Дмитрий Мельников

Леон Блуа считал самым главным своим творческим достижением публикуемые при жизни дневники.

Несмотря на всем известные упреки этому жанру в фиксации незначительного, недостоверного и ложного, дневники Леона Блуа — произведение особенное. Даже когда его дневник «Неблагодарный нищий» более чем любое другое произведение в этом жанре высвечивает соскальзывание автобиографического повествования в личную художественную выдумку, — и даже манию трактовки, — то писатель стремится соотнести в экспериментальной манере свою собственную историю с неизбывными тайнами божественной Жизни.

Рассмотренное с «вершины Абсолютного», его существование оказывается включенным в сеть соответствий, в которой «Я», выведенное из своего заточения, загадочно участвует в общей экономике существ: кто-то увидит в этом нечто химерическое, но на самом деле это то, что позднее Бернанос назовет «божественной логикой».

Вот что напишет Николай Бердяев о дневниках Леона Блуа:

Дневник Л. Блуа «Le mendiant ingrat» («Неблагодарный нищий»)  — потрясающая и небывалая книга. По обнажению души, по обнаружению интимной судьбы книга эта может быть сравнима с «Уединенным» и «Опавшими листьями» Розанова. Есть формальное сходство в обнаженности и интимности, в дерзновении сказать то, о чем никогда не говорят. Но душа Л. Блуа не походит на душу Розанова. Это душа исключительно мужественная, сильная, верная, огненная, гордая в унижении и самоунижении. Саму злость свою, а Л. Блуа исключительно злой писатель, душа эта переживала как христианскую верность. Леон Блуа прожил свою жизнь в потрясающей нищете и непризнании. Ему пришлось жить подаянием, он бывал близок к голодной смерти; бывали дни, когда он не мог зажечь свечи по вечерам; его дети умирали от нищеты. И он был всеми покинут, бывшие друзья отвернулись от него, все предавали его. Слишком неудобно, беспокойно и небезопасно было связывать свою судьбу с таким человеком. Он вызывал к себе великую ненависть. Он не сделал в жизни ни одной уступки, не пошел ни на какой компромисс, чтобы заработать себе хлеб насущный. Он переживает нищету свою не только как внешнюю необходимость и неудачу, но и как внутреннюю судьбу, судьбу христианина в мире. Он пламенно защищает саму идею нищенства в мире. Сам Христос был нищий, и всякая правда в мире должна быть нищей.

Несколько цитат из готовящегося к выходу дневника «Неблагодарный нищий» Леона Блуа:

• Я молюсь словно вор, просящий милостыню у двери, которую желаю поджечь.

• ...все — только видимость, все — только символ, даже душераздирающая боль. Мы просто спим и кричим во сне. Мы никогда не можем знать, не является ли нечто огорчающее нас тайным началом нашей последующей радости. Теперь мы видим, по словам святого Павла, per speculum in aenigmate («сквозь тусклое стекло, гадательно»), и иначе мы видеть не можем, пока не приидет Тот, кто весь пылает огнем и кто должен научить нас всему.

• «Скрепя сердце» — крайне точное выражение. И все же оно не полно. Состояние это напоминает медленное движение острого когтя, раздирающего этот орган боли и радости. Ах! как же мне понятен тот бессильный жест человека, тщащегося вырвать собственное сердце.

• Нас со всех сторон окружают два вида тайн: тайны светлые и тайны темные.

• ...совершенно правдивая мысль, выраженная правильными словами, способна удовлетворить разум, не впечатляя Красотой; но тогда, конечно, в ее пересказе будет что-то ложное. Абсолютно необходимо, чтобы Истина пребывала в Славе. Великолепие стиля — это не роскошь, это необходимость.

• Испытывая боль или радость, мы полагаем, что время — это нечто, а оно — ничто, потому что для Бога его нет, значит, и для нас его быть не должно. Именно оно отделяет нас от Бога. Если мы сподобимся не знать, который теперь час, мы уже окажемся в радостной Вечности, а страдание тогда будет для нас подобно быстрой лодке, идущей по течению в Рай.

• Я не являюсь и не хочу быть ни дрейфусаром, ни антидрейфусаром, ни антисемитом. Я антисвинист, а потому враг и изрыгатель почти всего света. Я, если угодно, тот дикий человек из Книги Бытия, чья рука поднята на всех и на кого подняты руки всех.

Играл скрипач в осеннем сквере, я тихо слушал и стоял.
Я был один — по крайней мере, я никого не замечал.
Я плакал, и дрожали руки, с пространством переплетены.
И пусть я знал, что лгали звуки, но я боялся тишины.
И пусть я был в том состояньи, в котором смерти ждёт больной,
но в страшном этом ожиданьи я разговаривал с собой.
Я был вполне подобен богу, я всё на свете понимал.
Скрипач закончил понемногу, я тихо слушал и стоял.
Стоял и видел чьи-то лица и слышал говорок чужой.
Так жизни свежая страница открылась вся передо мной.
...Мир станет чистым, будет новым, подобным сердцу твоему, лишь подчеркни молчанье словом и музыкою — тишину...

Б. Рыжий

Константин Случевский.1901г.

Письмо А.Ф. Лосева жене В.М. Лосевой 11 марта 1932 г. - из Свирлага в Сиблаг, тюремной почтой.

Ясочка, сейчас Масленица, блины. Мы никогда не были с тобой любителями этого рода «удовольствий»: и часто, бывало, эти блины ешь только для того, чтобы не выразить пренебрежения к столу наших родителей и оказать необходимую тонкость и уважение к старикам-родителям. Но вот теперь, когда я лишён не только этих самых блинов, но и всего прочего в этом роде – каким утешением и миром веет от этого быта, который, как ни далёк от интересов чистого духа, таил в себе столько источников внутреннего равновесия и столько путей к мудрому обладанию жизнью! Блины и хороший стол – это ласка жизни, начало мирного устроения, наивная и беспечная радостность самого бытия. Блины, это звучит как-то празднично, даровито, устойчиво и крепко, и – как это обоснованнее, разумнее, духовнее моего теперешнего нищенства, не только ведь физического, но и духовного! Жизнь чистого духа выше, конечно, блинов. Но блины, этот внутренне оправданный и разумно сформированный быт, безусловно духовнее, содержательнее, гениальнее этой вопиющей бессмыслицы и жесточайшей тупости и бездарности моего теперешнего бытия. Вот до чего, родная, приходится доходить в своих размышлениях о «сущности вещей».

Новая война показала нам нас, и мы нам не понравились. Если перестать обманывать себя, что Большая Война невозможна, кто-нибудь ее не допустит, и вообще, можно, если что страшное совсем, закрыться от нее подушкой или выключить экран, то шансов только выжить уже мало. Нужно учиться дышать дымом, питаться землей, пить дождевую воду. Следует знать, как прятать свое тепло от неба и как найти своих в мире, где это тепло, электричество и радиоволны укажут на тебя, как на цель. Пока в пяти верстах горит соседский дом, нужно не скролить ленту, нужно готовиться. Мы ещё живы только потому, что наши братья и сыновья уже встали нас защищать. Это они не позволяют Большой Войне войти, они держат дверь. Им тяжело. Им страшно. Им больно. Они ничему и никому уже не верят, но они держат дверь. И этот день их. Этот год их. И этот мир принадлежит им. Они в борьбе обрели на него право.
С днем защитника Отечества, родные!

С праздником, воины.

Кто был никто с тяжелым грузом,
чей танк, скользя по гальке юзом,
горел и скатывался в прорубь,
кто был для милой сизый голубь,
на фронт из госпиталя бегал,
а если расходились швы,
сам обновлял на ране кетгут
при помощи кривой иглы,
кто слал голосовые маме,
что здесь такая благодать,
про отступленье в Телеграме
не успевая прочитать,
кто пахнет порохом и тленом,
кто чашу горькую испил —
тот смерти встал на грудь коленом
и победил. И победил.

«Ваша статья о поэтическом воображении была мне известна в общих чертах, а частично — и в деталях. Теперь, когда я читал завершенную работу, вчитываясь в нее в том медленном темпе, который отвечает складу моего ума, это доставило мне новое, несравненно большее наслаждение. Я хотел бы, чтобы Ваша работа оставалась такой, какова она есть. Даже там, где, — как в отрывке о Вольфраме и Готфриде, — связь частного с целым не кажется необходимой, душа явления затронута с таким тонким и глубоким пониманием, что кажущаяся избыточность оборачивается лишь приобретением для читателя. Сверх того, проблема охвачена широко и — единственно верным образом — во всей своей сложности.Остается лишь несоразмерность между поводом и достигнутым результатом. Ведь лучшее в книге Гримма — то, что она заставила Вас написать Вашу работу. Ваш труд ценен для меня тем, что в нем высказано прямо, но в не меньшей мере и тем, что читается между строк: Вашим беспристрастным методом, который почерпнут из самого предмета, а не привнесен извне, — равно как и самим итоговым результатом. Важнее, пожалуй, осуществлениетакого метода в области наук о духе. Может возникнуть лишь одно опасение: не слишком ли изложение эзотерично , чтобы — как это было бы желательно и даже необходимо — найти живой отклик?. Однако такой характер работы отвечает самому существу достигнутого результата. Благородное облекается в благородные одежды, а жемчуг не скармливают скоту. Та спокойная решительность, с которой вы отбрасываете как хлам все гипотезы, нравственное отношение к проблеме, тоизящество, с которым Вы критикуете через позитивное созидание, не переходя при этом на личности — всё это в равной мере радует и служит образцом для подражания.»

…из переписки графа Йорка и Дильтея

…последняя работа Саши Перцева