АНДРЕЙ ШИШКОВ. ЧТО ОБ ЭТОМ СКАЗАЛ БЫ ПЛАТОН
Новое время отрицает и стирает все трансцендентное, все потустороннее, все сакральное, замыкая человеческое присутствие в жестяных границах посюстороннего и имманентного. Убивается не просто Бог по определению Ницше, а стирается само место пребывания богов – пространство божественного. Если Премодерн понимает «этот» мир, как инобытие «того» мира, то Модерн видит исключительно «это». Мир становится плоским, серым, бесцветным, телесным. Звезды перестают быть инобытием ангельского мира, они теперь просто звезды, просто тела. Солнце перестает быть символом иного невидимого Солнца, оно ничего не презентирует, кроме самого себя, как непонятно кем и для чего раскаленного куска вещества, носящегося в бесконечном пространстве. Само Небо перестает быть иным по отношению к Земле, оно становится тем же самым. На Небе и на Земле теперь действуют одни и те же законы, стирающие границу между небесным и земным. Законы гравитации, законы тяжести. Все тела, говорит Ньютон, падают вниз, в никуда. Идеи, которые у Платона обитали по ту сторону земного мира, опускаются на землю и становятся всего лишь нашими субъективными представлениями. Различие между идеей, которая «там» и реальностью, которая «здесь», превращается в различие того, что в голове и того, что вне головы. Для Платона никакой реальности вне идеи нет и быть не может, ибо всякая реальность есть постольку, поскольку она хоть как-то причастна идее. Комар есть постольку, поскольку он причастен идее комара, т.е. смыслу, который и делает его реальным комаром. Что касается Нового времени, то со времен Декарта, мы понимаем реального комара, как совершенно бессмысленное и безыдейное нечто, о котором у нас в голове могут возникать те или иные идеальные образы и представления. Новоевропейский человек существует в совершенно бессмысленном «объективном» мире, по поводу которого в его голове могут возникать «субъективные» представления. Когда он слышит «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…», он понимает, что «чудным» это все представляется только в голове, а на самом деле имеют место процессы, происходящие в рецепторах и нейронах. Когда он слышит «Люблю грозу в начале мая…», он понимает, что речь идет всего лишь об электричестве. Для современного человека все бессмысленно, а если смысл и имеет место, то он всего лишь субъективен. Поэтому свою задачу этот несчастный человек видит в том, чтобы подчинять бессмысленный объект субъективным смыслам, которые гуляют в его голове. При этом заранее известно, что вполне подчинить объективную бессмыслицу субъективному смыслу никогда не удастся, поскольку бессмыслица тотальна, а смысл локален. И всю эту беду он называет прогрессом.
Новое время отрицает и стирает все трансцендентное, все потустороннее, все сакральное, замыкая человеческое присутствие в жестяных границах посюстороннего и имманентного. Убивается не просто Бог по определению Ницше, а стирается само место пребывания богов – пространство божественного. Если Премодерн понимает «этот» мир, как инобытие «того» мира, то Модерн видит исключительно «это». Мир становится плоским, серым, бесцветным, телесным. Звезды перестают быть инобытием ангельского мира, они теперь просто звезды, просто тела. Солнце перестает быть символом иного невидимого Солнца, оно ничего не презентирует, кроме самого себя, как непонятно кем и для чего раскаленного куска вещества, носящегося в бесконечном пространстве. Само Небо перестает быть иным по отношению к Земле, оно становится тем же самым. На Небе и на Земле теперь действуют одни и те же законы, стирающие границу между небесным и земным. Законы гравитации, законы тяжести. Все тела, говорит Ньютон, падают вниз, в никуда. Идеи, которые у Платона обитали по ту сторону земного мира, опускаются на землю и становятся всего лишь нашими субъективными представлениями. Различие между идеей, которая «там» и реальностью, которая «здесь», превращается в различие того, что в голове и того, что вне головы. Для Платона никакой реальности вне идеи нет и быть не может, ибо всякая реальность есть постольку, поскольку она хоть как-то причастна идее. Комар есть постольку, поскольку он причастен идее комара, т.е. смыслу, который и делает его реальным комаром. Что касается Нового времени, то со времен Декарта, мы понимаем реального комара, как совершенно бессмысленное и безыдейное нечто, о котором у нас в голове могут возникать те или иные идеальные образы и представления. Новоевропейский человек существует в совершенно бессмысленном «объективном» мире, по поводу которого в его голове могут возникать «субъективные» представления. Когда он слышит «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…», он понимает, что «чудным» это все представляется только в голове, а на самом деле имеют место процессы, происходящие в рецепторах и нейронах. Когда он слышит «Люблю грозу в начале мая…», он понимает, что речь идет всего лишь об электричестве. Для современного человека все бессмысленно, а если смысл и имеет место, то он всего лишь субъективен. Поэтому свою задачу этот несчастный человек видит в том, чтобы подчинять бессмысленный объект субъективным смыслам, которые гуляют в его голове. При этом заранее известно, что вполне подчинить объективную бессмыслицу субъективному смыслу никогда не удастся, поскольку бессмыслица тотальна, а смысл локален. И всю эту беду он называет прогрессом.
Платон, разумеется, очень удивился, если бы увидел, чем занято современное прогрессивное человечество. Он бы наверняка спросил, а зачем вы столько сил, времени, жизней тратите на то, что не поддается познанию. Зачем вы создаете научные институты и награждаете Нобелевскими премиями людей, которые изучают совершенно бессмысленные вещи. Комар это периферия смысла, так же как глисты, полипы, экономика, демократия, права человека, финансы. Смысл в другой стороне, вообще в другом измерении, он за гранью этого мира, в котором копошатся толпы ваших ученых. Все, что вы пытаетесь познать, чем пытаетесь овладеть, находится на грани исчезновения ума, на границе умного измерения мира. Ум это не то, что принадлежит вам, это то, чему принадлежите или не принадлежите вы. Вы повернулись спиной к свету и пытаетесь познавать тьму, т.е. непознаваемое. Вы что там потеряли? Вы куда идете? Там, где нет смысла, нет ничего. Платон много чего мог бы нам сказать. Но главный его вопрос, адресованный нам, это, наверняка, был бы вопрос о богах. А кто же ваши боги? Если вы удалились на периферию смысла, то смысл, пусть периферийно, пусть на грани исчезновения, но все равно должен присутствовать в вашем мире. Иначе вас бы уже не существовало. В таком случае богами являетесь вы сами. Если для вас нет ничего трансцендентного, если вы упали с потрохами в посюстороннее, то, следовательно, ваши ничтожные желания, помыслы, прихоти, страсти являются для вас чем-то божественным и абсолютным. И тогда воплощение и осуществление ваших мизерабельных помыслов и стратегий вы должны понимать, как подтверждение вашего божественного статуса. А какие у вас желания? Самые примитивные – пить, есть, совокупляться, жить как можно дольше и желательно в комфорте. Это ваше божество, а все остальное – обездушенный, податливый и мертвый объект. Следовательно, ваша цивилизация должна иметь техническую природу, ибо только техника дает власть божественному субъекту над беспомощным и приносимым в жертву объектом. Техника это способ, каким осуществляются ваши мелкие и ничтожные желания. Вторжение божественного и потустороннего в посюстороннее и здешнее всегда называлось чудом. Поскольку вы сами боги, для вас чудом является претворение вашего субъективного в объективное – приобретение автомобиля, яхты, должности, дешевой любви… Приобретение желаемой вещи или символа вещей в виде их денежного эквивалента – вот единственное доступное вам чудо и досягаемое для вас счастье. Главная ваша проблема в том, что богов у вас слишком много. Вас миллиарды. Поэтому вы с необходимостью должны пожирать друг друга. Богами среди вас могут быть только некоторые. Вы должны уничтожать друг друга – сначала миллионами, а потом и миллиардами. Этим вы и закончите. И вы это знаете. Даже самые тупые и ограниченные из вас остаточным и задавленным кусочком ума понимают, что кончится все очень даже печально. Отсюда ваша непонятная для вас тоска и ностальгия, как говорит ваш Хайдеггер, по поруганной вами чистоте, по оплеванному раю и по задушенному в каждом из вас ребенке. По трансцендентному, из которого вы все родом. Все ваше Новое время это время глухой и безнадежной тоски, разбавленной пароноидальным активизмом маньяков, ведущих вас в никуда, и трюками бесконечных шоуменов, соревнующихся в том, как скрасить ваше унылое и жалкое существование.
Познанию поддается только идейное. Безыдейное и внеидейное не может быть познаваемо, говорит нам Платон. Но идейное не здесь, оно есть принадлежность божественного мира. И только обратившись к миру иному, мы способны видеть иерархию смыслов. Различать, где полнота, а где нищета. Где свет, где тени, где кромешная тьма. Будучи вписан в эту иерархию божественного, человек выступает как служитель идейного. Царство идей открыто ему, как лестница, ведущая к небу. Человек идейный это восходящий человек, в пределе это световой человек. Человек излучающий, человек преображенный, чья телесность, чей ум и чья душа являются проводниками света. По сути такой человек уже не есть человек, он ангел во плоти. Пока земное, падшее человечество ведомо своими земными ангелами, его дело не пропало. Вся платоническая традиция, вся монашеская традиция, вся церковная традиция ангелична по своей сути. Познавшие истину, познавшие свет и сами ставшие светом, ведут нас, блуждающих во тьме, к спасению, к бытию, ведут туда, откуда все – к истоку творения, к вечности, к раю. Наши пастыри и поводыри вне времени, среди них нет мертвых. Позови и они откликнутся. Они ближе нам, чем мы сами.
А что представляем собой сегодняшние мы. Так называемые мы являемся продуктом и жертвой метафизической метаморфозы, произошедшей около 400 тому назад. Новое время – это время пришествия на землю иностранцев или инопланетян. Мы все друг другу инопланетяне, прилетевшие с разных планет. Мы не нуждаемся в вечности, в потустороннем, в трансцендентном, ибо вечность всегда с нами, она «здесь», а не «там». Мир становится посюсторонним, потому как вечность становится посюсторонней. И ее имя «Я». Все мы – я, ты, он, она - рождаемся и умираем, а «Я» не умирает, оно нетленно. Все мы уходим, а «Я» остается, но пока мы живы, мы наивно полагаем, что наше ничтожное эмпирическое «я» совпадает с вечным и нетленным «Я». Но это обман. Это ложь, которую мы не замечаем. И на этой лжи в современном мире построено все. Герман Гессе, которого мы недавно цитировали, описывает случайную встречу двух молодых людей, которые ведут себя, как два холодных и враждебных друг другу айсберга. Их взаимная холодность обусловлена тем, что каждый из них идентифицирует себя с «Я». Еще недавно они были зелеными пацанами, которые гоняли на великах и коньках, играли в войнушку и в лапту, делились друг с другом конфетами и жили душа в душу. Но теперь они взрослые, и каждый из них есть «Я». Они друг другу иностранцы, они чужие. А что они сделали с собой, чтобы стать чужими? Они, задавили свою душу, говорит Гессе. В душе мы все родные, а в «Я» мы все чужие. «Создается впечатление, что душе всеми силами не да¬ют выразить себя, что всю ее считают нужным оградить вы-сокими заборами, заборами страха и стыда. Только любовь без желания способна разорвать эту сеть. И отовсюду, где она разорвана, смотрит на нас душа». Под любовью без желания Гессе имеет ввиду любовь бескорыстную, любовь, которую не заслоняет и не кастрирует эгоистическое «Я». Не будучи «Я», не идентифицировав себя с разделяющим нас «Я», превращающим нас в ледяные айсберги, мы не имеем шансов вписаться в современное общество. Так как все современные социальные структуры построены на основе этого метафизического принципа – демократия, гражданское общество, рыночная экономика. Демократия это способ волеизъявления эгоистических единиц, каждая из которых думает исключительно об интересах своей собственной шкуры. Государство основано на принципе «человек человеку волк», говорит нам родоначальник идеи современной государственности Томас Гоббс. Рыночная экономика это способ сосуществования эгоистических индивидов, говорит нам родоначальник современной экономической теории Адам Смит. Эгоистический индивид, «волк», «Я» - все это синонимы. Если я захочу стать современным цивилизованным «Я», я должен стать волком и воспринимать всех окружающих, как волков. Если убрать полицию и репрессивный аппарат в современном цивилизованном государстве, волки начнут рвать друг друга. Но полиция это тоже волки.
А что представляем собой сегодняшние мы. Так называемые мы являемся продуктом и жертвой метафизической метаморфозы, произошедшей около 400 тому назад. Новое время – это время пришествия на землю иностранцев или инопланетян. Мы все друг другу инопланетяне, прилетевшие с разных планет. Мы не нуждаемся в вечности, в потустороннем, в трансцендентном, ибо вечность всегда с нами, она «здесь», а не «там». Мир становится посюсторонним, потому как вечность становится посюсторонней. И ее имя «Я». Все мы – я, ты, он, она - рождаемся и умираем, а «Я» не умирает, оно нетленно. Все мы уходим, а «Я» остается, но пока мы живы, мы наивно полагаем, что наше ничтожное эмпирическое «я» совпадает с вечным и нетленным «Я». Но это обман. Это ложь, которую мы не замечаем. И на этой лжи в современном мире построено все. Герман Гессе, которого мы недавно цитировали, описывает случайную встречу двух молодых людей, которые ведут себя, как два холодных и враждебных друг другу айсберга. Их взаимная холодность обусловлена тем, что каждый из них идентифицирует себя с «Я». Еще недавно они были зелеными пацанами, которые гоняли на великах и коньках, играли в войнушку и в лапту, делились друг с другом конфетами и жили душа в душу. Но теперь они взрослые, и каждый из них есть «Я». Они друг другу иностранцы, они чужие. А что они сделали с собой, чтобы стать чужими? Они, задавили свою душу, говорит Гессе. В душе мы все родные, а в «Я» мы все чужие. «Создается впечатление, что душе всеми силами не да¬ют выразить себя, что всю ее считают нужным оградить вы-сокими заборами, заборами страха и стыда. Только любовь без желания способна разорвать эту сеть. И отовсюду, где она разорвана, смотрит на нас душа». Под любовью без желания Гессе имеет ввиду любовь бескорыстную, любовь, которую не заслоняет и не кастрирует эгоистическое «Я». Не будучи «Я», не идентифицировав себя с разделяющим нас «Я», превращающим нас в ледяные айсберги, мы не имеем шансов вписаться в современное общество. Так как все современные социальные структуры построены на основе этого метафизического принципа – демократия, гражданское общество, рыночная экономика. Демократия это способ волеизъявления эгоистических единиц, каждая из которых думает исключительно об интересах своей собственной шкуры. Государство основано на принципе «человек человеку волк», говорит нам родоначальник идеи современной государственности Томас Гоббс. Рыночная экономика это способ сосуществования эгоистических индивидов, говорит нам родоначальник современной экономической теории Адам Смит. Эгоистический индивид, «волк», «Я» - все это синонимы. Если я захочу стать современным цивилизованным «Я», я должен стать волком и воспринимать всех окружающих, как волков. Если убрать полицию и репрессивный аппарат в современном цивилизованном государстве, волки начнут рвать друг друга. Но полиция это тоже волки.
Когда все волки, занятые сегодня в полиции, в бизнесе, в банках, в парламентах… умрут, «Я», как метафизический принцип, останется нетленен. И новые поколения народившихся людей будут идентифицировать себя с «Я», чтобы превращаться в волков, в айсберги, в инопланетян. Таков мир, замкнувшийся в посюстороннем и закрывшийся от всего потустороннего. Мир, основанный на лжи. Современный человек это человек пойманный в сети новоевропейской метафизики. Принципиально безыдейный человек. То, что он называет идеями, есть не что иное, как мусор, которым набита его голова. Это его искусственные потребности, вожделения, похоти. Его голова - это его небо, его ангелы и его божественный абсолют. Ничтожество, уверенное в том, что оно есть Бог. Когда оно защищено властью и деньгами, оно бесстрашно, беспредельно, безжалостно. Когда оно беззащитно и под угрозой, оно превращается в слякоть. Выйти вдесятером против одного, это для него настоящий праздник. Для того, чтобы манипулировать этой массой новоявленных «богов», не надо ни особых талантов, ни ума. Достаточно щелчка двумя пальцами. Вожди этой массы, все эти мировые правительства и бильдербергские клубы, все они такие же мелкотравчатые «боги», как и послушные им стада. Вся их стратегии, все их надежды и устремления основаны на одной единственной и фундаментальной предпосылке. На том, что Бога нет. А Бог есть!!! И поэтому все, кто держится за свое барахло, за свои вожделения, за свои обожествляемые «идеи», все они потеряют все. Новоевропейская цивилизация есть чисто философское и чисто религиозное явление. И побеждена она может только на пути философии и религии. Бог ждет от России одного – обращения. Наши страдания и поражения будут умножаться по мере того, как мы будем медлить. Наша лучшая, наша сильнейшая, наша непобедимая часть не на Земле, а на Небе. Надо посмотреть на себя сверху вниз, но для этого надо сделать несколько шагов вверх. «Мы русские, какой восторг!», - восклицает Суворов. Восторг, это когда мы исторгнуты от наших жигулей, гамбургеров, грядок, сервантов, когда мы бьемся с врагом «здесь», а души наши уже «там». И «оттуда» они нами руководят, нас спасают, дают нам стойкость, смекалку, силу и веру в Победу. И тогда весь мир будет на нашей стороне – и Небо, и Земля, и Океан.
Кто хочет жить, кто весел, кто не тля,
Готовьте ваши руки к рукопашной!
А крысы пусть уходят с корабля —
Они мешают схватке бесшабашной.
И крысы думали: «А чем не шутит чёрт» —
И тупо прыгали, спасаясь от картечи.
А мы с фрегатом становились борт о борт…
Ещё не вечер, ещё не вечер!
Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза!
Чтоб не достаться спрутам или крабам,
Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах,
Мы покидали тонущий корабль.
Но нет, им не послать его на дно —
Поможет океан, взвалив на плечи,
Ведь океан-то с нами заодно.
И прав был капитан: ещё не вечер!
Кто хочет жить, кто весел, кто не тля,
Готовьте ваши руки к рукопашной!
А крысы пусть уходят с корабля —
Они мешают схватке бесшабашной.
И крысы думали: «А чем не шутит чёрт» —
И тупо прыгали, спасаясь от картечи.
А мы с фрегатом становились борт о борт…
Ещё не вечер, ещё не вечер!
Лицо в лицо, ножи в ножи, глаза в глаза!
Чтоб не достаться спрутам или крабам,
Кто с кольтом, кто с кинжалом, кто в слезах,
Мы покидали тонущий корабль.
Но нет, им не послать его на дно —
Поможет океан, взвалив на плечи,
Ведь океан-то с нами заодно.
И прав был капитан: ещё не вечер!
Forwarded from Deleted Account
«ОТ ТЛИ, БОЖЕ, МЕНЯ ВОЗВЕДИ»
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Но если «Я» это всего лишь концепт, лишенный какого-либо онтологического содержания, если это всего лишь логический конструкт, выдающий себя за нечто действительное и всамделешное, то кто же такие мы и что такое человек? Это неизвестно, говорит Бибихин. Во всяком случае с тех пор, как человечество шагнуло в Новое время, никто не может сказать о том, ни что такое человек, ни что такое мир. И то, и другое мы потеряли. Науки о человеке и науки о мире постоянно выдвигают новые удивительные гипотезы о сути и происхождении того и другого, а спустя время, отбрасывают их и выдвигают новые гипотезы. Мы едва успеваем освоить Ньютона, как нам предлагают осваивать Эйнштейна. Едва освоив Эйнштейна, мы уже осваиваем Пригожина и т.д. Вчера еще человек происходил от обезьяны, сегодня уже из человека происходит некое существо, представляющее собой помесь животного с роботом. И субъект, и объект постоянно текут, при этом откуда и куда они текут никто не знает. Мы наблюдаем утекающий, пребывающий в состоянии постоянного становления объективный мир и столь же изменчивый и растекающийся субъективный мир. Между Москвой, изображенной на картине Василия Поленова, и нынешним Новым Арбатом, сработанным в духе Корбюзье, пролегает бездна. Так же как между свиридовской «тройкой» и современным «гелендвагеном». Во что превратятся наши дети, а тем более наши внуки, и в каком мире они будут жить мы не имеем ни малейшего представления. Если сегодня среднестатистический студент ежедневно на протяжении 6-9 часов общается со смартфоном, тогда, чтобы понять, что такое человек, мы должны изучать смартфон, а самого человека определять, как функцию смартфона. И тогда главным предметом заботы наших властей должны быть сами смартфоны, а не их придатки и функции в виде тех же студентов. Собственно, об этом мы можем прочесть у тех же классиков Постмодерна, утверждающих, что человек это функция экрана. То, что люди по инерции продолжают определять и именовать, как «Я», ни малейшего отношения не имеет ни к чьему и ни к какому «я», ибо все содержание и все «смыслы», которыми наполнены эти многочисленные «я», производятся независимо от них в некоем безликом пространстве, которое Хайдеггер называет термином das Man. Целостность бытия человеческого присутствия, говорит Хайдеггер, не есть «Я», которое, якобы, скрепляет все его моменты в единство, напротив, чаще присутствие не есть оно само, а потеряно в безликой публичности das Man. Устойчивость самости «Я-Я» есть своя противоположность, уклоняющаяся от того, чтобы быть, от постоянства в себе стояния, оно есть бегство к несамостоятельности. Отсюда тотальная унификация всех возможных «я», которые чем далее, тем все меньше отличаются друг от друга. Это и понятно, ведь подлинным субъектом, штампующим модели разумения и поведения является не то или иное «я», а «все и никто», das Man. Бердяев спрашивает: кто и когда доказал, что ни Бога, ни ангелов нет? Конкретно никто и никогда. Бог отвергнут не потому, что кто-то что-то доказал, а потому что место Бога занял всемогущий и вездесущий Господин Никто, чьими бесконечными персонификациями являются наши маленькие «я». Большое «Никто» производит маленьких «никто». Современный человек заблуждается, когда называет себя по имени, когда предъявляет в учреждении паспорт, в котором значится его ФИО. Учреждения и инстанции давно уже идентифицируют человека не по имени и не по национальности, а по цифровому коду. Никто он и есть никто, а ФИО – это всего лишь дань неизжитым предрассудкам. Введение электронных паспортов это не чья-то злая воля. Когда различие между одним и другим «никто» становится неуловимым, их приходится различать по цифровым комбинациям. Четверть века тому назад Владимир Бибихин говорил о том, что мы не знаем, что такое человек. Сегодня мы можем констатировать, что и не надо об этом знать. В этом нет никакой необходимости. В человеке нет нужды. Кому он интересен и вообще, кто об этом может спрашивать? Никто. Нет того, кто бы мог бы спросить.
Forwarded from Deleted Account
Чем хороша философия Постмодерна, так это тем, что она честно, без обиняков раскрывает нам логос, внутри которого движется современная западная цивилизация. Логос, исключающий присутствие человеческого измерения. Каждое из особей, идентифицирующих себя, как «Я», есть другое самому себе. Каждое из них совсем не то, что оно о себе думает. А что собой представляет это «другое» и это «не то», закрыто для всех. Область закрытого есть das Man, «все и никто» - сфера тотального сна. Хайдеггер говорит, что дазайн бодрствует там, где его нет и спит там, где он в действительности пребывает. Там, где бодрствует современность, человека нет. Там вообще ничего нет, кроме иллюзий и галлюцинаций. Об этом нам и сообщает Постмодерн. Есть только Ничто и сон, и миражи, и призраки. Современные города, говорит Бодрийяр, это миражи в пустыне. Также, как современная экономика, современная политика, современная культура, современная наука. Голливуд - фабрика снов. Шварценеггера нет, это мираж. И НАТО нет, и Америки нет, и Евросоюза нет, и демократии нет, и смартфона нет, и Украины нет, и «Я» нет, и Дьявола нет. Всё это миражи, которые настаивают на том, что они есть. Человек и то, что от него осталось, есть функция, придаток к тому, чего нет. Человек идентифицирует себя с миражами и поэтому исчезает. Современность называет это прогрессом, а Хайдеггер называет это Wegsein, «бессмысленное отсутствие» вместо «мыслящего присутствия». Мы живем не своей жизнью, наше место занято кем-то другим. Студентом кормится смартфон, олигархом – виртуальный счет в банке, рабочим – конвейер, бизнесменом – его бизнес, модницей – тряпье, которым забиты ее шкафы. Но и тех, кто кормится нами, тоже нет, как нет смартфона, нет денег, нет конвейера, нет тряпья. Постмодерн совершенно прав, все это миражи, за которыми нет ничего. Хайдеггер зовет вернуться из царства миражей в царство бытия, но его никто не слышит. Запад одержим логосом всеобщего растворения.
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
В «Основных понятиях метафизики» Хайдеггер показывает, что режим одержимости включается в тот момент, когда происходит концептуализация миража. Иначе говоря, когда мираж воспринимается, как нечто «объективное», онтологически безусловное. Например, когда Декарт утверждает, что бытие «Я» не вызывает сомнений. Или когда либерал заявляет, что демократия и свободный рынок являются высшими ценностями. Или когда марксист утверждает в качестве высшей цели строительство материально-технической базы коммунизма. В итоге базу построили, но не заметили, как ее строители превратились в мещан, отдавших страну за три ключевых позиции: джинсы, жвачка, кола. И где теперь эта материальная база? Растворилась, как мираж. В новой демократической России были концептуализированы рынок и фигура мещанина-торгаша. В итоге они съели государство, культуру, образование, медицину, и как недавно выяснилось, армию. Наши братья-украинцы концептуализировали национальное государство и русофобию, теперь они вынуждены убивать и умирать. Источником концептуализации является картезианское «Я», которое само есть концепт и мираж. Психически больные люди тоже одержимы, но их одержимость относительна и не идет ни в какой сравнение с одержимостью тех, кто психически здоров. Одержимый одержим не только извне, но и изнутри. Человек постоянно медитирующий о деньгах сам проникается «духом» денег и становится его носителем. Он несет в себе предмет своих вожделений, как страсть, как жажду, как мучение, как счастье. В ходе интенционального акта конституируются одновременно оба полюса - не только объект, но и субъект, не только интентум, но и интентор. Барон в пушкинском «Скупом рыцаре» испытывает «жар и трепет» при виде своих сокровищ.
Я царствую!.. Какой волшебный блеск!
Послушна мне, сильна моя держава;
В ней счастие, в ней честь моя и слава!
…как некий демон
Отселе править миром я могу;
Forwarded from Deleted Account
Одержимый это тот, кто захвачен, несвободен, порабощен своей манией. Или бесом, если перейти на язык религиозного сознания. Пушкинский скупой рыцарь одержим бесом сребролюбия. А поскольку мы живем в «денежной цивилизации», то ее субъектами, ее наиболее активными агентами, ее паровыми и атомными двигателями являются именно бесы. Следовательно, чтобы изгнать бесов из социума, необходимо отменить капитализм и изгнать идею либерализма из общественного употребления. Можно вспомнить формулу молодого Маркса еще не ставшего закоренелым марксистом: «Максимум капитала – минимум человека». Можно сказать и иначе: «Максимум капитала – максимум бесовщины». Но эта формула справедлива только с точки зрения религиозно-средневековой, а Средневековье, как мы знаем, давно оставлено за бортом современности, как царство «тьмы и мракобесия». Заметьте, «мрако-бесия».
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
В системе либерал-капитализма не скучно только бесам. В «Die Grundbegriffe der Metaphysik» Хайдеггер скажет, что господствующим настроением, свойственным современному человеку, является скука. Это состояние, согласно Хайдеггеру, является настолько фундаментальным и всеобъемлющим, что субъект в нем полностью обезличивается и растворяется в повседневности, являющейся кульминацией абсолютно бессмысленного существования.
Пушкинский Фауст жалуется Мефистофелю:
Фауст:
Мне скучно, бес.
Мефистофель
Что делать, Фауст?
Таков вам положен предел,
Его ж никто не преступает.
Вся тварь разумная скучает:
Иной от лени, тот от дел;
Кто верит, кто утратил веру;
Тот насладиться не успел,
Тот насладился через меру,
И всяк зевает да живет —
И всех вас гроб, зевая, ждет.
Зевай и ты.
Когда русское дворянство в 18-19 веке стало почти европейским, оно тут же заскучало. Онегин жалуется:
Зачем, как тульский заседатель,
Я не лежу в параличе?
Зачем не чувствую в плече
Хоть ревматизма? — ах, создатель!
Я молод, жизнь во мне крепка;
Чего мне ждать? тоска, тоска!..
Уже не Онегин, а сам Пушкин жалуется:
Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
Forwarded from Deleted Account
Далее Лермонтов: «И скучно и грустно, и некому руку подать…»
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».
Тютчев: «Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует...» Отчаянно!!! Человек!!!
Достоевский утверждал, что Онегин убил Ленского «просто от хандры». Точно так же, как Печорин, потом «просто от хандры» убьет Грушницкого. Именно скука, как полагал Пушкин, явилась главной причиной декабрьского мятежа в 1925 году: «...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов». Тема скуки доминирует у Грибоедова, Достоевского, Лескова, Чехова, Бунина, Горького… Потом революция, потом война. В конце 60-х скука возвращается. Высоцкий: «Гололед на земле, гололед…» Тоска партсъездов и скука партсобраний. Водка – последняя надежда русского человека. Читаем написанное в середине 70-х Довлатовым в «Заповеднике» откровения майора КГБ:
«Желаешь знать, откуда придет хана советской власти? Я тебе скажу. Хана придет от водки. Сейчас я думаю, процентов шестьдесят трудящихся надирается к вечеру. И показатели растут. Наступит день, когда упьются все без исключения. От рядового до маршала Гречко. От работяги до министра тяжелой промышленности. Все, кроме пары-тройки женщин, детей и, возможно, евреев. Чего для построения коммунизма будет явно недостаточно… И вся карусель остановится. Заводы, фабрики, машинно-тракторные станции… А дальше – придет новое татаро-монгольское иго. Только на этот раз – с Запада. Во главе с товарищем Киссинджером…» Довлатов как в воду глядел.
В перестройку было весело, потом опять полная тоска и безнадега. Вплоть до 24.02.22. Веселье перестройки спровоцировано нестерпимой скукой предыдущих десятилетий. Веселье бесов посреди океана скуки едва ли не главные движущие силы новоевропейской истории.
Но почему же все так безнадежно? Да потому как место, где созидается новоевропейская цивилизация безбытийно. Не важно субъект ли ищет истину в объекте, или наоборот, и то и другое мираж. Когда мир замыкается в серединном царстве доксы, майи, миражей и теней весело бывает только бесам. Что касается остатков человеческого, оно тоскует по подлинному бытию. А подлинная онтология начинается этажом выше - в ангельском мире. Там, где исток нашей России. «От тли, Боже, меня возведи», - молится русский перед причастием, перед тем, как идти на штурм Бахмута в составе группы «Вагнер». «Тля» в переводе с церковнославянского - порча, гниение. Пространство, где совершается новоевропейская история.
«Выходя на ту сторону моста, почти каждый солдат снимал шапку и крестился. Но за этим чувством было другое, тяжелое, сосущее и более глубокое чувство: это было чувство, как будто похожее на раскаяние, стыд и злобу. Почти каждый солдат, взглянув с Северной стороны на оставленный Севастополь, с невыразимою горечью в сердце вздыхал и грозился врагам».
Лев Толстой. «Севастопольские рассказы».