Андрей Шишков НЕВИДИМЫЙ ВРАГ
Самое радикальное заблуждение, которое мы почерпнули из западной метафизики состоит в том, что вера – это акт познания. Вера, вроде как, имеет дело с вещами невидимыми и сомнительными, а наука, де, оперирует с опытными данными. Поэтому предмет веры недоказуем, недостоверен и неполноценен. Может есть, а может и нет, кто его знает. Что касается современной науки, она доказывает осязаемость и достоверность своего предмета самым осязаемым образом. Вот автомобили, вот самолеты, вот атомные бомбы. Это вам не какая-то там душа, о которой талдычат попы и поэты. Но с другой стороны мы знаем, что вера и душа еще каких-то 300-400 лет назад тоже были сопряжены с вполне осязаемыми вещами – храмами, монастырями, государствами, крестовыми походами… И крестоносцы вполне осязаемо сражались и гибли под мечами сарацин, которые, как и крестоносцы, были людьми верующими. Вера, таким образом, хотя и имеет дело с вещами невидимыми, но эти невидимые вещи проявляют себя и самым осязаемым образом соучаствуют в вещах видимых. Люди верующие приходят к познанию Бога отнюдь не благодаря познанию, а до всякого познания. Бог для них есть, и только поэтому они могут Его познавать. Вера раньше познания. Вера это не гносеологический, а онтологический акт. Для гносеолога Канта Бога нет. А для онтолога-исихаста Бог есть, и только поэтому он способен узреть Фаворский свет. «Наша природа изначально обладает врожденным знанием о богах, которое превосходит всякое рассуждение или выбор и первично по отношению к рассуждению и доказательству. Это знание изначально проистекает от собственной причины и существует одновременно с основополагающим стремлением души к благу», - говорит платоник Ямвлих. Согласно Ямвлиху знание о богах не добывается познанием, а дано нам даром. Оно есть дар. Боги дарят нам себя, и потому мы способны знать о них. Вера или неверие связаны с принятием или отвержением дара. Когда Сын Божий пришел на землю, апостолы приняли Его, а фарисеи отвергли. Христос исцелял больных и воскрешал мертвых, и гносеологически это было очень убедительно, но на фарисеев это не произвело никакого впечатления. Для них Христос не был Сыном Божиим априори, т.е. до всякого познания. Так же, как позже и для Канта. А что же тогда для фарисеев, как и для Канта, есть априори, если Бога для них нет. Фарисеи об этом нам ничего не сказали и не задумывались об этом, а новоевропейская философия нам это открыла. Философия Модерна, начиная с Декарта, утверждает, что априори есть не Бог, а «Я». Но тогда, что же было априори для апостолов и что же есть априори для монахов-исихастов? Для них, как говорит Бибихин, априори было не «Я есть», а «Ты еси». Следовательно, априори, т.е. онтологически, до всякого познания мы актом веры полагаем свою суть или в контексте формулы «Я еси», или же в контексте формулы «Ты еси». И в том, и в другом случае мы имеем дело с актом веры. Или, как говорит Фихте, с актом воли. Среди вещей видимых мы не находим ни формулы «Ты еси», ни формулы «Я еси», однако же на противостоянии этих невидимых начал выстраивается вся новоевропейская история. За храмами, крестовыми походами и сражениями с сарацинами в эпоху Средневековья стояло нечто невидимое. И в Новое время за автомобилями, самолетами и танками тоже стоит нечто невидимое. В человеческой истории правят вещи, которые, по словам Бибихина, «существуют, не существуя», но перед их несуществованием не может устоять ничто из существующего. Хотим мы того или нет, но наша вера оказывается по словам Святых Отцов делом «космической важности». Судьбы мира зависят от мельчайших сдвигов, происходящих в человеческой душе. Не от землетрясений, ни от извержений вулканов, ни от нашествий инопланетян. То, что в философии называется словом «онтология», в религии называется словом «вера». Не пошел в воскресенье в храм, значит приблизил Конец Света. «Войну, - говорит Эрнст Юнгер, - не порождают некоторые политики или дипломаты, как кое-кто верит. Все это только внешне.
Самое радикальное заблуждение, которое мы почерпнули из западной метафизики состоит в том, что вера – это акт познания. Вера, вроде как, имеет дело с вещами невидимыми и сомнительными, а наука, де, оперирует с опытными данными. Поэтому предмет веры недоказуем, недостоверен и неполноценен. Может есть, а может и нет, кто его знает. Что касается современной науки, она доказывает осязаемость и достоверность своего предмета самым осязаемым образом. Вот автомобили, вот самолеты, вот атомные бомбы. Это вам не какая-то там душа, о которой талдычат попы и поэты. Но с другой стороны мы знаем, что вера и душа еще каких-то 300-400 лет назад тоже были сопряжены с вполне осязаемыми вещами – храмами, монастырями, государствами, крестовыми походами… И крестоносцы вполне осязаемо сражались и гибли под мечами сарацин, которые, как и крестоносцы, были людьми верующими. Вера, таким образом, хотя и имеет дело с вещами невидимыми, но эти невидимые вещи проявляют себя и самым осязаемым образом соучаствуют в вещах видимых. Люди верующие приходят к познанию Бога отнюдь не благодаря познанию, а до всякого познания. Бог для них есть, и только поэтому они могут Его познавать. Вера раньше познания. Вера это не гносеологический, а онтологический акт. Для гносеолога Канта Бога нет. А для онтолога-исихаста Бог есть, и только поэтому он способен узреть Фаворский свет. «Наша природа изначально обладает врожденным знанием о богах, которое превосходит всякое рассуждение или выбор и первично по отношению к рассуждению и доказательству. Это знание изначально проистекает от собственной причины и существует одновременно с основополагающим стремлением души к благу», - говорит платоник Ямвлих. Согласно Ямвлиху знание о богах не добывается познанием, а дано нам даром. Оно есть дар. Боги дарят нам себя, и потому мы способны знать о них. Вера или неверие связаны с принятием или отвержением дара. Когда Сын Божий пришел на землю, апостолы приняли Его, а фарисеи отвергли. Христос исцелял больных и воскрешал мертвых, и гносеологически это было очень убедительно, но на фарисеев это не произвело никакого впечатления. Для них Христос не был Сыном Божиим априори, т.е. до всякого познания. Так же, как позже и для Канта. А что же тогда для фарисеев, как и для Канта, есть априори, если Бога для них нет. Фарисеи об этом нам ничего не сказали и не задумывались об этом, а новоевропейская философия нам это открыла. Философия Модерна, начиная с Декарта, утверждает, что априори есть не Бог, а «Я». Но тогда, что же было априори для апостолов и что же есть априори для монахов-исихастов? Для них, как говорит Бибихин, априори было не «Я есть», а «Ты еси». Следовательно, априори, т.е. онтологически, до всякого познания мы актом веры полагаем свою суть или в контексте формулы «Я еси», или же в контексте формулы «Ты еси». И в том, и в другом случае мы имеем дело с актом веры. Или, как говорит Фихте, с актом воли. Среди вещей видимых мы не находим ни формулы «Ты еси», ни формулы «Я еси», однако же на противостоянии этих невидимых начал выстраивается вся новоевропейская история. За храмами, крестовыми походами и сражениями с сарацинами в эпоху Средневековья стояло нечто невидимое. И в Новое время за автомобилями, самолетами и танками тоже стоит нечто невидимое. В человеческой истории правят вещи, которые, по словам Бибихина, «существуют, не существуя», но перед их несуществованием не может устоять ничто из существующего. Хотим мы того или нет, но наша вера оказывается по словам Святых Отцов делом «космической важности». Судьбы мира зависят от мельчайших сдвигов, происходящих в человеческой душе. Не от землетрясений, ни от извержений вулканов, ни от нашествий инопланетян. То, что в философии называется словом «онтология», в религии называется словом «вера». Не пошел в воскресенье в храм, значит приблизил Конец Света. «Войну, - говорит Эрнст Юнгер, - не порождают некоторые политики или дипломаты, как кое-кто верит. Все это только внешне.
Настоящие источники войны проистекают глубоко в нашей груди, и все ужасное, что заливает временами мир, – это только отражение человеческой души, обнаружившееся в развитии событий». Но что же там в душе может происходить такого ужасного, что способно залить кровью весь мир? В душе ничего не происходит и не может произойти, кроме… Кроме чего? Если мы вот прямо сейчас, в лоб, ответим на этот вопрос, мы пропустим важнейшее. И создадим ситуацию самопонятности того, что нам в конечном счете так и не удастся никогда понять. Важнейшее в сказанном Юнгером заключается в том, чтобы мы не пытались объяснить видимое через видимое. Война, говорит Юнгер, это следствие происходящего в душе, а души нет. И ее действительно нет, но она вопреки тому, что ее нет, абсолютным образом затмевает то, что для нас есть. Все, что совершается вовне есть «отражение человеческой души». Видимое есть отражение невидимого. Ужасное в душе может совершаться только потому, что мы увлечены исключительно внешним. Мы отказываемся читать внешнее, как всего лишь знаки, отсылающие нас к прочтению того, что совершается внутри. Мы читаем буквы, но не слова. Но буквы говорят не о себе самих, они говорят о другом. Реальная война – это всего лишь месседж, послание, сообщение. Война как событие созрела и подготовлена совсем в другом пространстве, не там, где рвутся снаряды, свистят пули и реками льется кровь. И если не менять ничего в том невидимом, откуда пришла видимая война, то испытания не прекратятся. «И поэтому испытания не могут прекратиться до тех пор, пока Бог не увидит, что мы либо переродились, либо ожидать от нас перерождения уже бесполезно», - говорит Клайв Льюис. Если мы не читаем войну, болезни, страдания, как послания, повествующие о невидимом, о внутреннем, то «ожидать от нас перерождения уже бесполезно». Видимая, реальная война пришла, потому что мы не воевали на невидимом фронте. Мы очень трепетно и со слезами относимся к тому ужасу, который совершается с нами на видимой войне и совершенно равнодушно относимся к ужасу, совершающемуся в душе.
Априори – это то, что раньше всего. Все, что совершается апостериори, является отражением того, что свершилось априори. Априори – это ближайшее из всего близкого. Наиближайшее. Когда мы опоздали, когда уже поздно, когда убивают наших детей, стариков, мучают и кромсают наших плененных солдат, насилуют наших женщин, методично бьют ракетами по Донецку, по Горловке, по Стаханову, это значит, что мы опоздали с решением там, где априори. А самое раннее, самое ближайшее, самое априорное из всего априорного, это «Ты еси», «да святится Имя Твое». Это главное из того, что совершается в душе. Или не совершается. А самое ужасное из того, что может совершиться в душе, связано с «Я еси». Из «Я еси», утвердившемся в человеческой душе 400 лет назад, выросла претендующая на мировое господство, обрюзгшая, ледяная, вооруженная до зубов цивилизация. Внутри которой обретается и наша Россия. И с которой она пытается вести войну, применяя внешние средства воздействия на противника. Что касается невидимого фронта, то здесь враг торжествует вполне. На видимом фронте мы против, а на невидимом целиком на стороне врага. И это становится невыносимо. Если мы будем по инерции продолжать надеяться только на «апостериори», на организационные, технические, политические решения и игнорировать наше «априори» - то, откуда наше все - значит мы уже не русские.
Априори – это то, что раньше всего. Все, что совершается апостериори, является отражением того, что свершилось априори. Априори – это ближайшее из всего близкого. Наиближайшее. Когда мы опоздали, когда уже поздно, когда убивают наших детей, стариков, мучают и кромсают наших плененных солдат, насилуют наших женщин, методично бьют ракетами по Донецку, по Горловке, по Стаханову, это значит, что мы опоздали с решением там, где априори. А самое раннее, самое ближайшее, самое априорное из всего априорного, это «Ты еси», «да святится Имя Твое». Это главное из того, что совершается в душе. Или не совершается. А самое ужасное из того, что может совершиться в душе, связано с «Я еси». Из «Я еси», утвердившемся в человеческой душе 400 лет назад, выросла претендующая на мировое господство, обрюзгшая, ледяная, вооруженная до зубов цивилизация. Внутри которой обретается и наша Россия. И с которой она пытается вести войну, применяя внешние средства воздействия на противника. Что касается невидимого фронта, то здесь враг торжествует вполне. На видимом фронте мы против, а на невидимом целиком на стороне врага. И это становится невыносимо. Если мы будем по инерции продолжать надеяться только на «апостериори», на организационные, технические, политические решения и игнорировать наше «априори» - то, откуда наше все - значит мы уже не русские.
Василий Розанов давным-давно констатировал: «Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе защитной реакции от всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния». Самое вопиющее злодеяние, на корню уничтожающее онтологически изначальную формулу «Ты еси», состоит в том, чтобы сказать: «не Ты, Господи, а Я». И хотя авторство этой формулы принадлежит вовсе не новоевропейской философии, а первенцу среди божиих ангелов Люциферу, но когда она была принята западным человечеством в качестве само собой разумеющейся нормы, тогда и наступил «паралич защитной реакции от всякого зла». Вся история новоевропейской метафизики это история сначала постепенного умаления, а потом и полного исчезновения божественного «Ты», как сомнительного и онтологически ничем не обеспеченного. «Вся метафизика Нового времени, включая Ницше, держится намеченного Декартом толкования сущего и истины», - говорит Мартин Хайдеггер. Особенность и уникальность нынешнего периода европейской истории состоит в том, что «Ты» объявлено прямым врагом и угрозой для «Я». Новоевропейское «Я» превратилось в «анти-Ты». Но и это еще не предел. Мы видим, как внутри западного «Я» проступает сверхчеловеческое, откровенно люциферическое измерение.
Мы воюем с невидимым врагом. Невидимое обладает тотальной, беспредельной властью над видимым. То, что нам представляется объектом, существующим независимо от нас и развивающимся по своим собственным автономным законам, есть всего лишь орудие в руках невидимого субъекта. А кто выступит в роли субъекта, зависит от нашего решения в пользу «Ты еси» или «Я еси». В современном мире безоговорочным субъектом и господином является Враг. Для сознания, погруженного в мир объектов, кажется, что есть только танки, только машины и только самолеты. Что касается субъекта, то это не что иное, как теоретическая конструкция, имеющая место в чьей-то заумной голове. Если мы в этом абсолютно уверены, то войну мы проиграли. Можно было ее даже и не начинать.
Послушаем мудрого Владимира Бибихина: «Субъект из тех вещей, которые мощно не существуют. Их нет и еще раз нет — и только вокруг этих вещей клубится все важное в человеческой истории… Машина только эпифеномен, перышко в пышном плюмаже субъекта, у которого есть еще реакторы, ракеты, телевидение, генная инженерия, миллион вещей. Субъект, которого нет, тысячекратно, несравненно больше своей машины, которой в сравнении с ним можно считать, что нет… Человек постоянно и в первую очередь имеет дело с тем, чего нет. Жуткая суть дела в том, что, если можно так сказать, субъект, лошадность, русская идея, техническая цивилизация все равно будут работать, если и не существуют. Их нельзя убить, они действуют и так, т.е. и без того, чтобы им существовать».
Мы воюем с невидимым врагом. Невидимое обладает тотальной, беспредельной властью над видимым. То, что нам представляется объектом, существующим независимо от нас и развивающимся по своим собственным автономным законам, есть всего лишь орудие в руках невидимого субъекта. А кто выступит в роли субъекта, зависит от нашего решения в пользу «Ты еси» или «Я еси». В современном мире безоговорочным субъектом и господином является Враг. Для сознания, погруженного в мир объектов, кажется, что есть только танки, только машины и только самолеты. Что касается субъекта, то это не что иное, как теоретическая конструкция, имеющая место в чьей-то заумной голове. Если мы в этом абсолютно уверены, то войну мы проиграли. Можно было ее даже и не начинать.
Послушаем мудрого Владимира Бибихина: «Субъект из тех вещей, которые мощно не существуют. Их нет и еще раз нет — и только вокруг этих вещей клубится все важное в человеческой истории… Машина только эпифеномен, перышко в пышном плюмаже субъекта, у которого есть еще реакторы, ракеты, телевидение, генная инженерия, миллион вещей. Субъект, которого нет, тысячекратно, несравненно больше своей машины, которой в сравнении с ним можно считать, что нет… Человек постоянно и в первую очередь имеет дело с тем, чего нет. Жуткая суть дела в том, что, если можно так сказать, субъект, лошадность, русская идея, техническая цивилизация все равно будут работать, если и не существуют. Их нельзя убить, они действуют и так, т.е. и без того, чтобы им существовать».
Невидимое – это единственный, фундаментальный и неоспоримый факт. Все сколько-нибудь видимое поддается расчету и планированию. И именно тогда, когда все рассчитано и учтено, вдруг приходит невидимое, и все летит в тартарары. В истории человечества не было такого, чтобы невидимое не пришло. Когда невидимому становится тесно в исторических формациях видимого, оно их уничтожает. Сейчас решается вопрос о судьбе последней исторической формации, которую отличает всепланетарный размах учета и контроля. Это эпоха торжества бюрократии и искусственного интеллекта. Так как видно сегодня, не было видно никогда. Мир совершенно замкнулся в видимом, потеряв из виду невидимое. Из чего можно сделать вывод о том, что мы живем в конце времен. Обрушение может быть только глобальным. Все под контролем, но «внезапно судия приидет»… Невидимое вершит суд над видимым, отвернувшегося от невидимого. В человеческой истории конец видимого света был пережит многими народами. Если бы нынешнее человечество не было глобальным, то и конец не был бы глобальным. Поэтому народы и государства, которые еще способны понимать, что нивидимое рано или поздно приходит ко всем, всячески пытаются вывернуться из глобализма. Вы обрушивайтесь, а мы не хотим. Вы навязываете нам свою судьбу, но у нас своя судьба. Мы хотим, чтобы нас судили за наше, а не за ваше. У каждого народа есть свои «западники» и свои «славянофилы», внутри народов и государств идет спор между желающими уйти глобально и желающими уйти по-своему. Отдельно от Байдена, Меркель и Билла Гейтса. Задержаться в видимом навсегда не удастся никому. Но об этом знает только тот, кто помнит о невидимом.