Баден Баден

Вверх по Фридхофштрассе, жаркий день, гора
разогрета солнцем. Я иду к кенотафу Жуковского.
На горе хочу купить розу, не могу заплатить,
а цветочница говорит мне на русском: «да что там,
возьмите так, даром». Поднимаюсь, а в офисе
говорят: «не можем найти это имя». Но вот,
немец в очках куда-то уходит и возвращается
с картою знаменитостей. Shukovskij.
На центральной аллее, возле капеллы.
Даже если идти наугад, не пройдешь это мимо.
Сажусь на камень у могилы его детей.
Обелиск с его именем. «И звал просто Жуковым», —
как писал мой друг в анекдотах о Пушкине.
Здесь так тихо. Я здесь совершенно один.
«Поэт, переводчик», — указано на обелиске.
«Муза, скажи мне о том многоопытном муже...»
Он перевел для нас «Одиссею».
Человек, возвращавшийся к дому.
Одни боги — друзья, другие — враги.
Он гордился собой, своим именем,
данным родителем, он кричал под камнями
циклопа: «Это я, — Одиссей. Царь Итаки!»
Вот бы нам научиться так держать свое имя,
так держать свое слово, так держать свою спину,
так держать свою голову. Все придумано
здесь не нами. Но мы те, кто идет через эту жизнь,
чтобы что-то понять. Мы идем по следам других.
Высоко в небесах — облака,
и деревья столетние в парке.

Андрей Бронников прислал

В 1925 году Александр Куприн, уже 5 лет проживавший в Париже, писал в Москву своей первой жене Марии Карловне:
«Ты совершенно права, мой ангел Машенька: существовать в эмиграции, да еще русской, да еще второго призыва — это то же, что жить поневоле в тесной комнате, где разбили дюжину тухлых яиц. В прежние времена, ты сама знаешь, я сторонился интеллигенции, предпочитая велосипед, огород, охоту, рыбную ловлю, уютную беседу в маленьком кружке близких знакомых и собственные мысли наедине… Теперь же пришлось вкусить сверх меры от всех мерзостей сплетен, грызни, притворства, подсиживания, подозрительности, мелкой мести, а главное, непродышной глупости и скуки. А литературная закулисная кухня… Боже, что это за мерзость!
Почему-то прелестный Париж (воистину красота неисчерпаемая!) и все, что в нем происходит, кажется мне не настоящим, а чем-то вроде развертывающегося экрана кинематографии. Понимаешь ли — я в этом не живу. Это все понарошку; представление. Знаю, что когда вернусь домой и однажды ночью вспомню утренние парижские перспективы, площади — звезды, каштановые аллеи, Булонский лес, чудесную Сену под старыми мостами, древние дома, пузатые от старости, Латинского квартала, визгливые ярмарки, выставки цветов, розы „Багатель“, внутренний двор Лувра, и всё, всё, всё, — знаю, что заплачу, как о непонятой, неоцененной, ушедшей навсегда любви.
Теперь все чаще и чаще возвращаюсь воспоминаниями к Москве, к моей прежней, детской Москве, раньше как будто забытой мною совсем. Боль и тоска по родине не проходят, не притерпливаются, а все гуще и глубже… Пять лет в изгнании. Пять лет! И это в то время, когда полной, сознательной жизни остается „всего ничего“, как говорят гдовские кухарки. Пять лет, пропавших у собаки под хвостом.
А все же не поеду. Звала меня очень Лидуша, пел Масленников, ты вот советуешь, тебе я всего охотнее верю. Последний был милый передатчик твоего письма. „Работать для России можно только там. Долг каждого искреннего патриота — вернуться туда“. В этой фразе много верного, но все-таки это — фраза. Там теперь нужны коновалы, фельдшеры, учителя, землемеры, техники и пр. пр.
Что я умею и знаю? Правда, если бы мне дали пост заведующего лесами Советской Республики, я мог бы оказаться на месте. Но ведь не дадут?
Ну, положим, я приеду. Предположим, что с меня заживо шкуру не сдерут, а предоставят пастись, где и чем хочу. Скажем, вернут мне гатчинский клочок, или, лучше, по твоей доверенности на аренду, дадут хозяйничать в Балаклаве… Но ведь этими невинными занятиями не проживешь. Надо будет как-нибудь вертеться, крутиться, ловчиться. Ты скажешь — писать беллетристику. Ах, дорогая моя, устал я смертельно, и идет мне 54-тый. Кокон моего воображения вымотался, и в нем осталось пять-шесть оборотов шелковой нити… Да-с, захотели мы революции, как кобыла уксусу. Правда: умереть бы там слаще и легче было».


Через 13 лет Александр Иванович осуществил свою мечту - умер там, где хотел.

Вышла

…Андрей аникушинского Сталина взял

…для видящих