АНДРЕЙ ШИШКОВ ДВА ЕДИНСТВА
У России и Запада не просто разные конституции, а взаимоисключающие. В 1870 году Тютчев написал стихотворение «Два единства»:
«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней...
Сама тематика «двух единств» прямиком подчерпнута Тютчевым из диалога Платона «Парменид». Согласно Платону, возможны два единства – одно истинное, другое ложное. Первое из них основано на приоритете и первичности Единого и вторичности многого. Единое кенотически, т.е. жертвенно, умаляет себя, порождая многое и удерживая его в рамках целого. Совершенной целостностью является такая целостность, когда каждое из многих вбирает Единое в себя, становясь его иконой и символом. Второе, ложное единство, исходит из первичности многих, пытающихся от самих себя собраться в некую общность, которая неизбежно окажется искусственной, нежизнеспособной и тоталитарной. Первое единство основано на жертвенности и любви, второе по сути является не единством, а механической комбинацией и в конечном счете может быть удержано только «железом и кровью».
Согласно Тютчеву, Россия несет миру первое единство, основанное на любви, Запад – второе, «железное и кровавое». Новоевропейский Запад привносит в топику «Парменида» отсутствующий в ней момент, связанный с концептом «Я-Я». Многие это теперь уже не просто многие, а такие, что каждый их них исключает из себя другого. Теперь уже нет многих «Я», существующих наряду друг с другом, но для каждого из них всякое другое «Я» несет угрозу первому.
«Я сижу в железнодорожном вагоне и наблюдаю, - пишет Герман Гессе, - как два молодых человека приветствуют друг друга, потому что случай сделал их на два часа соседями. Приветствие их ка¬жется бесконечно странным, почти трагедийным. Кажется, будто эти два молодых человека приветствуют друг друга из немыслимой дали, из холода, с пустынных ледяных по¬люсов… кажется, будто каж¬дый из них обитает в крепости, сооруженной из гордости, уязвленной гордости, из недоверия и холодности». Само собой, в современном западном мире нет и не может быть такого, чтобы незнакомые люди при встрече обратились друг к другу со словами: «брат», «отец», «мать». Среди «белых» такое невозможно. «Черный» может назвать «черного» братом, но «белого» или «желтого» никогда. В западном социуме жестко и неукоснительно действует алгоритм «Я – не Я». В Брюсселе, в столице нынешней ВсеЕвропы, еще совсем недавно в 1958 году в городском зоопарке в клетке рядом с зайцами и волками сидело одно такое «не-Я», представитель одного из африканских племен. Зоопарки с людьми существовали в конце 19 века в Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке и даже Варшаве. В вольерах находились целые семьи чернокожих людей, на жизнь которых посмотреть за деньги ходили «культурные европейцы». Вплоть до 1945 года в категории «не-Я» числились все народы, проживающие на территории СССР. Из их представителей в концлагерях делали: из волос – одеяла, из кожи – дамские сумочки… Хайдеггер говорит, что алгоритм «Я-неЯ» работает не только на индивидуальном, но и на коллективном уровне. Коллективное «Я» может выступать в форме национального государства, классового государства, объединенной Европы. Но там, где есть «Я», в обязательном порядке есть и «не-Я». Когда Россия восприняла этот западный алгоритм в его марксистской интерпретации, она тоже разделилась в себе на «Я» и «не-Я», на два враждебных класса, один из которых подлежал уничтожению. Вся полнота жизни и бытия принадлежит «Я». Что касается «не-Я», его невозможно убить, потому что оно и без того мертво. Оно зачисляется в разряд природных явлений, которые подлежат покорению и освоению в интересах «Я». По отношению к «не-Я» не может быть никаких моральных запретов и ограничений. Когда мы рубим дрова или строим гидроэлектростанцию, мы же не мучимся угрызениями совести. Либерализм, фашизм, марксизм – все эти новоевропейские идеологии являются различными формами выражения одного и того же принципа. Границы между этими формами условны и преодолимы.
У России и Запада не просто разные конституции, а взаимоисключающие. В 1870 году Тютчев написал стихотворение «Два единства»:
«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней...
Сама тематика «двух единств» прямиком подчерпнута Тютчевым из диалога Платона «Парменид». Согласно Платону, возможны два единства – одно истинное, другое ложное. Первое из них основано на приоритете и первичности Единого и вторичности многого. Единое кенотически, т.е. жертвенно, умаляет себя, порождая многое и удерживая его в рамках целого. Совершенной целостностью является такая целостность, когда каждое из многих вбирает Единое в себя, становясь его иконой и символом. Второе, ложное единство, исходит из первичности многих, пытающихся от самих себя собраться в некую общность, которая неизбежно окажется искусственной, нежизнеспособной и тоталитарной. Первое единство основано на жертвенности и любви, второе по сути является не единством, а механической комбинацией и в конечном счете может быть удержано только «железом и кровью».
Согласно Тютчеву, Россия несет миру первое единство, основанное на любви, Запад – второе, «железное и кровавое». Новоевропейский Запад привносит в топику «Парменида» отсутствующий в ней момент, связанный с концептом «Я-Я». Многие это теперь уже не просто многие, а такие, что каждый их них исключает из себя другого. Теперь уже нет многих «Я», существующих наряду друг с другом, но для каждого из них всякое другое «Я» несет угрозу первому.
«Я сижу в железнодорожном вагоне и наблюдаю, - пишет Герман Гессе, - как два молодых человека приветствуют друг друга, потому что случай сделал их на два часа соседями. Приветствие их ка¬жется бесконечно странным, почти трагедийным. Кажется, будто эти два молодых человека приветствуют друг друга из немыслимой дали, из холода, с пустынных ледяных по¬люсов… кажется, будто каж¬дый из них обитает в крепости, сооруженной из гордости, уязвленной гордости, из недоверия и холодности». Само собой, в современном западном мире нет и не может быть такого, чтобы незнакомые люди при встрече обратились друг к другу со словами: «брат», «отец», «мать». Среди «белых» такое невозможно. «Черный» может назвать «черного» братом, но «белого» или «желтого» никогда. В западном социуме жестко и неукоснительно действует алгоритм «Я – не Я». В Брюсселе, в столице нынешней ВсеЕвропы, еще совсем недавно в 1958 году в городском зоопарке в клетке рядом с зайцами и волками сидело одно такое «не-Я», представитель одного из африканских племен. Зоопарки с людьми существовали в конце 19 века в Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке и даже Варшаве. В вольерах находились целые семьи чернокожих людей, на жизнь которых посмотреть за деньги ходили «культурные европейцы». Вплоть до 1945 года в категории «не-Я» числились все народы, проживающие на территории СССР. Из их представителей в концлагерях делали: из волос – одеяла, из кожи – дамские сумочки… Хайдеггер говорит, что алгоритм «Я-неЯ» работает не только на индивидуальном, но и на коллективном уровне. Коллективное «Я» может выступать в форме национального государства, классового государства, объединенной Европы. Но там, где есть «Я», в обязательном порядке есть и «не-Я». Когда Россия восприняла этот западный алгоритм в его марксистской интерпретации, она тоже разделилась в себе на «Я» и «не-Я», на два враждебных класса, один из которых подлежал уничтожению. Вся полнота жизни и бытия принадлежит «Я». Что касается «не-Я», его невозможно убить, потому что оно и без того мертво. Оно зачисляется в разряд природных явлений, которые подлежат покорению и освоению в интересах «Я». По отношению к «не-Я» не может быть никаких моральных запретов и ограничений. Когда мы рубим дрова или строим гидроэлектростанцию, мы же не мучимся угрызениями совести. Либерализм, фашизм, марксизм – все эти новоевропейские идеологии являются различными формами выражения одного и того же принципа. Границы между этими формами условны и преодолимы.
👍12🤮2❤🔥1
Не стоит удивляться, когда мы видим, как либеральный Запад солидаризуется сегодня с националистической Украиной. Или, когда Клаус Шваб объявляет, что грядущая «великая перезагрузка» будет связана с переходом от капитализма к социализму. Ни в том, ни в другом случае Запад не отказывается от своего основополагающего принципа. Иначе он должен перестать быть Западом и признать, что вся новоевропейская история есть катастрофическая ошибка и сатанизм.
Гегель полагал, что такое покаяние возможно. Гегель, как и всякий западный философ, является евроцентристом, поэтому он рассматривает историю Запада, как общечеловеческий эталон. А поскольку история новоевропейской метафизики начинается с утверждения принципа «Я-Я», то это, полагает Гегель, оправдано и является необходимым моментом на пути самопознания духа. Дух должен отпасть от самого себя, достичь крайней формы отчуждения и разрыва, дойти до абсолютной противоположности самому себе и только так он докажет свою истинную мощь и свободу, когда, будучи обогащен этим опытом абсолютного отрицания, вернется-таки к самому себе из своих странствий по лабиринтам ада. Человек должен испытать на себе негативную силу Зла, чтобы захотеть вернуться к Богу. А если не захочет? Тогда он должен погибнуть. Но с западным человечеством такого произойти не может. Гегель не допускает подобной мысли. Западная история не может завершиться провалом. «Конкретнее это значит, что противоположность вечно возникает и так же вечно снимается, есть вечное примирение». Примирение духа с самим собой неизбежно. Но все же откуда такая железобетонная уверенность? А вот откуда, говорит Гегель: «это возможно лишь постольку, поскольку в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». Иначе говоря, в самом Боге есть зло, в самом Боге есть темное, дьявольское начало. Но поскольку Бог его в себе самом преодолевает, то и человек, следуя за Богом, способен его преодолеть. Тем самым оправдывается сатанизм всей новоевропейской истории. В том, что это сатанизм Гегель ни секунды не сомневается, но сатанизм в его глазах преодолим и неизбежно будет преодолен, подобно тому, как он преодолевается в самом Боге. На этой уверенности в победе добра над злом стоит весь германский романтизм, начиная с Бёме и заканчивая Шеллингом и Гегелем. А почему это романтизм? Да потому что никак иначе нельзя оправдать весь тот ужас, который творится в новоевропейской истории, как только привнесением начала тьмы и зла в недра Божественной Троицы. В противном случае остается только сойти с ума или повеситься от отчаяния и безнадеги. Германский романтизм – это трагическая философия. Чтобы оправдать сатанинский принцип «Я-Я», определяющий логику новоевропейской истории, приходится привнести его в недра самого Божества: «в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». А если все-таки это не так? Ни у кого, кроме отчаявшихся германских романтиков мы не встречаем столь странного и загадочного тезиса о том, что в Боге есть начало горечи, тьмы и зла. В православной традиции нет даже намека на нечто подобное. Следовательно, если мы отказываемся от странного тезиса немецких романтиков, тогда современный Запад это чистый сатанизм без всяких оговорок. И нет никакого оправдания ни в европейской Реформации, ни французскому Просвещению, ни тем более Постмодерну. Пафос немецкого философского романтизма состоял в том, чтобы вписать историю современного Запада в логику христианской истории. Но, увы, одно с другим не совместимо, одно в другое не вписывается.
Тютчев прав. Единство, которое несет в себе и которое проповедует Запад, это единство «крови и железа». После немецких классиков никто на Западе, за исключением Генона, уже не рассматривает новоевропейскую историю, как сатанизм и погружение в ад. Напротив, вся эта жуть преподносится, как прогресс и путь к свободе. Сегодня этот путь исчерпан, финиш близок, осталось сделать последнее решающее усилие.
Гегель полагал, что такое покаяние возможно. Гегель, как и всякий западный философ, является евроцентристом, поэтому он рассматривает историю Запада, как общечеловеческий эталон. А поскольку история новоевропейской метафизики начинается с утверждения принципа «Я-Я», то это, полагает Гегель, оправдано и является необходимым моментом на пути самопознания духа. Дух должен отпасть от самого себя, достичь крайней формы отчуждения и разрыва, дойти до абсолютной противоположности самому себе и только так он докажет свою истинную мощь и свободу, когда, будучи обогащен этим опытом абсолютного отрицания, вернется-таки к самому себе из своих странствий по лабиринтам ада. Человек должен испытать на себе негативную силу Зла, чтобы захотеть вернуться к Богу. А если не захочет? Тогда он должен погибнуть. Но с западным человечеством такого произойти не может. Гегель не допускает подобной мысли. Западная история не может завершиться провалом. «Конкретнее это значит, что противоположность вечно возникает и так же вечно снимается, есть вечное примирение». Примирение духа с самим собой неизбежно. Но все же откуда такая железобетонная уверенность? А вот откуда, говорит Гегель: «это возможно лишь постольку, поскольку в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». Иначе говоря, в самом Боге есть зло, в самом Боге есть темное, дьявольское начало. Но поскольку Бог его в себе самом преодолевает, то и человек, следуя за Богом, способен его преодолеть. Тем самым оправдывается сатанизм всей новоевропейской истории. В том, что это сатанизм Гегель ни секунды не сомневается, но сатанизм в его глазах преодолим и неизбежно будет преодолен, подобно тому, как он преодолевается в самом Боге. На этой уверенности в победе добра над злом стоит весь германский романтизм, начиная с Бёме и заканчивая Шеллингом и Гегелем. А почему это романтизм? Да потому что никак иначе нельзя оправдать весь тот ужас, который творится в новоевропейской истории, как только привнесением начала тьмы и зла в недра Божественной Троицы. В противном случае остается только сойти с ума или повеситься от отчаяния и безнадеги. Германский романтизм – это трагическая философия. Чтобы оправдать сатанинский принцип «Я-Я», определяющий логику новоевропейской истории, приходится привнести его в недра самого Божества: «в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». А если все-таки это не так? Ни у кого, кроме отчаявшихся германских романтиков мы не встречаем столь странного и загадочного тезиса о том, что в Боге есть начало горечи, тьмы и зла. В православной традиции нет даже намека на нечто подобное. Следовательно, если мы отказываемся от странного тезиса немецких романтиков, тогда современный Запад это чистый сатанизм без всяких оговорок. И нет никакого оправдания ни в европейской Реформации, ни французскому Просвещению, ни тем более Постмодерну. Пафос немецкого философского романтизма состоял в том, чтобы вписать историю современного Запада в логику христианской истории. Но, увы, одно с другим не совместимо, одно в другое не вписывается.
Тютчев прав. Единство, которое несет в себе и которое проповедует Запад, это единство «крови и железа». После немецких классиков никто на Западе, за исключением Генона, уже не рассматривает новоевропейскую историю, как сатанизм и погружение в ад. Напротив, вся эта жуть преподносится, как прогресс и путь к свободе. Сегодня этот путь исчерпан, финиш близок, осталось сделать последнее решающее усилие.
👍9🤮2
Верховный представитель Евросоюза по иностранным делам Жозеп Боррель недавно пропел старую западную песню, выстроенную в полном соответствии с концептом «Я-неЯ». «Европа – это сад, мы создали этот сад… Все здесь работает, это лучшая комбинация политической свободы, экономической перспективы и социальной сплоченности… Остальной мир – это не совсем сад. Большая часть остального мира – это джунгли. А джунгли могут вторгнуться в сад». И далее Боррель настаивает не ждать, пока джунгли вторгнутся в сад, а приложить усилия, «чтобы сад вышел в джунгли». Джунглями в очередной раз объявлена Россия, не смотря на все усилия России последних 30-ти лет встроиться если не в «сад», то хотя бы в «не совсем сад». Пора нам возвращаться из длительного изгнания домой и противопоставить их «единству», замешанному на крови, наше «единство», замешанное на любви.
Александр Дугин в своей книге «Мартин Хайдеггер и возможность русской философии» обращает внимание на фундаментальнейший феномен, снимающий практически все вопросы относительно «двух единств», о которых говорит Тютчев. Он показывает, что этимология слова «Бог» в русском и европейских языках различается радикальным образом. В европейских языках, показывает Дугин, Бог есть нечто трансцендентное и проблематичное, а человек есть очевидное и непосредственно данное. А в славянском языке наоборот. Поэтому для русских «проблематично не существование Бога, проблематично существование человека. Русские никогда не знают достоверно, а есть ли вообще человек»? Русские смотрят не с места человека на Бога, а с места Бога на человека и мир. Отсюда «Вера не как Вера человека в Бога, но как Вера Бога в человека; Жертва не как жертва человека Богу, но как Жертва Бога человеку и т.д.»
Показательно, что за 150 лет до Дугина ту же самую исконно русскую мысль высказывает и Владимир Соловьев в своих «Чтениях о Богочеловечестве». До эпохи христианства, говорит он, искомым было божественное, а «после христианства, напротив, само божественное, как уже воплощенное, становится неподвижною основою, стихией жизни для человечества, искомым же является человечество, отвечающее этому божественному». Этот тезис является прямой противоположностью Декарту и всему западному менталитету, согласно которому «Я» есть несомненное, а Бог под вопросом. Бог не есть, а он всего лишь дедуцируется из «Я». Или не дедуцируется. Последние 200 лет совсем не дедуцируется.
Что касается русского, то он изначально недочеловек. Он недостоверен. Он вообще никто, пока не воссоединится с Богом. Человеком он становится через таинства Крещения, Покаяния и Причастия. Только во Христе мы становимся человеками. Все без исключения. Все мы становимся детьми одного Отца и одной Матери. В наших жилах течет одна кровь и наши тела становятся одним телом. Все мы становимся братьями и сестрами. У нас одна на всех боль, одна жизнь и одна смерть. Чужая боль мне больнее, чем своя. Мы становимся одним большим русским человеком – русским народом. Родными. Русский, значит родной. Русский, значит, что я себя не вижу и собой не дорожу, плюнул на себя. А вижу только Бога и моих родных. Как это и было, и будет в раю.
Александр Дугин в своей книге «Мартин Хайдеггер и возможность русской философии» обращает внимание на фундаментальнейший феномен, снимающий практически все вопросы относительно «двух единств», о которых говорит Тютчев. Он показывает, что этимология слова «Бог» в русском и европейских языках различается радикальным образом. В европейских языках, показывает Дугин, Бог есть нечто трансцендентное и проблематичное, а человек есть очевидное и непосредственно данное. А в славянском языке наоборот. Поэтому для русских «проблематично не существование Бога, проблематично существование человека. Русские никогда не знают достоверно, а есть ли вообще человек»? Русские смотрят не с места человека на Бога, а с места Бога на человека и мир. Отсюда «Вера не как Вера человека в Бога, но как Вера Бога в человека; Жертва не как жертва человека Богу, но как Жертва Бога человеку и т.д.»
Показательно, что за 150 лет до Дугина ту же самую исконно русскую мысль высказывает и Владимир Соловьев в своих «Чтениях о Богочеловечестве». До эпохи христианства, говорит он, искомым было божественное, а «после христианства, напротив, само божественное, как уже воплощенное, становится неподвижною основою, стихией жизни для человечества, искомым же является человечество, отвечающее этому божественному». Этот тезис является прямой противоположностью Декарту и всему западному менталитету, согласно которому «Я» есть несомненное, а Бог под вопросом. Бог не есть, а он всего лишь дедуцируется из «Я». Или не дедуцируется. Последние 200 лет совсем не дедуцируется.
Что касается русского, то он изначально недочеловек. Он недостоверен. Он вообще никто, пока не воссоединится с Богом. Человеком он становится через таинства Крещения, Покаяния и Причастия. Только во Христе мы становимся человеками. Все без исключения. Все мы становимся детьми одного Отца и одной Матери. В наших жилах течет одна кровь и наши тела становятся одним телом. Все мы становимся братьями и сестрами. У нас одна на всех боль, одна жизнь и одна смерть. Чужая боль мне больнее, чем своя. Мы становимся одним большим русским человеком – русским народом. Родными. Русский, значит родной. Русский, значит, что я себя не вижу и собой не дорожу, плюнул на себя. А вижу только Бога и моих родных. Как это и было, и будет в раю.
🔥9🤮5👏2👍1
Русский язык понимает Бога, как данность, а человека, как вопрос, как проблему, как задание. Язык и народ это одно и то же. Отсюда – язычники. Народ мыслит и понимает так, как мыслит и понимает язык. А кто посреди народа ближе всего к его языку, к его уму и его разумению? Поэты. Поэты это те, кто совпадают с языком, а, следовательно, и с разумением народа. Поэты это народ, как таковой. Через поэтов народ себя слышит и себя понимает, узнает себя – свое самое сокровенное. Спрашивать о том, о чем думает народ, можно только у поэтов, больше не у кого. Греки спрашивали у Гомера, а русские у Пушкина, у Тютчева, у Есенина... Хочешь узнать, что ты думаешь не в качестве никому не нужного и не интересного «свободного индивида», а в качестве себя как русского, себя как народа, обратись к великой русской литературе. «История народа принадлежит Поэту», - сказал Пушкин. А для русской поэзии, как и для всей великой русской литературы наше народное, наше языческое, совпадает с нашим православным – с нашим Христом и с нашей Церковью. Значит так оно и есть.
Нам не надо было оставлять Херсон, мотивируя это тем, что в военном отношении защита Херсона бессмысленна, что его не удержать, что жертвы будут напрасны. Это не русская мысль. Жертвы никогда не могут быть напрасны. Херсон это не простой город. Херсонес это начало православия на Руси. Херсонес это то место, где русский, который как человек под вопросом, получил возможность стать человеком. Не надо было нас жалеть, надо было нам разрешить там умереть. Как в Бресте, как в блокадном Ленинграде, как в Сталинграде, как в крепости Бадабер, как в Аргунском ущелье на высоте 776. Русские поэты лучше нас и нашего нынешнего начальства знают, чего мы хотим.
Я не привыкла,
Чтоб меня жалели,
Я тем гордилась, что среди огня
Мужчины в окровавленных шинелях
На помощь звали девушку -
Меня…
Юлия Друнина.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
Семен Гудзенко.
Поймите, наконец, господа начальники, мы хотим не «ихнего» комфорта и не "ихней" «безопасности», мы хотим стать человеками по-русски, соединиться с нашей Россией и с нашим Христом. Мы ждем, когда командир нам скажет: «Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали». Мы хотим быть «первым единством» – единством любви. Единством не за счет других, которые «не-Я», которые «джунгли» и сидят в наших зоопарках, а за счет себя самих. Не стоит противиться нашему желанию, как бы кто не сопротивлялся, мы все равно победим. Враг будет разбит, Победа будет за нами.
Нам не надо было оставлять Херсон, мотивируя это тем, что в военном отношении защита Херсона бессмысленна, что его не удержать, что жертвы будут напрасны. Это не русская мысль. Жертвы никогда не могут быть напрасны. Херсон это не простой город. Херсонес это начало православия на Руси. Херсонес это то место, где русский, который как человек под вопросом, получил возможность стать человеком. Не надо было нас жалеть, надо было нам разрешить там умереть. Как в Бресте, как в блокадном Ленинграде, как в Сталинграде, как в крепости Бадабер, как в Аргунском ущелье на высоте 776. Русские поэты лучше нас и нашего нынешнего начальства знают, чего мы хотим.
Я не привыкла,
Чтоб меня жалели,
Я тем гордилась, что среди огня
Мужчины в окровавленных шинелях
На помощь звали девушку -
Меня…
Юлия Друнина.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
Семен Гудзенко.
Поймите, наконец, господа начальники, мы хотим не «ихнего» комфорта и не "ихней" «безопасности», мы хотим стать человеками по-русски, соединиться с нашей Россией и с нашим Христом. Мы ждем, когда командир нам скажет: «Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали». Мы хотим быть «первым единством» – единством любви. Единством не за счет других, которые «не-Я», которые «джунгли» и сидят в наших зоопарках, а за счет себя самих. Не стоит противиться нашему желанию, как бы кто не сопротивлялся, мы все равно победим. Враг будет разбит, Победа будет за нами.
👍12🤮4
С утра на поле выпал снег.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
Forwarded from Мария Дегтерева
Экспертный совет non/fiction отказал в проведении презентации книги Саши Пелевина.
По совершенно очевидным причинам. "Экспертный совет" - это такие слащавые либеральные деятели "за все хорошее против всего плохого". Один Гаврилов чего стоит. Напыщенная самовлюбленная тусовочка, для которой литература - это что-то от своих и для своих.
Я недавно рассуждала об этом феномене. За последний год появилось больше ярких авторов, чем за 20 лет безраздельного царствования тусовочки. А почему?
А потому что те, кто пишет сейчас о Донбассе - они пишут для людей, как банально бы ни звучало.
Если 20 лет награждать друзей и собутыльников за околофилологические изъёбства, по недоумению названные стихами и прозой, еще не то будет.
Все эти "короли поэтов" (холёные мальчики предпенсионного возраста) и "выдающиеся прозаики" (авторы хуй пойми чего), надеюсь, полетят уже наконец туда, где им самое место - на обочину истории и культуры, на гниющую помойку. Все эти Моревы, Воденниковы, Юзефович, черт в ступе.
А Пелевина будут читать. И Долгареву. И Мельникова. Вне зависимости от того, что вы, бляди на зарубежных грантах, думаете об СВО.
Литература - это читатели, а не "эксперты" с хорошими лицами, запомните, а лучше запишите.
По совершенно очевидным причинам. "Экспертный совет" - это такие слащавые либеральные деятели "за все хорошее против всего плохого". Один Гаврилов чего стоит. Напыщенная самовлюбленная тусовочка, для которой литература - это что-то от своих и для своих.
Я недавно рассуждала об этом феномене. За последний год появилось больше ярких авторов, чем за 20 лет безраздельного царствования тусовочки. А почему?
А потому что те, кто пишет сейчас о Донбассе - они пишут для людей, как банально бы ни звучало.
Если 20 лет награждать друзей и собутыльников за околофилологические изъёбства, по недоумению названные стихами и прозой, еще не то будет.
Все эти "короли поэтов" (холёные мальчики предпенсионного возраста) и "выдающиеся прозаики" (авторы хуй пойми чего), надеюсь, полетят уже наконец туда, где им самое место - на обочину истории и культуры, на гниющую помойку. Все эти Моревы, Воденниковы, Юзефович, черт в ступе.
А Пелевина будут читать. И Долгареву. И Мельникова. Вне зависимости от того, что вы, бляди на зарубежных грантах, думаете об СВО.
Литература - это читатели, а не "эксперты" с хорошими лицами, запомните, а лучше запишите.
Forwarded from Яся
Наверное я не в тему 🙏🏻
Вы прекрасный поэт. И я переложила мое любимое из ваших стихотворений на русский жестовый язык. Простите, что без звука, зато с субтитрами 🤗
https://t.me/ya_zcz/180
Вы прекрасный поэт. И я переложила мое любимое из ваших стихотворений на русский жестовый язык. Простите, что без звука, зато с субтитрами 🤗
https://t.me/ya_zcz/180
Telegram
Zcz
Давно носилась со стихотворением современного поэта Дмитрия Мельникова - хотела переложить на РЖЯ. Часто его читала про себя.
И вот оно. Такое короткое, но такое ёмкое!
Помним всех погибших защитников русского мира. Будем им всегда благодарны!
И вот оно. Такое короткое, но такое ёмкое!
Помним всех погибших защитников русского мира. Будем им всегда благодарны!
❤1
Андрей Шишков НЕВИДИМЫЙ ВРАГ
Самое радикальное заблуждение, которое мы почерпнули из западной метафизики состоит в том, что вера – это акт познания. Вера, вроде как, имеет дело с вещами невидимыми и сомнительными, а наука, де, оперирует с опытными данными. Поэтому предмет веры недоказуем, недостоверен и неполноценен. Может есть, а может и нет, кто его знает. Что касается современной науки, она доказывает осязаемость и достоверность своего предмета самым осязаемым образом. Вот автомобили, вот самолеты, вот атомные бомбы. Это вам не какая-то там душа, о которой талдычат попы и поэты. Но с другой стороны мы знаем, что вера и душа еще каких-то 300-400 лет назад тоже были сопряжены с вполне осязаемыми вещами – храмами, монастырями, государствами, крестовыми походами… И крестоносцы вполне осязаемо сражались и гибли под мечами сарацин, которые, как и крестоносцы, были людьми верующими. Вера, таким образом, хотя и имеет дело с вещами невидимыми, но эти невидимые вещи проявляют себя и самым осязаемым образом соучаствуют в вещах видимых. Люди верующие приходят к познанию Бога отнюдь не благодаря познанию, а до всякого познания. Бог для них есть, и только поэтому они могут Его познавать. Вера раньше познания. Вера это не гносеологический, а онтологический акт. Для гносеолога Канта Бога нет. А для онтолога-исихаста Бог есть, и только поэтому он способен узреть Фаворский свет. «Наша природа изначально обладает врожденным знанием о богах, которое превосходит всякое рассуждение или выбор и первично по отношению к рассуждению и доказательству. Это знание изначально проистекает от собственной причины и существует одновременно с основополагающим стремлением души к благу», - говорит платоник Ямвлих. Согласно Ямвлиху знание о богах не добывается познанием, а дано нам даром. Оно есть дар. Боги дарят нам себя, и потому мы способны знать о них. Вера или неверие связаны с принятием или отвержением дара. Когда Сын Божий пришел на землю, апостолы приняли Его, а фарисеи отвергли. Христос исцелял больных и воскрешал мертвых, и гносеологически это было очень убедительно, но на фарисеев это не произвело никакого впечатления. Для них Христос не был Сыном Божиим априори, т.е. до всякого познания. Так же, как позже и для Канта. А что же тогда для фарисеев, как и для Канта, есть априори, если Бога для них нет. Фарисеи об этом нам ничего не сказали и не задумывались об этом, а новоевропейская философия нам это открыла. Философия Модерна, начиная с Декарта, утверждает, что априори есть не Бог, а «Я». Но тогда, что же было априори для апостолов и что же есть априори для монахов-исихастов? Для них, как говорит Бибихин, априори было не «Я есть», а «Ты еси». Следовательно, априори, т.е. онтологически, до всякого познания мы актом веры полагаем свою суть или в контексте формулы «Я еси», или же в контексте формулы «Ты еси». И в том, и в другом случае мы имеем дело с актом веры. Или, как говорит Фихте, с актом воли. Среди вещей видимых мы не находим ни формулы «Ты еси», ни формулы «Я еси», однако же на противостоянии этих невидимых начал выстраивается вся новоевропейская история. За храмами, крестовыми походами и сражениями с сарацинами в эпоху Средневековья стояло нечто невидимое. И в Новое время за автомобилями, самолетами и танками тоже стоит нечто невидимое. В человеческой истории правят вещи, которые, по словам Бибихина, «существуют, не существуя», но перед их несуществованием не может устоять ничто из существующего. Хотим мы того или нет, но наша вера оказывается по словам Святых Отцов делом «космической важности». Судьбы мира зависят от мельчайших сдвигов, происходящих в человеческой душе. Не от землетрясений, ни от извержений вулканов, ни от нашествий инопланетян. То, что в философии называется словом «онтология», в религии называется словом «вера». Не пошел в воскресенье в храм, значит приблизил Конец Света. «Войну, - говорит Эрнст Юнгер, - не порождают некоторые политики или дипломаты, как кое-кто верит. Все это только внешне.
Самое радикальное заблуждение, которое мы почерпнули из западной метафизики состоит в том, что вера – это акт познания. Вера, вроде как, имеет дело с вещами невидимыми и сомнительными, а наука, де, оперирует с опытными данными. Поэтому предмет веры недоказуем, недостоверен и неполноценен. Может есть, а может и нет, кто его знает. Что касается современной науки, она доказывает осязаемость и достоверность своего предмета самым осязаемым образом. Вот автомобили, вот самолеты, вот атомные бомбы. Это вам не какая-то там душа, о которой талдычат попы и поэты. Но с другой стороны мы знаем, что вера и душа еще каких-то 300-400 лет назад тоже были сопряжены с вполне осязаемыми вещами – храмами, монастырями, государствами, крестовыми походами… И крестоносцы вполне осязаемо сражались и гибли под мечами сарацин, которые, как и крестоносцы, были людьми верующими. Вера, таким образом, хотя и имеет дело с вещами невидимыми, но эти невидимые вещи проявляют себя и самым осязаемым образом соучаствуют в вещах видимых. Люди верующие приходят к познанию Бога отнюдь не благодаря познанию, а до всякого познания. Бог для них есть, и только поэтому они могут Его познавать. Вера раньше познания. Вера это не гносеологический, а онтологический акт. Для гносеолога Канта Бога нет. А для онтолога-исихаста Бог есть, и только поэтому он способен узреть Фаворский свет. «Наша природа изначально обладает врожденным знанием о богах, которое превосходит всякое рассуждение или выбор и первично по отношению к рассуждению и доказательству. Это знание изначально проистекает от собственной причины и существует одновременно с основополагающим стремлением души к благу», - говорит платоник Ямвлих. Согласно Ямвлиху знание о богах не добывается познанием, а дано нам даром. Оно есть дар. Боги дарят нам себя, и потому мы способны знать о них. Вера или неверие связаны с принятием или отвержением дара. Когда Сын Божий пришел на землю, апостолы приняли Его, а фарисеи отвергли. Христос исцелял больных и воскрешал мертвых, и гносеологически это было очень убедительно, но на фарисеев это не произвело никакого впечатления. Для них Христос не был Сыном Божиим априори, т.е. до всякого познания. Так же, как позже и для Канта. А что же тогда для фарисеев, как и для Канта, есть априори, если Бога для них нет. Фарисеи об этом нам ничего не сказали и не задумывались об этом, а новоевропейская философия нам это открыла. Философия Модерна, начиная с Декарта, утверждает, что априори есть не Бог, а «Я». Но тогда, что же было априори для апостолов и что же есть априори для монахов-исихастов? Для них, как говорит Бибихин, априори было не «Я есть», а «Ты еси». Следовательно, априори, т.е. онтологически, до всякого познания мы актом веры полагаем свою суть или в контексте формулы «Я еси», или же в контексте формулы «Ты еси». И в том, и в другом случае мы имеем дело с актом веры. Или, как говорит Фихте, с актом воли. Среди вещей видимых мы не находим ни формулы «Ты еси», ни формулы «Я еси», однако же на противостоянии этих невидимых начал выстраивается вся новоевропейская история. За храмами, крестовыми походами и сражениями с сарацинами в эпоху Средневековья стояло нечто невидимое. И в Новое время за автомобилями, самолетами и танками тоже стоит нечто невидимое. В человеческой истории правят вещи, которые, по словам Бибихина, «существуют, не существуя», но перед их несуществованием не может устоять ничто из существующего. Хотим мы того или нет, но наша вера оказывается по словам Святых Отцов делом «космической важности». Судьбы мира зависят от мельчайших сдвигов, происходящих в человеческой душе. Не от землетрясений, ни от извержений вулканов, ни от нашествий инопланетян. То, что в философии называется словом «онтология», в религии называется словом «вера». Не пошел в воскресенье в храм, значит приблизил Конец Света. «Войну, - говорит Эрнст Юнгер, - не порождают некоторые политики или дипломаты, как кое-кто верит. Все это только внешне.
Настоящие источники войны проистекают глубоко в нашей груди, и все ужасное, что заливает временами мир, – это только отражение человеческой души, обнаружившееся в развитии событий». Но что же там в душе может происходить такого ужасного, что способно залить кровью весь мир? В душе ничего не происходит и не может произойти, кроме… Кроме чего? Если мы вот прямо сейчас, в лоб, ответим на этот вопрос, мы пропустим важнейшее. И создадим ситуацию самопонятности того, что нам в конечном счете так и не удастся никогда понять. Важнейшее в сказанном Юнгером заключается в том, чтобы мы не пытались объяснить видимое через видимое. Война, говорит Юнгер, это следствие происходящего в душе, а души нет. И ее действительно нет, но она вопреки тому, что ее нет, абсолютным образом затмевает то, что для нас есть. Все, что совершается вовне есть «отражение человеческой души». Видимое есть отражение невидимого. Ужасное в душе может совершаться только потому, что мы увлечены исключительно внешним. Мы отказываемся читать внешнее, как всего лишь знаки, отсылающие нас к прочтению того, что совершается внутри. Мы читаем буквы, но не слова. Но буквы говорят не о себе самих, они говорят о другом. Реальная война – это всего лишь месседж, послание, сообщение. Война как событие созрела и подготовлена совсем в другом пространстве, не там, где рвутся снаряды, свистят пули и реками льется кровь. И если не менять ничего в том невидимом, откуда пришла видимая война, то испытания не прекратятся. «И поэтому испытания не могут прекратиться до тех пор, пока Бог не увидит, что мы либо переродились, либо ожидать от нас перерождения уже бесполезно», - говорит Клайв Льюис. Если мы не читаем войну, болезни, страдания, как послания, повествующие о невидимом, о внутреннем, то «ожидать от нас перерождения уже бесполезно». Видимая, реальная война пришла, потому что мы не воевали на невидимом фронте. Мы очень трепетно и со слезами относимся к тому ужасу, который совершается с нами на видимой войне и совершенно равнодушно относимся к ужасу, совершающемуся в душе.
Априори – это то, что раньше всего. Все, что совершается апостериори, является отражением того, что свершилось априори. Априори – это ближайшее из всего близкого. Наиближайшее. Когда мы опоздали, когда уже поздно, когда убивают наших детей, стариков, мучают и кромсают наших плененных солдат, насилуют наших женщин, методично бьют ракетами по Донецку, по Горловке, по Стаханову, это значит, что мы опоздали с решением там, где априори. А самое раннее, самое ближайшее, самое априорное из всего априорного, это «Ты еси», «да святится Имя Твое». Это главное из того, что совершается в душе. Или не совершается. А самое ужасное из того, что может совершиться в душе, связано с «Я еси». Из «Я еси», утвердившемся в человеческой душе 400 лет назад, выросла претендующая на мировое господство, обрюзгшая, ледяная, вооруженная до зубов цивилизация. Внутри которой обретается и наша Россия. И с которой она пытается вести войну, применяя внешние средства воздействия на противника. Что касается невидимого фронта, то здесь враг торжествует вполне. На видимом фронте мы против, а на невидимом целиком на стороне врага. И это становится невыносимо. Если мы будем по инерции продолжать надеяться только на «апостериори», на организационные, технические, политические решения и игнорировать наше «априори» - то, откуда наше все - значит мы уже не русские.
Априори – это то, что раньше всего. Все, что совершается апостериори, является отражением того, что свершилось априори. Априори – это ближайшее из всего близкого. Наиближайшее. Когда мы опоздали, когда уже поздно, когда убивают наших детей, стариков, мучают и кромсают наших плененных солдат, насилуют наших женщин, методично бьют ракетами по Донецку, по Горловке, по Стаханову, это значит, что мы опоздали с решением там, где априори. А самое раннее, самое ближайшее, самое априорное из всего априорного, это «Ты еси», «да святится Имя Твое». Это главное из того, что совершается в душе. Или не совершается. А самое ужасное из того, что может совершиться в душе, связано с «Я еси». Из «Я еси», утвердившемся в человеческой душе 400 лет назад, выросла претендующая на мировое господство, обрюзгшая, ледяная, вооруженная до зубов цивилизация. Внутри которой обретается и наша Россия. И с которой она пытается вести войну, применяя внешние средства воздействия на противника. Что касается невидимого фронта, то здесь враг торжествует вполне. На видимом фронте мы против, а на невидимом целиком на стороне врага. И это становится невыносимо. Если мы будем по инерции продолжать надеяться только на «апостериори», на организационные, технические, политические решения и игнорировать наше «априори» - то, откуда наше все - значит мы уже не русские.
Василий Розанов давным-давно констатировал: «Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе защитной реакции от всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния». Самое вопиющее злодеяние, на корню уничтожающее онтологически изначальную формулу «Ты еси», состоит в том, чтобы сказать: «не Ты, Господи, а Я». И хотя авторство этой формулы принадлежит вовсе не новоевропейской философии, а первенцу среди божиих ангелов Люциферу, но когда она была принята западным человечеством в качестве само собой разумеющейся нормы, тогда и наступил «паралич защитной реакции от всякого зла». Вся история новоевропейской метафизики это история сначала постепенного умаления, а потом и полного исчезновения божественного «Ты», как сомнительного и онтологически ничем не обеспеченного. «Вся метафизика Нового времени, включая Ницше, держится намеченного Декартом толкования сущего и истины», - говорит Мартин Хайдеггер. Особенность и уникальность нынешнего периода европейской истории состоит в том, что «Ты» объявлено прямым врагом и угрозой для «Я». Новоевропейское «Я» превратилось в «анти-Ты». Но и это еще не предел. Мы видим, как внутри западного «Я» проступает сверхчеловеческое, откровенно люциферическое измерение.
Мы воюем с невидимым врагом. Невидимое обладает тотальной, беспредельной властью над видимым. То, что нам представляется объектом, существующим независимо от нас и развивающимся по своим собственным автономным законам, есть всего лишь орудие в руках невидимого субъекта. А кто выступит в роли субъекта, зависит от нашего решения в пользу «Ты еси» или «Я еси». В современном мире безоговорочным субъектом и господином является Враг. Для сознания, погруженного в мир объектов, кажется, что есть только танки, только машины и только самолеты. Что касается субъекта, то это не что иное, как теоретическая конструкция, имеющая место в чьей-то заумной голове. Если мы в этом абсолютно уверены, то войну мы проиграли. Можно было ее даже и не начинать.
Послушаем мудрого Владимира Бибихина: «Субъект из тех вещей, которые мощно не существуют. Их нет и еще раз нет — и только вокруг этих вещей клубится все важное в человеческой истории… Машина только эпифеномен, перышко в пышном плюмаже субъекта, у которого есть еще реакторы, ракеты, телевидение, генная инженерия, миллион вещей. Субъект, которого нет, тысячекратно, несравненно больше своей машины, которой в сравнении с ним можно считать, что нет… Человек постоянно и в первую очередь имеет дело с тем, чего нет. Жуткая суть дела в том, что, если можно так сказать, субъект, лошадность, русская идея, техническая цивилизация все равно будут работать, если и не существуют. Их нельзя убить, они действуют и так, т.е. и без того, чтобы им существовать».
Мы воюем с невидимым врагом. Невидимое обладает тотальной, беспредельной властью над видимым. То, что нам представляется объектом, существующим независимо от нас и развивающимся по своим собственным автономным законам, есть всего лишь орудие в руках невидимого субъекта. А кто выступит в роли субъекта, зависит от нашего решения в пользу «Ты еси» или «Я еси». В современном мире безоговорочным субъектом и господином является Враг. Для сознания, погруженного в мир объектов, кажется, что есть только танки, только машины и только самолеты. Что касается субъекта, то это не что иное, как теоретическая конструкция, имеющая место в чьей-то заумной голове. Если мы в этом абсолютно уверены, то войну мы проиграли. Можно было ее даже и не начинать.
Послушаем мудрого Владимира Бибихина: «Субъект из тех вещей, которые мощно не существуют. Их нет и еще раз нет — и только вокруг этих вещей клубится все важное в человеческой истории… Машина только эпифеномен, перышко в пышном плюмаже субъекта, у которого есть еще реакторы, ракеты, телевидение, генная инженерия, миллион вещей. Субъект, которого нет, тысячекратно, несравненно больше своей машины, которой в сравнении с ним можно считать, что нет… Человек постоянно и в первую очередь имеет дело с тем, чего нет. Жуткая суть дела в том, что, если можно так сказать, субъект, лошадность, русская идея, техническая цивилизация все равно будут работать, если и не существуют. Их нельзя убить, они действуют и так, т.е. и без того, чтобы им существовать».
Невидимое – это единственный, фундаментальный и неоспоримый факт. Все сколько-нибудь видимое поддается расчету и планированию. И именно тогда, когда все рассчитано и учтено, вдруг приходит невидимое, и все летит в тартарары. В истории человечества не было такого, чтобы невидимое не пришло. Когда невидимому становится тесно в исторических формациях видимого, оно их уничтожает. Сейчас решается вопрос о судьбе последней исторической формации, которую отличает всепланетарный размах учета и контроля. Это эпоха торжества бюрократии и искусственного интеллекта. Так как видно сегодня, не было видно никогда. Мир совершенно замкнулся в видимом, потеряв из виду невидимое. Из чего можно сделать вывод о том, что мы живем в конце времен. Обрушение может быть только глобальным. Все под контролем, но «внезапно судия приидет»… Невидимое вершит суд над видимым, отвернувшегося от невидимого. В человеческой истории конец видимого света был пережит многими народами. Если бы нынешнее человечество не было глобальным, то и конец не был бы глобальным. Поэтому народы и государства, которые еще способны понимать, что нивидимое рано или поздно приходит ко всем, всячески пытаются вывернуться из глобализма. Вы обрушивайтесь, а мы не хотим. Вы навязываете нам свою судьбу, но у нас своя судьба. Мы хотим, чтобы нас судили за наше, а не за ваше. У каждого народа есть свои «западники» и свои «славянофилы», внутри народов и государств идет спор между желающими уйти глобально и желающими уйти по-своему. Отдельно от Байдена, Меркель и Билла Гейтса. Задержаться в видимом навсегда не удастся никому. Но об этом знает только тот, кто помнит о невидимом.