МАХимальная афера государственного значения

Колонка Анатолия Кантора про очень странную схему контроля "национального мессенджера":

Поскольку новый «национальный» мессенджер внедряют в России всей мощью нашей административной машины, в которой даже задействован авторитет российского президента Владимира Путина, логично было бы предположить, что этот «безопасный» мессенджер находится под полным контролем государства.

Каково же было наше удивление, когда выяснилось, что схема контроля мессенджера МАХ построена по принципу перекрёстной схемы владения, которая позволяет скрывать истинных владельцев актива. Такая схема обычно не свойственна государственным структурам, так как полностью противоречит логике государства, выражающего интересы своих граждан.

Но обо всём по порядку...

Ружмон прекрасно выражает мысль о глубине настоящего проживания мифа, его тайны и его подлинности в жизни человека.
Он показывает парадоксальную победу мифа, его реальную жизнь, его подлинное существование.
Никакой рационализм не может заполнить природу человека. Для торжества рационализма природа человека должна быть убита.
Поэтому страсть, любовь, поэтому падение в пропасть, даже горе и несчастье в силу проживаемого чувства — выше, сильнее любого инстинкта самосохранения, который буржуа возвели в ранг добродетели.
Книга приятно поражает великолепным русским языком, позволяющим передать точнейшие нюансы изящного и точного, аккуратного стиля Ружмона.

Настоящий триумф автора, переводчика, Даниила Бабошина, издательства «Владимир Даль».

Вот в таком составе будет размещен РИМСКИЙ ЦИКЛ в новой книге.


VICTRIX

1
Квинтилий, бесполезно говорить,
ну да, телеги мы поставим кругом,
но здесь, в ущелье нам не победить.
Нас заперли, и дождь врагам на руку,
и тетивы размокли, и в грязи,
бросаясь в бой, скользят легионеры,
и непонятно мне, в какой связи
вот с этим всем вопросы нашей веры
в империю, ее благую цель,
строительство дорог и укреплений.
Топор германца проникает в щель
меж шлемом и нагрудником, и в пене
кровавой задыхаются бойцы,
предатели уводят под уздцы
коней и так сдаются в плен германцам,
и нам не будет помощи от Марса.
И взвесит наши головы в мешке
Арминий в своей варварской руке,
и их найдет пустыми, и толпа
ответит громким смехом, и трава
забвения над нашими костями
взойдет в ущелье диком и пустом.
Империя была всего лишь сном,
а мы – лишь сна волшебного рабами.
Я знаю, бесполезно говорить,
что завтра всё закончится, Квинтилий.
И что с того, что мы хотели жить,
и что с того, что мы зачем-то жили?
Штандарт с быком на алом, меч в руке,
Октавиан, Гамала, на песке
следы от ног любимой, и волна
смывает их, как наши имена.

2
Жизнь хороша, великий игемон,
и самый факт, что мы доныне живы,
пьяней вина, которое мы пьем.
У местных праздник. Шелковые гривы
сухих и легких боевых коней
их женщины украсили цветами.
Во сне я видел девушку, над ней
я видел золотистое сиянье,
она держала лилию в руке
и, улыбаясь, что-то говорила
на варварском гортанном языке,
клянусь Юноной, так оно и было.
Не то ли это действие вина,
не то ли черной желчи воспаленье,
тоска по Риму, полная луна,
а может быть, какое-то знаменье.
О да, я всем доволен, игемон,
я получил и должность, и доходы.
Я вспоминаю Палатинский холм
и наши споры в молодые годы
о праве, о свободе, о любви,
о счастье. Ничего не говори.

Тень Августа во внутренних покоях,
Гораций Флакк, читающий стихи,
цветущие во дворике левкои,
огни на дальнем берегу реки.
Так вот в чем примирение сторон,
вот что смягчит и каменное сердце,
не Рим, не власть, не слава, игемон,
но неизбежность старости и смерти.

3
Он от жары и холода страдал,
но был кумиром римского солдата,
Горация любил и Мецената,
знал греческий и многое читал.
При сильных грозах прятался в подвале.
Ну что еще? – Был суеверным – в мать.
Так говорит Светоний, и едва ли
причины есть ему не доверять.

Я чувствую себя нехорошо,
мне холодно под тонким одеялом,
простыл – и надо выпить порошок,
встать и открыть пошире поддувало,
взять у соседа пачку сигарет,
сказать: прости, что разбудил так рано.
Привет, моя любимая, привет,
я понял наконец Октавиана,
я чувствую отчаянье его
и слабость, и блуждающие боли.
Из той весны, последней для него
приходит запах розовых магнолий.
Шум утреннего города привычный,
шаги слуги, прибытие гонца,
и дождь, который бьет по черепичной
массивной крыше римского дворца, –
я слушаю у своего окна –
здесь тоже март и ранняя весна.

Привет, моя любимая, я спал
урывками – меня терзали мысли.
Не знаю, хорошо ли я сыграл
комедию быстротекущей жизни.
Бездарно, говоришь ты? – Это да.
Ведь я не первый император Рима,
но есть меж нами сходство – навсегда
закончится и эта пантомима.

4
У Августа такой блаженный взгляд,
как будто бы взята Александрия,
и Марк Антоний побежден и взят
живым, и в Рим доставлен. Эйфория
владеет императором вполне,
он твердо верит в скорую победу,
но кто из нас погибнет на войне,
а кто по триумфаторскому следу
пройдет дорогой к форуму – о том
известно только Марсу и Плутону.
А скольких мы уже, центурион,
вот здесь в песках зарыли по закону
войны – и побелели кости их,
и море размывает их могилы.
Рим собирает мертвых и живых
в один кулак несокрушимой силы,
Египетское царство – наш трофей,
империя – да будет необъятна,
Антоний и царица Клеопатра
достойны горькой участи своей.
Мне только жаль немного их детей,
центурион, я говорю – немного.
А впрочем, нет. Давай, еще налей.
За вечный Рим. За Августа, за бога.

5
Сентябрь, и осыпается листва
на новую мозаику в бассейне,
прохладою сменяется жара,
и толпы римлян в поисках спасенья
уже не лезут в обмелевший Тибр.
На берегу вкушают хлеб и сыр,
и персики, и разливают в чаши
дешевое ритейское вино,
столь Августом любимое. Давно
не пил его... теперь не то, что раньше,
чуть выпьешь – начинает сердце биться,
как будто в сети пойманная птица,
да и болят суставы от вина.
Над Римом ночь по-прежнему нежна,
и ветер вновь приносит запах с моря,
и нагоняет тучи на луну.

Уж сорок дней, как Август умер в Ноле,
нет и не будет равного ему.
«Прощай», – сказал он и взглянул в окно,
а там закат дымился, догорая.
Прощай и ты. И я тебя прощаю,
хотя теперь, мой Август, все равно.

6
Прости, но я приехать не смогу,
не вырваться ни сушей и ни морем.
Любимая, не стой на берегу,
смотря на небо со слезой во взоре.
Иди домой и ларам поднеси
пирог медовый, мяса, рыбы, спаржи,
подруг своих веселых пригласи,
и за победу поднимите чаши.
Живите в благоденствии. Всё сон,
всё, кроме настоящего, в котором
ты над моим склоняешься письмом,
и солнце освещает вечный город.
Конца войне не видно. Горизонт
весь заткан белым снегом. Боги дремлют
и нашей жертве пламенной не внемлют,
и замерзает меотийский порт.

7
О чем сказал на встрече император?
О том, что будет завоеван мир,
что Август сам является солдатом.
С холма был виден судьбоносный Тибр,
и в нем плескались маленькие дети,
а мать сидела рядом на траве,
связав узлом платок на голове.
Два рыбака перебирали сети,
а дальше, там, где начинался брод,
в реке стояли лошадь и телега.
Сказал еще, что любит свой народ.
Я восхищаюсь этим человеком:
он прост и не боится ничего,
столь много сделал, победил столь многих,
что заслужил бессмертие в итоге.
Но старость настигает и его.
И Рим, увы, придется передать
наследнику – да будет он достойным.

Детей из Тибра вытащила мать,
в телегу сел возница беспокойный
и прочь уехал по своим делам,
а утром я, любимая, уеду
живые жертвы приносить богам
за нашу неизбежную победу.

8
Проклятая болезнь гемикрания
ко мне опять приходит по утрам
и превращает благодатный свет
в куски металла, бьющие по нервам.
Здесь в атриуме женщины собрались,
как водится, судачить о пустом.
Одна, с браслетом крупным на руке,
украдкой в мою сторону взглянула.
Послать раба, пусть именем моим
прогонит их, чтоб в доме не галдели,
а впрочем, вот они уже уходят,
хвала богам, стихают крики их.
В дверном проеме вижу я левкои
пурпурные и белые под ветром,
и кажется, сейчас гроза начнется,
начнется ливень летний, и опять
водою переполнится имплювий.

Сообщают, что в провинции глухой
волшебник проповедует евреям,
что надобно раздать свое именье
и неотступно следовать за ним.
А я раздал бы, но жена и дети
меня отравят раньше или раб
во сне послеобеденном зарежет.
Куда мне? Стар для подвигов таких.
Но, видно, есть в той проповеди правда.
Вот боль прошла. И радуешься свету.
Слаб человек, душа еще слабей.
Та женщина с серебряным браслетом,
давным-давно она была моей.
Но я был глуп. Она ушла к другому,
и вскорости его забрал Харон.

Из пламенем охваченного дома
что спас бы я? Я взял бы лишь огонь.

9
«Луций, зачем ты поехал на север?
Снова я мучаюсь вместе со всеми,
ночь напролет я мечтаю о сне,
что ты забыл в этой дикой стране?
Здесь лишь холмы травяные и лес,
белые мухи слетают с небес,
грязь на дорогах, туманы над морем,
бритты, живущие местью и горем,
Луций Север, ты не выживешь в Йорке,
центурионы свирепы, как волки,
в небе огромная светит луна».
Юлия Домна стоит у окна,
шепчет, как будто слова заклинанья:
«Рим, наше теплое море, свиданья,
дети, что строят дворец из песка,
Луций, в душе моей страх и тоска,
дети твои, Каракалла и Гета,
ждут твоей смерти, им в радость всё это,
делят у смертного ложа страну,
Рим низвергают в раздоры и тьму,
топчут ногами пурпурную тогу,
и ничего я не сделаю им!»
Мертвым, как должно имперскому богу,
Луций Север возвращается в Рим.

10
Я спал и видел сон об Альбионе.
Мне говорили наши моряки,
что скалы там похожи на драконьи
зазубренные белые клыки.
Я видел нимф с прекрасными телами
и крыльями – у каждой было шесть.
Кентавры с изумрудными глазами
со мной делились мудростью небес.
Я видел, как безжалостный Харон
по-дружески беседует с поэтом,
я мог обозревать со всех сторон
одновременно – разные предметы.
Я видел свои юные черты,
как в зеркале, в пруду проточном.
Я слышал, как прекрасные цветы
вокруг шептались на цветочном.
Любимая, я видел сон такой,
в котором только радость и покой.

Будь сильной, как положено матроне,
за друга жертвы принеси богам.
И не грусти, любовь моя. Я там
в своем волшебном сне об Альбионе.

11
И камень, и торжественный металл,
стоящие, как сны, на перекрестках,
расплавил страшный времени накал,
и расточились, как свеча из воска,
их славные и хищные черты,
которыми гордился каждый город,
я знаю, угадать не сможешь ты,
живой я или мертвый, и в который
раз ты пришел сюда – всё это так.
Кто смолоду заглядывал во мрак,
того Эреб наколет на пейзаж,
как бабочку в два человечьих роста,
я тоже теплокровный, но не ваш,
родители меня не любят просто,
отправили на реку с глаз долой, –
вози к нам это мясо на убой,
я отвезу и греюсь от огня,
варю уху ершовую до света.
Мать никогда не гладила меня,
отца боялась, понимаешь это?
Смотри, огни. В некрополе не спят,
всё шепчутся, мол, надо за дровами,
самим себе признаться не хотят,
что ад подогревает их котлами.
Всё плачутся, что нечего надеть,
а я всю зиму в тонком балахоне,
аж кожа стала красная, как медь.
Ты не дрожи, Харон тебя не тронет,
между крестами выйдешь на просвет,
а дальше жизнь – давай, шагай обратно,
оставь мне только пачку сигарет,
хоть не обол, конечно, но приятно.

2017–2026

Иоганн, младший брат Бетховена, скопил денег, купил имение и очень этим кичился.
однажды он послал старшему брату визитную карточку, гордо подписанную
«Иоганн ван Бетховен. Землевладелец».
Людвиг отослал карточку обратно, поставив на обороте свою подпись:
«Людвиг ван Бетховен. Обладатель мозгов».

…Саша приехал

…два Александра

Тренды "десятилетия потрясений" в литературе II

И вторая часть большого гида по трендам в философии, книжным издательствам, магазинам и персоналиям!

Внутри:
• Философия пессимизма Эмиля Чорана и её осмысление Романом Граниным;
• Чувство трагического Петера Цапффе и теоретические работы Владислава Педдера;
• Карпатско-балканский трагизм Юлии Горноскуль; "Крушение гуманизма" Александра Блока; и актуальный Луи-Фердинанд Селин и др.;
• Ситуация с книжным рынком в столице Сибири и окрестностях.

Издательства: Тотенбург, Silene Noctiflora, Опустошитель, Владимир Даль, HylePress, ЯСК, Академический Проект, Des Esseintes Press.
Магазины: Циолковский, Гнозис, ДАЛЬ, Пиотровский, Смена, Бакен и др.

Всё внутри KSOnline по ссылке
Часть I
Репосты рекомендованны.

Если забыть, что медиа — это мессидж, то да.
А если не забыть, то нет.
И еще одно тривиальное соображение от в некотором роде философа, хотя какой из меня философ…
Так вот.
Словом инфраструктура на английский перевели немецкое Unterbau. А потом сделали из него кальку на русский.
И как это в целом утешительно звучит: разрушение инфраструктуры.
Я вам прямо скажу, по-стариковски.
Unterbau — это базис. Да. Тот самый имени Карла. Маркса. Процесс против инфраструктуры — это борьба политической и идеологической надстройки против реального базиса. Когда надстройка тормозит базис, говорит Маркс, меняется общественно-экономическая формация.
Но кому интересны эти архаические рассуждения?
Да никому.
Читайте лучше см ниже

https://t.me/glebsmith77/407

https://rusistina.ru/articles/dostoevsky-revolution

Как на самом деле Достоевский относился к революционерам?

Засиживайся допоздна,
смотри, покуда сердце бьется,
как медленно идет весна
по краю звездного колодца.

А ежели не для тебя,
а ежели печаль на сердце,
то просто слушай шум дождя
в преддверии любви и смерти.

Ведь точно так же иногда
Господь сидит на кухне где-то
и слышит, как стучит вода
по подоконнику из света.

март 2015 года

Первыми сломались те, кто верил, что скоро всё закончится. Потом - те, кто не верил, что это когда-то закончится. Выжили те, кто сфокусировался на своих делах, без ожиданий того, что ещё может случиться.

Виктор Франкл

В послании Галатам апостол Павел говорит
"У людей ли я ныне ищу благоволения, или у Бога? людям ли угождать стараюсь? Если бы я и поныне угождал людям, то не был бы рабом Христовым".

У православного человека всегда, в самые трудные времена, есть ответ на самые сложные вопросы.
Как поступить в ситуации, когда есть неправда, и ты можешь промолчать?

Как быть, если ты видишь гадость, и ты можешь отвернуться, и сделать вид, что не заметил.
Как поступить, когда нужно выбирать: делать по совести и справедливости или по выгоде.

Православный человек точно знает ответы на эти вопросы. Потому что для него ориентир это то, что делал и говорил Господь наш Иисус во дни Его земной жизни. Что говорили и писали пророки. Что говорили и как поступали апостолы. И если это ориентир, то тогда и ответы на все сложные вопросы совершенно очевидны.

"Если ты в день бедствия оказался слабым, то бедна сила твоя.

Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение?

Скажешь ли: "вот, мы не знали этого"? А Испытующий сердца‌ разве не знает? Наблюдающий над душею твоею знает это, и воздаст человеку по делам его."

Даже в самые отчаянные времена, когда кажется, что нет просвета среди текущих проблем, не только личных, но и общественных, что окружают тебя, когда не понятно, как реагировать на явную глупость и абсурд в иных ситуациях, всегда точно православные люди помнят слова Паисия Святогорца.

"Я бы сошел с ума от несправедливости этого мира, если бы не знал, что последнее слово останется за Господом Богом."

Помните, за кем будет последнее слово и последнее действие. И кто нам самый строгий Судья. Нам всем. И делателям, и наблюдателям.

«Вчера давали «Реквием» Брамса⁴, который, увы, слишком ясно обнажил границы этого гения. Он растрачивает себя на звуковую живопись (за исключением тех мест, где мощно и правдиво изображены ужасы смерти и тщета жизни), стремясь наделить отдельные части текста характерным звучанием, — однако вера при этом вовсе не находит музыкального выражения. Ведь ею нужно обладать самому, если хочешь воплотить её в звуках. Вот и получается, что вся эта музыка идёт от внешнего к внутреннему.»

Дильтей - графу Йорку… из переписки