Forwarded from SocialEvents
Такие словосочетания, как «центр принятия решений» и «красная линия» — это очень сильные фигуры публичной речи. Не менее сильные, чем «дело взято на контроль» и «квалифицировано как теракт».
Однако мы видим, как глубоко нарушена коммуникация с Западом: уже сколько раз им говорили не пересекать красные линии! Все равно пересекают.
Очень сложно в таких условиях работать. Практически невозможно.
Однако мы видим, как глубоко нарушена коммуникация с Западом: уже сколько раз им говорили не пересекать красные линии! Все равно пересекают.
Очень сложно в таких условиях работать. Практически невозможно.
😁12👍3
Forwarded from Дмитрий Мельников
Сего дня, 7 мая 2001 года, ушел из жизни Борис Рыжий.
25 лет прошло со дня его смерти, а замены ему нет. Как, впрочем, не находится замены ни одному большому поэту.
Для меня это стало жестоким ударом тогда.
Он был для меня как младший брат, талантом которого я не переставал восхищаться.
Тоска.
25 лет прошло со дня его смерти, а замены ему нет. Как, впрочем, не находится замены ни одному большому поэту.
Для меня это стало жестоким ударом тогда.
Он был для меня как младший брат, талантом которого я не переставал восхищаться.
Тоска.
😢7❤4
Forwarded from Alex Parker Returns
Радио — самый удобный и надежный источник связи, заявил премьер-министр Мишустин. Мне кажется это какой-то намек.
🥰6👍2😁2
Forwarded from Книжный магазин «Гнозис»
случилась новинка в серии россия на переломе от издательства Владимир Даль
😖 Непримиримый черносотенец: Александр Иванович Дубровин
подробная научная биография знаменитого вождя черной сотни доктора А. И. Дубровина (1855-1921).
успешный петербургский врач, основатель и руководитель крупнейшей монархической партий Российской империи — Союза русского народа, издатель и редактор газеты «Русское знамя», вождь первой в России политической партии, названной в честь своего лидера, Всероссийского Дубровинского Союза русского народа, Дубровин стал одним из самых знаменитых политических деятелей на закате монархии.
современники сравнивали его с вождем русского ополчения Кузьмой Мининым и лидером Рисорджименто Джузеппе Гарибальди, главой японского Общества черного дракона Тоямой Мицуру и итальянским дуче Бенито Муссолини. сам же Дубровин именовал себя демократом и даже монархистом-коммунистом.
в книге подробно реконструируется биография этого неординарного политического деятеля, его взаимоотношения с соратниками и противниками, властью и обществом, дается подробный разбор обвинений, создавших Дубровину печальную славу «черносотенного злодея», «революционера справа», ярого антисемита и погромщика.
👇 👇 👇
уже в гнозисе
на Турчаниновом переулке 4с2.
и на сайте.
подробная научная биография знаменитого вождя черной сотни доктора А. И. Дубровина (1855-1921).
успешный петербургский врач, основатель и руководитель крупнейшей монархической партий Российской империи — Союза русского народа, издатель и редактор газеты «Русское знамя», вождь первой в России политической партии, названной в честь своего лидера, Всероссийского Дубровинского Союза русского народа, Дубровин стал одним из самых знаменитых политических деятелей на закате монархии.
современники сравнивали его с вождем русского ополчения Кузьмой Мининым и лидером Рисорджименто Джузеппе Гарибальди, главой японского Общества черного дракона Тоямой Мицуру и итальянским дуче Бенито Муссолини. сам же Дубровин именовал себя демократом и даже монархистом-коммунистом.
в книге подробно реконструируется биография этого неординарного политического деятеля, его взаимоотношения с соратниками и противниками, властью и обществом, дается подробный разбор обвинений, создавших Дубровину печальную славу «черносотенного злодея», «революционера справа», ярого антисемита и погромщика.
уже в гнозисе
на Турчаниновом переулке 4с2.
и на сайте.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤5🔥2👍1
Forwarded from внеклассное чтение
I. о контекстах Достоевского
тот, кто через сто лет станет читать Пелевина, будет очень похож на нас, читающих сегодня Достоевского.
ясно, что любой писатель творит для современников, а "на века" писал один лишь Эрдман.
и для меня Достоевский и Пелевин – самые выразительные примеры роли контекста в общем замысле автора.
политинформация, газетные утки, модные веяния, жаргон и светские сплетни – все идет у них в ход, все служит подшерстком для сюжета, утепляет его, делает плотнее и богаче.
но с каждым поколением осведомленность читателя и его вовлеченность в контекст вытесняются новой повесткой и новой модой, по-прежнему считываются архесмыслы и прямые метафоры, но подтексты, оставшиеся за скобками романа, выцветают, забываются, вымещаются свежими трактовками.
такое чтение похоже на созерцание плащаницы со следами тела – благоговения в нем больше, чем понимания.
с Пелевиным проще – у него гиперссылками служат мемы, и неленивому читателю спустя сто лет не так уж сложно будет, погуглив, восстановить контекст и оценить остроумие автора.
Достоевский своими умолчаниями, многоточиями и рваными фразами даже современников доводил до неистовства, был порицаем за торопливость, неряшливость стиля, несостыковки и противоречия в деталях.
впрочем, и Шекспира упрекали в том же. хотя дело тут вовсе не в рассеянности автора, а исключительно в невнимательности читателя.
сила Шекспира в умолчаниях – ему не было нужды разжевывать современникам каждый намек, в "Глобус" и ходили именно ради этих намеков. сюжет был верхушкой айсберга, а люди шли на сеанс дайвинга.
и потому ни одного случайного слова нет в его пьесах, и все в них математически и исторически выверено и состыковано.
точно так же и "Евгений Онегин", и "Идиот" – это собрания гиперссылок, уже почти незаметных нашему глазу, их очевидность для нас не актуальна.
зато своим современникам они подмигивали и улыбались из каждой реплики, ими подправлялся и усложнялся сюжет. а нам досталась лишь его канва.
вот возьмем, к примеру, замужество Аглаи Епанчиной.
к ней сватались блестящий Радомский и "положительно прекрасный человек" Мышкин. недостатка в кавалерах у красивой и богатой наследницы быть никак не могло.
но Достоевский зачем-то выдает ее замуж за польского лже-графа с мутной эмигрантской биографией и мифическим доходом. и вот пылкая Аглая с ее жаждой заграницы и бурной деятельности становится активисткой комитета по восстановлению Польши и прекращает общение с родными.
при этом не лишаясь наследных прав, заметим.
у Достоевского обо всем этом сказано как бы вскользь, одним абзацем. потому что в 1868 году читатель еще прекрасно помнил и польском восстании 1863 года и о публикации в "Московских ведомостях" с разоблачением "польского заговора", которое до смешного схоже с появившимися позднее протоколами сионских мудрецов.
и смысл замужества Аглаи был ясен всем, кто читал опус под названием "Польский катехизис" (о нем ниже). именно ее судьба сильнее всего должна была встревожить читателя, дочитавшего роман.
отдельный сюжет – масонская тема в "Идиоте". изобилие "птичьих" фамилий, толстые перстни на влиятельных руках, красноречивые умолчания и многозначительные сны – все это указания на отдельную и важную партию в полифонии романа, который – если уж по-хорошему – читать надо, обложившись российскими и европейскими газетами 1840-1860-х годов.
но для читателя будущего Достоевский милосердно подстелил соломку из стихов Пушкина и евангельских коннотаций. чему сегодня этот читатель и рад безмерно, и чем вполне сыт, и хвалит Достоевского за то, за что столь же охотно бранит Пелевина.
тот, кто через сто лет станет читать Пелевина, будет очень похож на нас, читающих сегодня Достоевского.
ясно, что любой писатель творит для современников, а "на века" писал один лишь Эрдман.
и для меня Достоевский и Пелевин – самые выразительные примеры роли контекста в общем замысле автора.
политинформация, газетные утки, модные веяния, жаргон и светские сплетни – все идет у них в ход, все служит подшерстком для сюжета, утепляет его, делает плотнее и богаче.
но с каждым поколением осведомленность читателя и его вовлеченность в контекст вытесняются новой повесткой и новой модой, по-прежнему считываются архесмыслы и прямые метафоры, но подтексты, оставшиеся за скобками романа, выцветают, забываются, вымещаются свежими трактовками.
такое чтение похоже на созерцание плащаницы со следами тела – благоговения в нем больше, чем понимания.
с Пелевиным проще – у него гиперссылками служат мемы, и неленивому читателю спустя сто лет не так уж сложно будет, погуглив, восстановить контекст и оценить остроумие автора.
Достоевский своими умолчаниями, многоточиями и рваными фразами даже современников доводил до неистовства, был порицаем за торопливость, неряшливость стиля, несостыковки и противоречия в деталях.
впрочем, и Шекспира упрекали в том же. хотя дело тут вовсе не в рассеянности автора, а исключительно в невнимательности читателя.
сила Шекспира в умолчаниях – ему не было нужды разжевывать современникам каждый намек, в "Глобус" и ходили именно ради этих намеков. сюжет был верхушкой айсберга, а люди шли на сеанс дайвинга.
и потому ни одного случайного слова нет в его пьесах, и все в них математически и исторически выверено и состыковано.
точно так же и "Евгений Онегин", и "Идиот" – это собрания гиперссылок, уже почти незаметных нашему глазу, их очевидность для нас не актуальна.
зато своим современникам они подмигивали и улыбались из каждой реплики, ими подправлялся и усложнялся сюжет. а нам досталась лишь его канва.
вот возьмем, к примеру, замужество Аглаи Епанчиной.
к ней сватались блестящий Радомский и "положительно прекрасный человек" Мышкин. недостатка в кавалерах у красивой и богатой наследницы быть никак не могло.
но Достоевский зачем-то выдает ее замуж за польского лже-графа с мутной эмигрантской биографией и мифическим доходом. и вот пылкая Аглая с ее жаждой заграницы и бурной деятельности становится активисткой комитета по восстановлению Польши и прекращает общение с родными.
при этом не лишаясь наследных прав, заметим.
у Достоевского обо всем этом сказано как бы вскользь, одним абзацем. потому что в 1868 году читатель еще прекрасно помнил и польском восстании 1863 года и о публикации в "Московских ведомостях" с разоблачением "польского заговора", которое до смешного схоже с появившимися позднее протоколами сионских мудрецов.
и смысл замужества Аглаи был ясен всем, кто читал опус под названием "Польский катехизис" (о нем ниже). именно ее судьба сильнее всего должна была встревожить читателя, дочитавшего роман.
отдельный сюжет – масонская тема в "Идиоте". изобилие "птичьих" фамилий, толстые перстни на влиятельных руках, красноречивые умолчания и многозначительные сны – все это указания на отдельную и важную партию в полифонии романа, который – если уж по-хорошему – читать надо, обложившись российскими и европейскими газетами 1840-1860-х годов.
но для читателя будущего Достоевский милосердно подстелил соломку из стихов Пушкина и евангельских коннотаций. чему сегодня этот читатель и рад безмерно, и чем вполне сыт, и хвалит Достоевского за то, за что столь же охотно бранит Пелевина.
Forwarded from внеклассное чтение
II. (продолжение)
в 1863 году, в год польского восстания, в номере от 30 мая, в принадлежащей Московскому университету газете «Московские ведомости» (а это как раз период второго польского вооруженного мятежа) ее издатель-редактор М. Н. Катков размещает некий текст под условным названием «Польский катехизис». Этот документ представлял собой «план тихих и незаметных действий, постепенного проникновения поляков на все посты в государственном аппарате, вытеснения оттуда «русского элемента», диверсий, влияния на умы русских людей» .
Делать это, в соответствии с публикацией в газете Каткова, предлагалось следующим образом:
«Стараться всеми мерами, где будет предстоять возможность, нажиться на счетъ русской казны; это не есть лихоимство и не порок, но добродетель, ибо, обирая русскую казну, ты чрез то самое обезсиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою родину<…>
Для достижения этой цели всякие средства дозволительны, хотя бы они и казались для других низкими; помни, что ты все это делаешь для пользы своей отчизны
<…>
Помни, что Россия — первый твой враг, а православный есть раскольник (схизматик), и потому не совестись лицемерить и уверять, что они твои кровные братья, что ты против Русских ничего не имеешь, а только против правительства, но тайно - тайно старайся мстить каждому Русскому
<…>
Говоря с Русским, старайся выводить его из терпения: по своей глупой и откровенной натуре, в спорах Русский выскажется, а это только тебе и нужно; зная цель врага, ты противопоставишь ему оружие. <…> На Русского, в своем обществе, старайся нападать, сначала на ненавистное правительство, которому он как раб служит, потом на угнетение им других народностей, на безчувственность его и недостаток сердца к угнетенным братиям-полякам» , и т. д.
Эти "польские замыслы" подтверждаются и мемуарами Д. А. Милютина:"Поляки умели ловко пробираться во все части администрации; занимали влиятельные должности, наполняли все специальные, технические ведомства: как-то учебное, почтовое, телеграфное, по железным дорогам и т. д.
Они вторгались и во внутреннюю жизнь русской семьи в званиях домашних учителей, воспитателей, управляющих имениями».Одной из главнейших целей скрытой польской экспансии (в соответствии со статьей в «Московских ведомостях» от 30 мая 1863 г.) провозглашался захват русской земли:«В забранных краях помещики должны стараться всеми мерами не выпускать из рук своих имений, а если необходимо разстаться, то продавать только своим соотечественникам, или, в крайнем случае, жидам, но не давать развиваться там русскому элементу. Помогать во всех нуждах своим братьям-помещикам, русским же помещикам делать всякого рода неприятности, ничего им не продавать и не покупать у них, и т. д. Заводить с ними процессы, кои легко будут ими проигрываемы, по случаю занятия судебных месть, в тамошнем крае, нашими же единоверцами…"
в 1863 году, в год польского восстания, в номере от 30 мая, в принадлежащей Московскому университету газете «Московские ведомости» (а это как раз период второго польского вооруженного мятежа) ее издатель-редактор М. Н. Катков размещает некий текст под условным названием «Польский катехизис». Этот документ представлял собой «план тихих и незаметных действий, постепенного проникновения поляков на все посты в государственном аппарате, вытеснения оттуда «русского элемента», диверсий, влияния на умы русских людей» .
Делать это, в соответствии с публикацией в газете Каткова, предлагалось следующим образом:
«Стараться всеми мерами, где будет предстоять возможность, нажиться на счетъ русской казны; это не есть лихоимство и не порок, но добродетель, ибо, обирая русскую казну, ты чрез то самое обезсиливаешь враждебное тебе государство и обогащаешь свою родину<…>
Для достижения этой цели всякие средства дозволительны, хотя бы они и казались для других низкими; помни, что ты все это делаешь для пользы своей отчизны
<…>
Помни, что Россия — первый твой враг, а православный есть раскольник (схизматик), и потому не совестись лицемерить и уверять, что они твои кровные братья, что ты против Русских ничего не имеешь, а только против правительства, но тайно - тайно старайся мстить каждому Русскому
<…>
Говоря с Русским, старайся выводить его из терпения: по своей глупой и откровенной натуре, в спорах Русский выскажется, а это только тебе и нужно; зная цель врага, ты противопоставишь ему оружие. <…> На Русского, в своем обществе, старайся нападать, сначала на ненавистное правительство, которому он как раб служит, потом на угнетение им других народностей, на безчувственность его и недостаток сердца к угнетенным братиям-полякам» , и т. д.
Эти "польские замыслы" подтверждаются и мемуарами Д. А. Милютина:"Поляки умели ловко пробираться во все части администрации; занимали влиятельные должности, наполняли все специальные, технические ведомства: как-то учебное, почтовое, телеграфное, по железным дорогам и т. д.
Они вторгались и во внутреннюю жизнь русской семьи в званиях домашних учителей, воспитателей, управляющих имениями».Одной из главнейших целей скрытой польской экспансии (в соответствии со статьей в «Московских ведомостях» от 30 мая 1863 г.) провозглашался захват русской земли:«В забранных краях помещики должны стараться всеми мерами не выпускать из рук своих имений, а если необходимо разстаться, то продавать только своим соотечественникам, или, в крайнем случае, жидам, но не давать развиваться там русскому элементу. Помогать во всех нуждах своим братьям-помещикам, русским же помещикам делать всякого рода неприятности, ничего им не продавать и не покупать у них, и т. д. Заводить с ними процессы, кои легко будут ими проигрываемы, по случаю занятия судебных месть, в тамошнем крае, нашими же единоверцами…"