Forwarded from Прокуренный тамбур Победы
Одно из самых красивых зданий Сьенфуэгоса - дворец Валье.
Построен он был в 1917 году для богатого выходца из Испании Валье Бланко.
Здание выполнено в причудливом испанском стиле мудехар, соединившем готику, ренессанс и мавританское искусство.
Когда я пришёл, внутри уже все расходились, но мне разрешили походить и пофотографировать интерьеры. К сожалению, я очень торопился успеть в центр до темноты (не успел), поэтому пробежался галопом. Но даже быстрый и фрагментарный осмотр оставил о здании только приятные впечатления.
Построен он был в 1917 году для богатого выходца из Испании Валье Бланко.
Здание выполнено в причудливом испанском стиле мудехар, соединившем готику, ренессанс и мавританское искусство.
Когда я пришёл, внутри уже все расходились, но мне разрешили походить и пофотографировать интерьеры. К сожалению, я очень торопился успеть в центр до темноты (не успел), поэтому пробежался галопом. Но даже быстрый и фрагментарный осмотр оставил о здании только приятные впечатления.
❤8
Forwarded from Sous le signe Saturne
Анри де Гру «Поругание Христа», 1889 г.
Еще одна фигура, посмевшая пойти против своего века, antimoderne, по выражению Антуана Компаньона, — бельгийский художник Анри де Гру.
Он был другом Леона Блуа и вызвал в свое время восхищение и одновременно ужас парижской публики, поразив ее почти садистской дикостью цветовой палитры. Сама картина кажется страшным сном: яркость красок, неестественная вытянутость напряженных тел, порывающая с реальностью скученность озлобленной толпы, обрушившейся на истекающего кровью Христа — Бога, приводящего их в бешенство, но побеждающего своим страданием.
По поводу этой картины трудно подобрать слова лучше, чем это сделал Блуа:
«...никакой жалости к зрителю, огретому пощечиной страха. Эта вызывающая панику и доставляющая муки картина не перестанет устрашать ту толпу, что скромно присоединится к горной лавине людей на картине в надежде ею же быть раздавленной.
Это великий пасхальный благовест мучительного рева, ужасающая Пятидесятница вырванных языков и кипящих потоков Справедливости, мрачный День всех святых, на который собрались скорпионы. Все это посреди пожара красок из самой яркой и выдержанной дубовой палитры, которую не видали со времен Делакруа».
Еще одна фигура, посмевшая пойти против своего века, antimoderne, по выражению Антуана Компаньона, — бельгийский художник Анри де Гру.
Он был другом Леона Блуа и вызвал в свое время восхищение и одновременно ужас парижской публики, поразив ее почти садистской дикостью цветовой палитры. Сама картина кажется страшным сном: яркость красок, неестественная вытянутость напряженных тел, порывающая с реальностью скученность озлобленной толпы, обрушившейся на истекающего кровью Христа — Бога, приводящего их в бешенство, но побеждающего своим страданием.
По поводу этой картины трудно подобрать слова лучше, чем это сделал Блуа:
«...никакой жалости к зрителю, огретому пощечиной страха. Эта вызывающая панику и доставляющая муки картина не перестанет устрашать ту толпу, что скромно присоединится к горной лавине людей на картине в надежде ею же быть раздавленной.
Это великий пасхальный благовест мучительного рева, ужасающая Пятидесятница вырванных языков и кипящих потоков Справедливости, мрачный День всех святых, на который собрались скорпионы. Все это посреди пожара красок из самой яркой и выдержанной дубовой палитры, которую не видали со времен Делакруа».
🔥7❤3👍2😢1
Forwarded from Sous le signe Saturne
Николай опубликовал аудиозапись речи Дени де Ружмона на 150-летие Ф.М. Достоевского в переводе Гайто Газданова.
https://t.me/derrida_garden/940
https://t.me/derrida_garden/940
Telegram
В огороде Деррида
Это не просто файл с таинственным названием. Это запись радиоэфира, сделанная в ноябре 1971 года, когда весь мир отмечал 150-летний юбилей Фёдора Михайловича Достоевского. Кто же выступил с речью по этому поводу? Никто иной, как Дени де Ружмон! На плёнке…
❤4🔥3
Forwarded from внеклассное чтение
Обломов - III
детство
«И в доме воцарилась мертвая тишина. Наступил час всеобщего послеобеденного сна. (...) Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти. Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады. (...) Он с няней после обеда опять выходил на воздух. Но и няня, несмотря на всю строгость наказов барыни и на свою собственную волю, не могла противиться обаянию сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей в Обломовке повальной болезнью.»
Детство и юность Ильи Ильича очень важны для Гончарова, чтобы показать нам истоки «обломовщины», которая с годами переборола детскую живость и любознательность и дотянулась сонными лапами до самого сердца Ильи Ильича. И даже удаленность от Обломовки не спасла от ее чар, зато помешала эти чары разрушить: в своих мыслях и мечтаниях Илья Ильич будто мельничный ослик ходит по кругу, а жернова воспоминаний о недостижимом счастья детства перемалывают время его жизни. К этим жерновам он прикован прочной оглоблей, палкой о двух концах; с одной ее стороны – страх перед реальной жизнью за окнами его квартиры, за пределами дивана; с другой – страх встречи с реальной Обломовкой. Он все собирается и собирается туда, строит планы, рисует чертежи. Но в глубине своего сердца он знает, что никогда туда не вернется, потому что той Обломовки, которую он помнит и любит, давным давно нет. А раз ее нет, то и мечты нет, и жить незачем.
«А он с нетерпением дожидался этого мгновения, с которым начиналась его самостоятельная жизнь. Он был как будто один в целом мире; он на цыпочках убегал от няни; осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах. Ребенок кончит тем, что убьет и жертву и мучителя. Потом он заберется в канаву, роется, отыскивает какие-то корешки, очищает от коры и ест всласть, предпочитая яблокам и варенью, которые дает маменька.»
Всему, что Илья Ильич пережил в детстве, к каждому его впечатлению Гончаров проведет параллель в настоящем. В роли обескрыленной стрекозы окажется Ольга, когда, в слезах читая отступническое письмо Обломова, она обнаружит, что он сам наблюдает за ней из кустов аллеи и упивается ее слезами. Штольц будет брезгливо дивиться тому, с какой жадностью его друг поглощает незамысловатую, жирную и грубую еду и кислое трактирное вино, поданные Агафьей к обеду за неимением денег на изыски. А темным деревенским оврагом, пугавшим Илюшу в детстве до обморока, станет место его службы, откуда он сбежит при первой же незначительной трудности. Прятаться от трудностей, избегать любых усилий, и всего, что у других зовется делом – вот истинное наследие Обломовых.
Родители, скрепя сердце, отдают Илюшу в частный пансион к отцу Штольца. Дети там и учатся, и живут. Каждый раз, отправляя сына после выходных и праздников обратно в школу, мать снабжает его пирогами, сладостями и соленьями. Добрый ребенок так же щедро делит припасы с товарищами по учебе. Но бывает, что мать не в силах расстаться с ребенком и придумывает поводы, чтобы оставить его дома: то лоб горяч, то вид усталый. И тогда в пансион вместо Илюши едет записка, что он, мол, задержится до среды. А где среда, там и пятница, а где пятница, там уж и понедельник. И длятся эти Илюшины внеплановые каникулы порой по две недели. Спустя двадцать лет, уже в Петербурге, Илья Ильич, служит в присутствии под началом строгого чиновника и теряет какую-то бумагу. Дело стопорится, бумагу необходимо отыскать или организовать ее копию.
детство
«И в доме воцарилась мертвая тишина. Наступил час всеобщего послеобеденного сна. (...) Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти. Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады. (...) Он с няней после обеда опять выходил на воздух. Но и няня, несмотря на всю строгость наказов барыни и на свою собственную волю, не могла противиться обаянию сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей в Обломовке повальной болезнью.»
Детство и юность Ильи Ильича очень важны для Гончарова, чтобы показать нам истоки «обломовщины», которая с годами переборола детскую живость и любознательность и дотянулась сонными лапами до самого сердца Ильи Ильича. И даже удаленность от Обломовки не спасла от ее чар, зато помешала эти чары разрушить: в своих мыслях и мечтаниях Илья Ильич будто мельничный ослик ходит по кругу, а жернова воспоминаний о недостижимом счастья детства перемалывают время его жизни. К этим жерновам он прикован прочной оглоблей, палкой о двух концах; с одной ее стороны – страх перед реальной жизнью за окнами его квартиры, за пределами дивана; с другой – страх встречи с реальной Обломовкой. Он все собирается и собирается туда, строит планы, рисует чертежи. Но в глубине своего сердца он знает, что никогда туда не вернется, потому что той Обломовки, которую он помнит и любит, давным давно нет. А раз ее нет, то и мечты нет, и жить незачем.
«А он с нетерпением дожидался этого мгновения, с которым начиналась его самостоятельная жизнь. Он был как будто один в целом мире; он на цыпочках убегал от няни; осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах. Ребенок кончит тем, что убьет и жертву и мучителя. Потом он заберется в канаву, роется, отыскивает какие-то корешки, очищает от коры и ест всласть, предпочитая яблокам и варенью, которые дает маменька.»
Всему, что Илья Ильич пережил в детстве, к каждому его впечатлению Гончаров проведет параллель в настоящем. В роли обескрыленной стрекозы окажется Ольга, когда, в слезах читая отступническое письмо Обломова, она обнаружит, что он сам наблюдает за ней из кустов аллеи и упивается ее слезами. Штольц будет брезгливо дивиться тому, с какой жадностью его друг поглощает незамысловатую, жирную и грубую еду и кислое трактирное вино, поданные Агафьей к обеду за неимением денег на изыски. А темным деревенским оврагом, пугавшим Илюшу в детстве до обморока, станет место его службы, откуда он сбежит при первой же незначительной трудности. Прятаться от трудностей, избегать любых усилий, и всего, что у других зовется делом – вот истинное наследие Обломовых.
Родители, скрепя сердце, отдают Илюшу в частный пансион к отцу Штольца. Дети там и учатся, и живут. Каждый раз, отправляя сына после выходных и праздников обратно в школу, мать снабжает его пирогами, сладостями и соленьями. Добрый ребенок так же щедро делит припасы с товарищами по учебе. Но бывает, что мать не в силах расстаться с ребенком и придумывает поводы, чтобы оставить его дома: то лоб горяч, то вид усталый. И тогда в пансион вместо Илюши едет записка, что он, мол, задержится до среды. А где среда, там и пятница, а где пятница, там уж и понедельник. И длятся эти Илюшины внеплановые каникулы порой по две недели. Спустя двадцать лет, уже в Петербурге, Илья Ильич, служит в присутствии под началом строгого чиновника и теряет какую-то бумагу. Дело стопорится, бумагу необходимо отыскать или организовать ее копию.
❤3
Forwarded from внеклассное чтение
Другой бы и не заметил такой запинки: подшустрил бы, метнулся кабанчиком, на крайний случай повинился бы перед начальством, и все пошло бы дальше своим чередом. Но то – другой, другой! Не тот Большой Другой, про которого нам твердили Фрейд и Лакан. А тот Совсем Другой, о котором мы все узнали уже в седьмой главе, вместе с Захаром выслушав гневную проповедь:
« – Что такое другой? – продолжал Обломов. – Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого – сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...
– Из немцев много этаких, – угрюмо сказал Захар.
– То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?
– Вы совсем другой! – жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. – Бог знает, что это напустило такое на вас...
– Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я – а?
– Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, господи!
– Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать – есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?»
Кто же внушил Илье Ильичу мысль о такой его исключительности, кто обучил его этой беспомощности, возведенной в принцип жизни?
Все та же «небесная Обломовка», конечно. Но, мне кажется, дело не только в ней.
Я уже сравнивала Илью Обломова с Евгением Онегиным. А теперь хочу вспомнить другого героя Пушкина – такого же чистого сердцем, как Илья, такого же единственного сына немолодых родителей, по его же собственному определению – недоросля со счастливым вольным детством, не обремененным науками и дисциплиной.
У Андрея Петровича и Авдотьи Васильевны Гриневых «было девять человек детей». Восемь из них умерли еще в младенчества, выжил только Петруша, который, как мы помним, еще до своего рождения был записан в Семеновский полк сержантом. Но отец, поглядев на семнадцатилетнего балбеса, решает, что служба в столице ему только навредит и потому отправляет сына в противоположную сторону:
- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! пускай его потужит...
Знай Андрей Петрович наперед, сколько придется потужить его единственному и горячо любимому Петруше в Оренбургском краю, наверное, согласился бы на все столичные приключения. Так, наверное, и родители Ильи Ильича оставили бы сына дома, в родной Обломовке, если б предвидели его диван на Гороховой. На диване-то лежать и дома можно, еще и с видом на сад – приятней да и дешевле уж точно. Стал бы Илья Ильич уездным судьей – место почетное, нехлопотное, почетное. Кто внушил старшим Обломовым мысль отправить ненаглядное взлелеянное дитятко в пекло столичных сует? Или сами они, как отец Гринева, решили, что сыну пора взрослеть и закаляться холодом жизни?
Но у Пушкина жизнь Гринева это роман-воспитание о превращении мальчика в мужчину. И Гончарову незачем повторять этот сюжет. Он пишет роман о невзрослении, историю имаго, окуклившейся личинки, застывшей в своем развитии, замершей в теплой смоле березовых рощ Обломовки.
« – Что такое другой? – продолжал Обломов. – Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого – сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...
– Из немцев много этаких, – угрюмо сказал Захар.
– То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?
– Вы совсем другой! – жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. – Бог знает, что это напустило такое на вас...
– Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я – а?
– Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, господи!
– Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать – есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?»
Кто же внушил Илье Ильичу мысль о такой его исключительности, кто обучил его этой беспомощности, возведенной в принцип жизни?
Все та же «небесная Обломовка», конечно. Но, мне кажется, дело не только в ней.
Я уже сравнивала Илью Обломова с Евгением Онегиным. А теперь хочу вспомнить другого героя Пушкина – такого же чистого сердцем, как Илья, такого же единственного сына немолодых родителей, по его же собственному определению – недоросля со счастливым вольным детством, не обремененным науками и дисциплиной.
У Андрея Петровича и Авдотьи Васильевны Гриневых «было девять человек детей». Восемь из них умерли еще в младенчества, выжил только Петруша, который, как мы помним, еще до своего рождения был записан в Семеновский полк сержантом. Но отец, поглядев на семнадцатилетнего балбеса, решает, что служба в столице ему только навредит и потому отправляет сына в противоположную сторону:
- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! пускай его потужит...
Знай Андрей Петрович наперед, сколько придется потужить его единственному и горячо любимому Петруше в Оренбургском краю, наверное, согласился бы на все столичные приключения. Так, наверное, и родители Ильи Ильича оставили бы сына дома, в родной Обломовке, если б предвидели его диван на Гороховой. На диване-то лежать и дома можно, еще и с видом на сад – приятней да и дешевле уж точно. Стал бы Илья Ильич уездным судьей – место почетное, нехлопотное, почетное. Кто внушил старшим Обломовым мысль отправить ненаглядное взлелеянное дитятко в пекло столичных сует? Или сами они, как отец Гринева, решили, что сыну пора взрослеть и закаляться холодом жизни?
Но у Пушкина жизнь Гринева это роман-воспитание о превращении мальчика в мужчину. И Гончарову незачем повторять этот сюжет. Он пишет роман о невзрослении, историю имаго, окуклившейся личинки, застывшей в своем развитии, замершей в теплой смоле березовых рощ Обломовки.
❤6
Forwarded from внеклассное чтение
И вот тут я подумала – а почему Илья Ильич единственный ребенок? Судя по всему сиротеет он довольно рано – в возрасте 25 лет примерно. Возможно, он, как и Петруша Гринев, был поздним и единственным выжившим ребенком у своих родителей, вот почему каждая разлука с ним для матери была так мучительна. И именно этой безоглядной, все принимающей и всепрощающей любви нужно Илье. Только ее он взыскует. Ее он требует от Захара, ее ждет и выпрашивает у Ольги, за нее так ценит своего друга Штольца. Но по-настоящему находит такую любовь, только встретив кроткую Агафью Матвеевну – воплощение небесной Обломовки на Выборгской стороне. Может, именно ради одной этой встречи ему и стоило уехать из отчего дома.
❤4
Forwarded from Записки из подполья
«Любовь и Запад». Дени де Ружмон
Дени де Ружмон является одним из тех представителей западной интеллектуальной мысли XX века, кто долгое время был неизвестен в русскоязычной культурной среде, что являлось большим для нас упущением в контексте осмысления травматических зон европейской цивилизации, проявленных в самых различных сферах. Швейцарский мыслитель, очень тонко чувствующий болезненное состояние западной цивилизации, просматривает ментальную деформацию человека в современную ему эпоху, где все больше подавлялось проявление суверенной личности – особенно актуально в условиях двух мировых войн и установления тоталитарных государственных моделей. Кризис затронул буквально все сферы жизни, проявился в «культуре количества, поэзии бегства, одержимости культуры националистическими страстями» – «все то, что стремится разрушить личность». Но самым неоспоримым проявлением заката Запада (по аналогии со знаменитым трудом Освальда Шпенглера) становится современный кризис брака, эроса в широком смысле слова, что находит активное воплощение как в явлениях массовой культуры (Голливудский кинематограф), так и в европейской литературе – что бы мы ни взяли с полки последних XIX и XX столетий («Анну Каренину» Толстого, «Госпожу Бовари» Флобера, «Красное и Черное» Стендаля), везде мы найдем примеры деструктивных любовных отношений. Редко в каких случаях авторы прославляют крепкие брачные связи, ибо в них нет той захватывающей «любви-страсти», которой привык восполнять свои чувственные потенции европейский читатель. Крайним признаком вырождения современных отношений автор считает буржуазный брак, где человек чувствует недостаток столь положенного для него свежего воздуха, от чего исходит проблематика, например, актуальных для поздней редакции книги (семидесятые годы) фильмов новой французской волны (самые яркие примеры – «Любовь после полудня» Эрика Ромера, «Презрение» Жан-Люка Годара).
...
(Автор – Николаев Никита)
https://telegra.ph/Lyubov-i-Zapad-Deni-de-Ruzhmon-04-18
Дени де Ружмон является одним из тех представителей западной интеллектуальной мысли XX века, кто долгое время был неизвестен в русскоязычной культурной среде, что являлось большим для нас упущением в контексте осмысления травматических зон европейской цивилизации, проявленных в самых различных сферах. Швейцарский мыслитель, очень тонко чувствующий болезненное состояние западной цивилизации, просматривает ментальную деформацию человека в современную ему эпоху, где все больше подавлялось проявление суверенной личности – особенно актуально в условиях двух мировых войн и установления тоталитарных государственных моделей. Кризис затронул буквально все сферы жизни, проявился в «культуре количества, поэзии бегства, одержимости культуры националистическими страстями» – «все то, что стремится разрушить личность». Но самым неоспоримым проявлением заката Запада (по аналогии со знаменитым трудом Освальда Шпенглера) становится современный кризис брака, эроса в широком смысле слова, что находит активное воплощение как в явлениях массовой культуры (Голливудский кинематограф), так и в европейской литературе – что бы мы ни взяли с полки последних XIX и XX столетий («Анну Каренину» Толстого, «Госпожу Бовари» Флобера, «Красное и Черное» Стендаля), везде мы найдем примеры деструктивных любовных отношений. Редко в каких случаях авторы прославляют крепкие брачные связи, ибо в них нет той захватывающей «любви-страсти», которой привык восполнять свои чувственные потенции европейский читатель. Крайним признаком вырождения современных отношений автор считает буржуазный брак, где человек чувствует недостаток столь положенного для него свежего воздуха, от чего исходит проблематика, например, актуальных для поздней редакции книги (семидесятые годы) фильмов новой французской волны (самые яркие примеры – «Любовь после полудня» Эрика Ромера, «Презрение» Жан-Люка Годара).
...
(Автор – Николаев Никита)
https://telegra.ph/Lyubov-i-Zapad-Deni-de-Ruzhmon-04-18
Telegraph
«Любовь и Запад». Дени де Ружмон
Дени де Ружмон является одним из тех представителей западной интеллектуальной мысли XX века, кто долгое время был неизвестен в русскоязычной культурной среде, что являлось большим для нас упущением в контексте осмысления травматических зон европейской цивилизации…
🔥8❤4
Forwarded from 𝐆𝐈𝐁𝐒𝐎𝐍 𝐒𝐌𝐎𝐊𝐈𝐍𝐆
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Конец великой карьеры
😁3😢1💔1
Forwarded from Sous le signe Saturne
Перевод небольшого фрагмента из романа Леона Блуа "Бедная женщина", в котором он описывает устами одного из героев свой апокалиптический и живой идеал Средних веков. Кто как ни Блуа, тот самый Маршенуар из конца отрывка, лучше всех поведает нам, чем было на самом деле Средневековье.
https://telegra.ph/CHto-takoe-Srednevekove-11-11
https://telegra.ph/CHto-takoe-Srednevekove-11-11
❤5🔥3👏2