У политика есть трибуна. А у фермера нет ничего, кроме урожая, который теперь некуда деть.

При этом политический эффект, ради которого всё затевалось, собирается совсем в других слоях. Раздражение, обида, ответная агрессия оформляются там, где есть голос: в медиа, в парламенте, в экспертных колонках, в докладах фабрик мысли. Боль локализуется внизу, у фермера, а её политическая переработка происходит наверху, у тех, кто и так представлен. Получается двойное смещение. Удар приходится по одному, а возмущение по этому удару капитализируют другие — те, кому фермерская беда даёт удобный повод повысить градус.

Я не уверен, что в этом есть холодный расчёт. Скорее это свойство самого инструмента, к которому никто специально не стремился, но которое делает его особенно неприятным. Заметнее и беззащитнее сельского хозяйства малой страны мало что есть. Поэтому из раза в раз под запрет попадают вино, вода, молоко, рыба, цветы, коньяк — продукт людей, которые ничего не решают и за которых некому вступиться.

За двадцать лет ни одна из этих мер не удержала ни одну страну в нужной орбите. Зато за двадцать лет вполне реальные люди потеряли урожаи, рынки и хозяйства, ни разу не будучи стороной в той ссоре, за которую расплачивались. Это, пожалуй, единственный по-настоящему надёжный результат всей конструкции. И единственный, о котором почти не говорят, потому что говорить некому: у пострадавших нет ни канала, ни голоса для этого.

Где дети приняли удар,
который нам предназначался,
течет себе река Айдар
во мгле предутреннего часа.

И солнце не остановилось,
и скоро вспыхнет в вышине,
и ничего не изменилось,
где дети умерли во сне.

Теперь их опознают в морге
и отпоют рабы Твои.
Не оставляй нас без любви
в пустыне ярости и скорби.

Наработка

…Саня наработал…растёт мастерство

…в Изборске дожди

…оздоровление неизбежно

📩 Я украинка, 26 лет живу в России, по образованию религиовед, читаю вас около пяти лет. И мне кажется, я постоянно вижу у вас одну и ту же ошибку — вы анализируете Россию через западную оптику, а потом удивляетесь, почему Россия не ведёт себя как США.

Но если бы Россия могла действовать как США, она была бы США, а не Россией. В этом и проблема ваших рассуждений. Вы предъявляете цивилизации претензию за то, что она не является другой цивилизацией.

Вы пишете, что Кремль проиграл когнитивную войну, потому что не готовил украинское общество так, как это сделали бы американцы. Но Россия исторически никогда не была системой глобального медийного доминирования. США десятилетиями строили инфраструктуру производства смыслов: Голливуд, глобальные медиа, университеты, НКО, платформы, язык, финансовую систему, союзнические сети. Россия — это континентальное государство безопасности с совершенно другой исторической онтологией, антропологией и политической культурой. Она всегда опиралась не на управление глобальным восприятием, а на стратегическую глубину, силовой баланс, терпение и закрытость.

И да, Россия предупреждала. Много лет предупреждала. С 2007 года — публично. В 2008 — силой. После 2014 — уже прямым текстом. Другое дело, что современный человек воспринимает предупреждением только то, что встроено в его медиареальность. Но это уже вопрос не отсутствия сигналов, а распада общего информационного пространства.

Мне кажется, вы недооцениваете глубину этого раскола. После запрета российских платформ, медиа и культурных связей Украина и Россия начали жить внутри разных когнитивных миров. И когда вы пишете, что украинцы “не понимали причинно-следственные связи”, вы сами же не до конца учитываете, насколько эти связи были разрушены самим устройством новой реальности.

Но главное даже не это. Меня удивляет, что даже вы почти не пытаетесь понять Россию как отдельный исторический и цивилизационный тип. Вы всё равно измеряете её через эффективность западных моделей. Через вопрос “а почему не сделали как США?”. Но это тупик. Потому что адаптивность не равна универсальности.

История вообще плохо относится к тем, кто считает свою модель единственно правильной. Ахейцы победили Трою — а потом наступил коллапс бронзового века. Иногда система выигрывает войну и проигрывает устойчивость мира, в котором живёт сама.

Мне кажется, без понимания этой разности многие ваши выводы о России неизбежно будут приводить к ложным ожиданиям.

Вы часто оцениваете Россию через призму эффективности англосаксонской модели: почему не смогли создать глобальную когнитивную машину, почему не работают так с общественным мнением, почему не умеют вовремя объяснять и легитимизировать свои действия. Но Россия исторически никогда не была морской торговой цивилизацией сетевого типа. И именно поэтому сравнение с Британией или США одновременно и очень интересно, и очень опасно.

Англоязычный проект вырос из моря, торговли, островной безопасности и раннего капитализма. Его антропология — это человек-посредник, человек-сеть, человек-навигатор. Отсюда культ адаптивности, договоров, процедур, торговли, права, информации и контроля коммуникаций. Британия стала великой не потому, что была самой сильной страной Европы, а потому что раньше других научилась превращать капитал, флот и информацию в глобальную власть. Это была цивилизация обмена и управления потоками.

Русский проект вырос совершенно из другой исторической травмы. Ордынское давление, Смутное время, гигантские пространства, постоянная угроза распада и вторжения сформировали другую антропологию — человека предельного напряжения. Русская система почти никогда не жила в логике комфорта. Она жила в логике выживания, мобилизации и преодоления. Поэтому Россия исторически строилась не как сеть, а как сверхцентрализованное пространство удержания.

И здесь важна не только политика, но и онтология. Британия строила мир горизонтальных связей и морских коммуникаций. Россия — вертикаль смысла и пространства. Британия всегда стремилась управлять миром, оставаясь вне предела страдания.