АНДРЕЙ ШИШКОВА ВПЕРЕД К СРЕДНЕВЕКОВЬЮ
В вопросе о том, какое будущее ждет Россию и мир, разногласий между западной и русской философией нет. Разумеется, если мы вынесем за скобки тех философов, которые движутся в русле либерализма, т.е. апологетов современности. Для них будущее это глобализм, мировое правительство, постгуманизм и прочие хорошо всем известные вещи. Но если мы не либералы, не глобалисты, тогда мы должны ответить на вопрос, каким мы видим будущее.
Среди западных мыслителей есть две фигуры, в лице которых сконцентрирована вся европейская философия. Это Гегель и Хайдеггер. И Гегель, и Хайдеггер понимают западную метафизику, как одну мысль, которая, проходя ряд исторически относительных форм, достигает своей полноты и завершенности в гегелевской философии. На Гегеле западная философия завершается. Так мыслит Гегель, и так же гегелевскую философию понимает Хайдеггер. Гегель это вершина, это полнота и это триумф западной философии. Но мы знаем, что после смерти Гегеля западная мысль отворачивается от его философии, т.е. от своей же собственной философии, следствием чего является погружение Запада во мрак. Отворачиваясь от Гегеля, Запад изменяет своему великому прошлому и предает его. В лице современного Запада мы имеем дело с цивилизацией, которая не понимает себя, у нее нет для этого соответствующего органона. А что явилось причиной предательства, совершенного Западом по отношению к своей собственной мысли? Причиной явилась «смерть Бога», как скажет Ницше. Философия Гегеля по определению Хайдеггера – это «тео-онто-логия». Если изъять первое звено из этой трехчленной цепи, вся гегелевская, а с ней и западная философия, обрушится. Убив Бога, Запад уничтожил свое собственное мышление. И уже после этой катастрофы приходит Хайдеггер, пытающийся обновить и возродить западную мысль, исходя из «другого начала», которое он ищет в самых истоках европейской философии, у досократиков – у Гераклита, Парменида, Анаксагора. Но и Хайдеггера современный Запад оставляет за бортом, а сам устремляется, ведомый философами-постмодернистами навстречу «шизомассам» и «великому внешнему», где обитают боги-скоты и боги-идиоты.
Таким образом, Гегель и Хайдеггер это репрезентативные фигуры в истории западной мысли, от лица которых говорит вся живая философская традиция Запада. Поэтому, если мы хотим знать, как Европа мыслит свое будущее вне контекста либеральной парадигмы, то нам следует обратиться прежде всего к Гегелю и Хайдеггеру. О том, что такое путь истины Гегель говорит в своей «Науке логики»: «Каждый шаг вперед в процессе дальнейшего определения, удаляясь от неопределенного начала, есть также возвратное приближение к началу». Иначе говоря, будущее это есть возвращение не просто к бедному и неразвитому началу, а к началу, взятому во всей его полноте и богатстве. Но главное в том, что впереди нас ждет начало. Будущее это возвращение из нынешнего расхлябанного и распадающегося настоящего. А куда же нам следует возвращаться. Как куда? Если говорить о политике, то в монархию. Если об субстанциальной основе общества, то в семью. Если говорить о духе, то в религию. Если говорить о гражданском самосознании, то к рыцарству, к благородству. «Благородное сознание», говорит Гегель, «ведет себя негативно по отношению к своим собственным целям, своему особенному содержанию и наличному бытию и позволяет им исчезнуть. Оно есть героизм служения — добродетель, которая жертвует единичным бытием для всеобщего и тем самым вводит последнее в наличное бытие; оно есть лицо, которое отказывается от владения и наслаждения собой и совершает поступки и действительно в пользу существующей власти». Стоп! Так в какое же будущее Гегель нас зовет? Это же натуральное Средневековье! Это же чистое мракобесие! Да, с точки зрения либерального сознания, благородство, религия и семья, это чистой воды мракобесие. Но ведь необязательно на все вещи смотреть исключительно с точки зрения либерала. Можно ведь и наоборот.
В вопросе о том, какое будущее ждет Россию и мир, разногласий между западной и русской философией нет. Разумеется, если мы вынесем за скобки тех философов, которые движутся в русле либерализма, т.е. апологетов современности. Для них будущее это глобализм, мировое правительство, постгуманизм и прочие хорошо всем известные вещи. Но если мы не либералы, не глобалисты, тогда мы должны ответить на вопрос, каким мы видим будущее.
Среди западных мыслителей есть две фигуры, в лице которых сконцентрирована вся европейская философия. Это Гегель и Хайдеггер. И Гегель, и Хайдеггер понимают западную метафизику, как одну мысль, которая, проходя ряд исторически относительных форм, достигает своей полноты и завершенности в гегелевской философии. На Гегеле западная философия завершается. Так мыслит Гегель, и так же гегелевскую философию понимает Хайдеггер. Гегель это вершина, это полнота и это триумф западной философии. Но мы знаем, что после смерти Гегеля западная мысль отворачивается от его философии, т.е. от своей же собственной философии, следствием чего является погружение Запада во мрак. Отворачиваясь от Гегеля, Запад изменяет своему великому прошлому и предает его. В лице современного Запада мы имеем дело с цивилизацией, которая не понимает себя, у нее нет для этого соответствующего органона. А что явилось причиной предательства, совершенного Западом по отношению к своей собственной мысли? Причиной явилась «смерть Бога», как скажет Ницше. Философия Гегеля по определению Хайдеггера – это «тео-онто-логия». Если изъять первое звено из этой трехчленной цепи, вся гегелевская, а с ней и западная философия, обрушится. Убив Бога, Запад уничтожил свое собственное мышление. И уже после этой катастрофы приходит Хайдеггер, пытающийся обновить и возродить западную мысль, исходя из «другого начала», которое он ищет в самых истоках европейской философии, у досократиков – у Гераклита, Парменида, Анаксагора. Но и Хайдеггера современный Запад оставляет за бортом, а сам устремляется, ведомый философами-постмодернистами навстречу «шизомассам» и «великому внешнему», где обитают боги-скоты и боги-идиоты.
Таким образом, Гегель и Хайдеггер это репрезентативные фигуры в истории западной мысли, от лица которых говорит вся живая философская традиция Запада. Поэтому, если мы хотим знать, как Европа мыслит свое будущее вне контекста либеральной парадигмы, то нам следует обратиться прежде всего к Гегелю и Хайдеггеру. О том, что такое путь истины Гегель говорит в своей «Науке логики»: «Каждый шаг вперед в процессе дальнейшего определения, удаляясь от неопределенного начала, есть также возвратное приближение к началу». Иначе говоря, будущее это есть возвращение не просто к бедному и неразвитому началу, а к началу, взятому во всей его полноте и богатстве. Но главное в том, что впереди нас ждет начало. Будущее это возвращение из нынешнего расхлябанного и распадающегося настоящего. А куда же нам следует возвращаться. Как куда? Если говорить о политике, то в монархию. Если об субстанциальной основе общества, то в семью. Если говорить о духе, то в религию. Если говорить о гражданском самосознании, то к рыцарству, к благородству. «Благородное сознание», говорит Гегель, «ведет себя негативно по отношению к своим собственным целям, своему особенному содержанию и наличному бытию и позволяет им исчезнуть. Оно есть героизм служения — добродетель, которая жертвует единичным бытием для всеобщего и тем самым вводит последнее в наличное бытие; оно есть лицо, которое отказывается от владения и наслаждения собой и совершает поступки и действительно в пользу существующей власти». Стоп! Так в какое же будущее Гегель нас зовет? Это же натуральное Средневековье! Это же чистое мракобесие! Да, с точки зрения либерального сознания, благородство, религия и семья, это чистой воды мракобесие. Но ведь необязательно на все вещи смотреть исключительно с точки зрения либерала. Можно ведь и наоборот.
👍7🤮2👎1
А о чем нам говорит Хайдеггер? Каким он видит будущее Запада, если Запад решится иметь будущее, а не растворится в небытии? Хайдеггер говорит о возвращении к бытию, которое он понимает, как Священную Четверицу. И опять речь идет о возвращении, о тотальном отрицании современности. Хайдеггер это конечно же мыслитель Средневековья, просветленного высокой Античностью. Не Средневековья, в котором латинская Церковь замещает Бога на земле, и в котором побеждает номинализм, а нового Средневековья, где человек является лучом, через который в мир изливается свет Священного. Политику Хайдеггер понимает, как сферу, куда люди идут не процветать, а умирать. Народ он понимает, как совершающееся в истории предание. Государство, как духовный организм, где каждое сословие помнит о целом, чтит целое, сознает и понимает свою задачу в обустройстве целого. Все это чистой воды Средневековье, но не то, что было в прошлом, а то, каким оно будет в будущем. Будущее тождественно истинному, а истинный строй – это сакральный, средневековый строй.
Что касается русской религиозной философии, то здесь мы имеем дело с предельно бескомпромиссной мыслью, с людьми, которые говорят о будущем, глядя в лицо смерти. Как Флоренский и Лосев. Что касается «философского парохода», то тех, кто на нем уплыл, вполне могли и расстрелять. В этом отношении русская философия, говорящая о будущем, это самая чистая, самая исповедальная мысль, которая рождается и высказывается не на диване и не в кабинете, а прямо в лицо палачу, буквально под дулом револьвера.
Переход от Средних веков к Новому времени, говорит Алексей Лосев, это величайшая мировая катастрофа, суть которой в «терроре против Бога». Если смотреть на Средние века с точки зрения современности, это теология, если смотреть из Средневековья на Новое время, это сатанология. Это ключевая мысль всей русской философии Серебряного века. Только термины могут различаться. То, что Соловьев называет «человекобожеством», Лосев, Бердяев, Ильин… называют «сатанизмом». Лосев долго, подробно, разжевывая до семечек, разъясняет большевикам, почему они сатанисты, потом отправляется на строительство Беломорканала, где выживает чудом. Если вдуматься, то с какой стати Средние века объявлены чем-то давно прошедшим и всего лишь чем-то средним. Что в них среднего и давно прошедшего? Ничего, кроме Бога. Поэтому Лосев совершенно точно формулирует: «Или откажитесь от того, чтобы противопоставлять Новое время и Средние века и чтобы мыслить их в постоянной борьбе, или считайте, что Новое время есть торжество принципа сатанизма». Разумеется, Средние века не проходили и не могли никуда пройти. Они прошли только в сознании новоевропейского человечества. А те, кто стоят сегодня в храмах, или в мечетях, они никуда из Средних веков не уходили. Для них сейчас Средние века и завтра будут Средние века. И всегда будут только Средние века и больше ничего. Для Ислама и для Православия история заканчивается победой над злом и абсолютным торжеством Средневековья. То есть Средневековье это наше будущее, а другого никогда не было и нет. Тогда Новое время надо понимать, как болезненный период внутри Средневековья. И если эту болезнь не победить, то на этом история и закончится. Но если Новое время это гнилой период внутри вечного Средневековья, тогда именно Новое время следует назвать средним или промежуточным. Если бы не было Средних веков, то Модерну и Постмодерну нечего было бы отрицать и разлагать. Для того, чтобы получить гея и трансвестита должны быть изначально мужчина и женщина. Геев и трансвеститов не может быть в будущем. Для того, чтобы они были в будущем, надо сначала обратно вернуть женщину и мужчину, а потом произвести из них геев и трансвеститов. То есть геи и трнсвеститы это существа зависимые и производные, а мужчины и женщины – существа онтологичные, бытийные, базовые. Если их не будет в будущем, ничего не будет. Во всяком случае в пределах нашей земной истории. Бердяев не случайно назвал свою знаменитую статью «Новое Средневековье».
Что касается русской религиозной философии, то здесь мы имеем дело с предельно бескомпромиссной мыслью, с людьми, которые говорят о будущем, глядя в лицо смерти. Как Флоренский и Лосев. Что касается «философского парохода», то тех, кто на нем уплыл, вполне могли и расстрелять. В этом отношении русская философия, говорящая о будущем, это самая чистая, самая исповедальная мысль, которая рождается и высказывается не на диване и не в кабинете, а прямо в лицо палачу, буквально под дулом револьвера.
Переход от Средних веков к Новому времени, говорит Алексей Лосев, это величайшая мировая катастрофа, суть которой в «терроре против Бога». Если смотреть на Средние века с точки зрения современности, это теология, если смотреть из Средневековья на Новое время, это сатанология. Это ключевая мысль всей русской философии Серебряного века. Только термины могут различаться. То, что Соловьев называет «человекобожеством», Лосев, Бердяев, Ильин… называют «сатанизмом». Лосев долго, подробно, разжевывая до семечек, разъясняет большевикам, почему они сатанисты, потом отправляется на строительство Беломорканала, где выживает чудом. Если вдуматься, то с какой стати Средние века объявлены чем-то давно прошедшим и всего лишь чем-то средним. Что в них среднего и давно прошедшего? Ничего, кроме Бога. Поэтому Лосев совершенно точно формулирует: «Или откажитесь от того, чтобы противопоставлять Новое время и Средние века и чтобы мыслить их в постоянной борьбе, или считайте, что Новое время есть торжество принципа сатанизма». Разумеется, Средние века не проходили и не могли никуда пройти. Они прошли только в сознании новоевропейского человечества. А те, кто стоят сегодня в храмах, или в мечетях, они никуда из Средних веков не уходили. Для них сейчас Средние века и завтра будут Средние века. И всегда будут только Средние века и больше ничего. Для Ислама и для Православия история заканчивается победой над злом и абсолютным торжеством Средневековья. То есть Средневековье это наше будущее, а другого никогда не было и нет. Тогда Новое время надо понимать, как болезненный период внутри Средневековья. И если эту болезнь не победить, то на этом история и закончится. Но если Новое время это гнилой период внутри вечного Средневековья, тогда именно Новое время следует назвать средним или промежуточным. Если бы не было Средних веков, то Модерну и Постмодерну нечего было бы отрицать и разлагать. Для того, чтобы получить гея и трансвестита должны быть изначально мужчина и женщина. Геев и трансвеститов не может быть в будущем. Для того, чтобы они были в будущем, надо сначала обратно вернуть женщину и мужчину, а потом произвести из них геев и трансвеститов. То есть геи и трнсвеститы это существа зависимые и производные, а мужчины и женщины – существа онтологичные, бытийные, базовые. Если их не будет в будущем, ничего не будет. Во всяком случае в пределах нашей земной истории. Бердяев не случайно назвал свою знаменитую статью «Новое Средневековье».
👍7🤮2👎1🤨1
Когда мы называем наступающую эпоху Новым Средневековьем, тем самым мы отодвигаем Новое время в прошлое и превращаем его в старое время. «В наши дни индивидуализм стал совершенно «реакционным» явлением, хотя бы он и продолжал гордо считать себя защитником свободы, просвещения, прогресса. И все образования, возникшие на духовной почве индивидуализма, разлагаются и в существе своем «реакционны». Как только мы начинаем возвращаться к Богу, тут же вся современность превращается в реакционное явление. Мы уже смотрим на него из будущего.
Чем хорош большевизм, говорит Бердяев, тем, что он объявил Православию и русскому народу религиозную войну и тем самым обнажил свою религиозную природу. Истина открывается нам только тогда, когда мы начинаем смотреть на историю религиозными глазами. Не просто безразлично и секулярно глазеем на экран, на нашу экономику, нашу политическую систему, на наше образование и культуру, а оцениваем все то, что видим, с религиозной точки зрения. И только в этом случае нам открывается подлинный смысл совершающегося. Тогда мы начинаем различать, где Бог, а где Дьявол. Логос, ум – это способность различать. Пока наш ум не различает, он спит.
Когда мы говорим о традиционных ценностях, то произносим слова, значение которых понимаем, а смысл чаще всего нет. Наш ум спит. Если же обратиться к смыслу этих слов, тогда окажется, что мы говорим не о чем ином, как о Средневековье. Россия не раз декларировала, что в борьбе с Западом, она защищает традиционные ценности. Но что такое традиционные ценности? Применительно к социуму это семья и это справедливость. Применительно к государству, это народная монархия. Применительно к душе это Церковь и ее таинства. Применительно к экономике это запрет на ссудный процент и это приоритет сельского труда над индустриальным, когда сельский труд понимается как благо, а индустриальный как неизбежная жертва ради спасения Отечества. Наконец, это культура, которая культивирует в человеке благородство, красоту, чистоту, любовь к родному, к народным традициям и обычаям. Но тогда, если мы отвечаем за свои слова, мы должны спросить, что не отвечает традиционным ценностям в нашей жизни. Что им враждебно. Что есть сатанизм.
Фактически вопрос о Средних веках и о традиционных ценностях это вопрос о том, имеет ли право на существование религиозное сознание с современном мире или нет. Ответ очевиден. Раз Средневековье в прошлом, значит и религия в прошлом, а с ней и традиционные ценности, ибо их природа религиозна. Бердяев говорит, что Новое Средневековье начинается сразу, как только мы обращаемся к Богу. Все зависит от нашего решения. Решимость быть с Богом мгновенно отодвигает Новое время в прошлое, а Средневековье становится и нашим прошлым, и нашим настоящим, и нашим будущим. Тем самым восстанавливается связь времен, и мы из населения, которое есть только сейчас, воскрешаем себя, как народ, как единство мертвых и живых. Мало того, этот наш народ становится невозможно отличить от Церкви, границы которой совпадают с границами народа, как это и было всегда на Руси. Мало того, граница самого нашего народа расширяются, ибо для этого народа нет уже ни эллина, ни иудея. Все пред-христиане, приближавшие приход в мир Христа, тоже становятся нашим народом. Мало того, все кто родятся после нас, будут вместе с нами, мы будем для них не мусором, не трупами, а вечно живыми Отцами, и они будут молиться за нас. И тогда время совпадет с нашим бытием. Иначе говоря, бытие нашего народа вместит всех, кто был во времени и будет во времени. Но это и есть самая заветная мысль Мартина Хайдеггера о тождестве времени и бытия. И эта мысль есть самая заветная мысль русской религиозной философии.
Чем хорош большевизм, говорит Бердяев, тем, что он объявил Православию и русскому народу религиозную войну и тем самым обнажил свою религиозную природу. Истина открывается нам только тогда, когда мы начинаем смотреть на историю религиозными глазами. Не просто безразлично и секулярно глазеем на экран, на нашу экономику, нашу политическую систему, на наше образование и культуру, а оцениваем все то, что видим, с религиозной точки зрения. И только в этом случае нам открывается подлинный смысл совершающегося. Тогда мы начинаем различать, где Бог, а где Дьявол. Логос, ум – это способность различать. Пока наш ум не различает, он спит.
Когда мы говорим о традиционных ценностях, то произносим слова, значение которых понимаем, а смысл чаще всего нет. Наш ум спит. Если же обратиться к смыслу этих слов, тогда окажется, что мы говорим не о чем ином, как о Средневековье. Россия не раз декларировала, что в борьбе с Западом, она защищает традиционные ценности. Но что такое традиционные ценности? Применительно к социуму это семья и это справедливость. Применительно к государству, это народная монархия. Применительно к душе это Церковь и ее таинства. Применительно к экономике это запрет на ссудный процент и это приоритет сельского труда над индустриальным, когда сельский труд понимается как благо, а индустриальный как неизбежная жертва ради спасения Отечества. Наконец, это культура, которая культивирует в человеке благородство, красоту, чистоту, любовь к родному, к народным традициям и обычаям. Но тогда, если мы отвечаем за свои слова, мы должны спросить, что не отвечает традиционным ценностям в нашей жизни. Что им враждебно. Что есть сатанизм.
Фактически вопрос о Средних веках и о традиционных ценностях это вопрос о том, имеет ли право на существование религиозное сознание с современном мире или нет. Ответ очевиден. Раз Средневековье в прошлом, значит и религия в прошлом, а с ней и традиционные ценности, ибо их природа религиозна. Бердяев говорит, что Новое Средневековье начинается сразу, как только мы обращаемся к Богу. Все зависит от нашего решения. Решимость быть с Богом мгновенно отодвигает Новое время в прошлое, а Средневековье становится и нашим прошлым, и нашим настоящим, и нашим будущим. Тем самым восстанавливается связь времен, и мы из населения, которое есть только сейчас, воскрешаем себя, как народ, как единство мертвых и живых. Мало того, этот наш народ становится невозможно отличить от Церкви, границы которой совпадают с границами народа, как это и было всегда на Руси. Мало того, граница самого нашего народа расширяются, ибо для этого народа нет уже ни эллина, ни иудея. Все пред-христиане, приближавшие приход в мир Христа, тоже становятся нашим народом. Мало того, все кто родятся после нас, будут вместе с нами, мы будем для них не мусором, не трупами, а вечно живыми Отцами, и они будут молиться за нас. И тогда время совпадет с нашим бытием. Иначе говоря, бытие нашего народа вместит всех, кто был во времени и будет во времени. Но это и есть самая заветная мысль Мартина Хайдеггера о тождестве времени и бытия. И эта мысль есть самая заветная мысль русской религиозной философии.
👍8🤮2👎1
А почему же тогда Бердяев назвал свою статью «Новое Средневековье», а не просто «Средневековье», коль скоро Средневековье это наше все. Да потому, что мы пока еще позади Средневековья, мы выпали из него в ущербное и деградирующее Новое время. Мы выпали в прошлое. В вечно прошлое. Пока фактически мы отстаем от мировой истории, мы ретрограды, реакционеры и неандертальцы, мы держимся за преходящее, за то, что пройдет и о нем никто никогда не вспомнит. Как никто не вспоминает о помойном ведре, которое он вывалил в мусорную яму год или десять лет назад. Выпав из Средневековья, мы пока не вернулись в него, и только поэтому оно для нас новое. Будущим может быть только такое будущее, которое совпадает с вечностью, а не с тем, что пройдет, проходит и по его сути уже прошло. Другого будущего нет и быть не может.
Символом нашей страны было и остается Средневековье: Кремль, Храм Василия Блаженного, памятник Кузьме Минину и князю Дмитрию Пожарскому. Вперед к Средневековью!
Символом нашей страны было и остается Средневековье: Кремль, Храм Василия Блаженного, памятник Кузьме Минину и князю Дмитрию Пожарскому. Вперед к Средневековью!
👍7🤮2👎1
Forwarded from Стихи и книги Дмитрия Мельникова (Dmitry Melnikoff)
С утра на поле выпал снег.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
👍15
АНДРЕЙ ШИШКОВ БЕСЫ
Человека спрашивают: «Ты кто»? Он отвечает: «Я, Ваня». Ему на это говорят: "Неправильный ответ". Попробуй еще раз. «Кто ты?». Тот, что Ваня, еще раз пробует: «Я русский». Оказывается, и этот ответ неправильный. Ваня пробует в третий раз: «Я человек». Но и этот ответ неверен. «Так кто же тогда я?», - удивляется Ваня. Далее следует правильный ответ, с которого начинается вся новоевропейская философия и вырастающая на ее основе западная цивилизация. Правильный ответ звучит так: «Я это Я». В этом, на первый взгляд, диковатом и в то же время незамысловатом тезисе, вся судьба современного Запада. Незападный человек, русский, китаец, индус, наивно думает, что Запад – это демократия, мерседесы и айфоны. Так-то оно так, но все это вещи производны, а корнем, из которого растет Запад, является концепт «Я - Я». И если ты неспособен сказать о себе, что ты не Ваня, не русский и не человек, а только исключительно "Я-Я", то ты останешься навеки чужим Западу, даже если ты трижды западник и у тебя есть соответствующее гражданство и вилла на итальянском побережье. «Недоступна вам ее идея», - говорит Тютчев, обращаясь к русским западникам и либералам. Принято считать, что с концептом "Я-Я" связано начало эпохи гуманизма в европейской истории. Но теперь на излете Нового времени становится совершенно очевидно, что нет ничего более антигуманного, чем представление, согласно которому человек отождествляет себя с "Я".
В этой странной для русского и китайца, но само собой разумеющейся для всякого европейца формуле главным пунктом является второе, высшее «Я», которое целиком и полностью изъято из мира, из души, из всего трансцендентного и имманентного. Этого второго «Я» мы не встречаем ни в одном из традиционных метафизических и религиозных учений. Оно является эксклюзивным достижением новоевропейского человечества. С первым «Я» все ясно и понятно, оно знакомо каждому ребенку, начиная с 3-4-летнего возраста. Оно не само по себе, а указывает на что-то, отсылает к чему-то определенному – я рабочий, я сплю, я пою, я русский… Но чтобы «Я» указывало на «Я», это не так-то просто вместить. Понятно, что это второе «Я» – совсем не то, что первое. Если первое «Я» говорит о том, что оно то-то и то-то, то второе «Я» говорит о том, что Оно не то и не это. Оно все отрицает и всему противостоит. Все иное для него «не-Я». Оно, это второе «Я», противно всему и родное только себе самому. Оно иностранец, оно инопланетянин, оно бог. Оно причина самого себя.
С утверждения о том, что человек не является человеком, но он есть «Я», которое больше человека и равно по своему статусу Богу, начинается новоевропейская история. Можно сказать и так, что человек он конечно до поры до времени просто человек, пока ему кто-то из новоевропейских философов не объяснит, что на деле он есть «Я», т.е. величина соизмеримая Богу. Хайдеггер в своих многочисленных текстах убедительно показывает, что концепт «Я-Я» и «человек» это совсем не одно и то же. Человек вовсе не обязан идентифицировать себя с «Я», и соответственно ничего гуманистического в такой самоидентификации нет и в помине. Наоборот, человеку, начиная с эпохи Возрождения, с тех пор, как в него вселяется его второе, его высшее «Я», приходится претерпевать невероятные муки и разочарования. А уж про современность и говорить не приходится. Лосев отмечает, что уже у возрожденческого Шекспира все трагедии заканчиваются реками крови и горами трупов. История новоевропейского человечества это череда непрерывных катастроф, которых никогда ранее не знала ни одна историческая эпоха. Какой уж тут гуманизм. По сути человек становится функцией своего высшего «Я», диктующего ему логику жизни и познания.
Человека спрашивают: «Ты кто»? Он отвечает: «Я, Ваня». Ему на это говорят: "Неправильный ответ". Попробуй еще раз. «Кто ты?». Тот, что Ваня, еще раз пробует: «Я русский». Оказывается, и этот ответ неправильный. Ваня пробует в третий раз: «Я человек». Но и этот ответ неверен. «Так кто же тогда я?», - удивляется Ваня. Далее следует правильный ответ, с которого начинается вся новоевропейская философия и вырастающая на ее основе западная цивилизация. Правильный ответ звучит так: «Я это Я». В этом, на первый взгляд, диковатом и в то же время незамысловатом тезисе, вся судьба современного Запада. Незападный человек, русский, китаец, индус, наивно думает, что Запад – это демократия, мерседесы и айфоны. Так-то оно так, но все это вещи производны, а корнем, из которого растет Запад, является концепт «Я - Я». И если ты неспособен сказать о себе, что ты не Ваня, не русский и не человек, а только исключительно "Я-Я", то ты останешься навеки чужим Западу, даже если ты трижды западник и у тебя есть соответствующее гражданство и вилла на итальянском побережье. «Недоступна вам ее идея», - говорит Тютчев, обращаясь к русским западникам и либералам. Принято считать, что с концептом "Я-Я" связано начало эпохи гуманизма в европейской истории. Но теперь на излете Нового времени становится совершенно очевидно, что нет ничего более антигуманного, чем представление, согласно которому человек отождествляет себя с "Я".
В этой странной для русского и китайца, но само собой разумеющейся для всякого европейца формуле главным пунктом является второе, высшее «Я», которое целиком и полностью изъято из мира, из души, из всего трансцендентного и имманентного. Этого второго «Я» мы не встречаем ни в одном из традиционных метафизических и религиозных учений. Оно является эксклюзивным достижением новоевропейского человечества. С первым «Я» все ясно и понятно, оно знакомо каждому ребенку, начиная с 3-4-летнего возраста. Оно не само по себе, а указывает на что-то, отсылает к чему-то определенному – я рабочий, я сплю, я пою, я русский… Но чтобы «Я» указывало на «Я», это не так-то просто вместить. Понятно, что это второе «Я» – совсем не то, что первое. Если первое «Я» говорит о том, что оно то-то и то-то, то второе «Я» говорит о том, что Оно не то и не это. Оно все отрицает и всему противостоит. Все иное для него «не-Я». Оно, это второе «Я», противно всему и родное только себе самому. Оно иностранец, оно инопланетянин, оно бог. Оно причина самого себя.
С утверждения о том, что человек не является человеком, но он есть «Я», которое больше человека и равно по своему статусу Богу, начинается новоевропейская история. Можно сказать и так, что человек он конечно до поры до времени просто человек, пока ему кто-то из новоевропейских философов не объяснит, что на деле он есть «Я», т.е. величина соизмеримая Богу. Хайдеггер в своих многочисленных текстах убедительно показывает, что концепт «Я-Я» и «человек» это совсем не одно и то же. Человек вовсе не обязан идентифицировать себя с «Я», и соответственно ничего гуманистического в такой самоидентификации нет и в помине. Наоборот, человеку, начиная с эпохи Возрождения, с тех пор, как в него вселяется его второе, его высшее «Я», приходится претерпевать невероятные муки и разочарования. А уж про современность и говорить не приходится. Лосев отмечает, что уже у возрожденческого Шекспира все трагедии заканчиваются реками крови и горами трупов. История новоевропейского человечества это череда непрерывных катастроф, которых никогда ранее не знала ни одна историческая эпоха. Какой уж тут гуманизм. По сути человек становится функцией своего высшего «Я», диктующего ему логику жизни и познания.
👍10🤮4❤1🤔1
Как только в уме европейца рождается концепт «Я-Я», мир обрушивается в пропасть. У Декарта мир понимается, как объект, как «не-Я», следовательно, он лишен всех тех определенностей, которыми обладает «Я» – жизни, мышления, воли, свободы. Мир становится мертвым механизмом, и это понимание мира, как трупа, остается доминирующем вплоть до сегодняшнего дня. Природа нам не родная, по отношению к ней позволено все. Ее нельзя убить, потому что она и без того мертва. Та физика, которой обучают детишек в современной школе, это наука о мертвом мире.
Казалось бы, подумаешь Декарт… Кому он сегодня интересен… Так-то оно так. Но проблема в том, что мы живем в мире Декарта. Когда мы говорим, что у нас есть сознание, а вне сознания есть объективный мир, то это Декарт. Когда мы говорим, что в мире есть некие объективные законы, независимые от нашего сознания, это Декарт. Когда 12-летний пацан узнает в школе, что нет ни ласкового неба, нет ни смеющегося солнца, а есть некие ублюдочные волны разной длины, это Декарт. Никто не спрашивает, а как это мы можем хоть что-то знать о мире, который по ту сторону сознания, т.е. о мире, о котором мы ничего не знаем. Само это неспрашивание, ставшее само собой разумеющейся догмой, это Декарт. Самая большая ложь, которую несет картезианство заключается в том, что, когда сознание говорит нам об объективных законах, перед которыми оно якобы покорно смиряется, так вот эти законы назначены и определены не кем иным, как самим же сознанием. Рынок, демократия, права человека, толерантность, мертвая природа… Человек это не русский, не человек, не Ваня, а это «Я» - все это объективно. Ну-ну. Субъект решает, что такое объект, говорят нам Гегель и Хайдеггер. Никакого объекта вне субъекта не было, нет и быть не может. И если субъект ущербен, то и объект ущербен. А если субъект русский, то и объект русский. Субъект экзистирует народно, говорит Хайдеггер. Субстанция, т.е. народ, говорит Гегель, должна стать субъектом, а не наше выдернутое из субстанции обособленное и пустое, как барабан «Я». Традиция должна стать субъектом.
Казалось бы, подумаешь Декарт… Кому он сегодня интересен… Так-то оно так. Но проблема в том, что мы живем в мире Декарта. Когда мы говорим, что у нас есть сознание, а вне сознания есть объективный мир, то это Декарт. Когда мы говорим, что в мире есть некие объективные законы, независимые от нашего сознания, это Декарт. Когда 12-летний пацан узнает в школе, что нет ни ласкового неба, нет ни смеющегося солнца, а есть некие ублюдочные волны разной длины, это Декарт. Никто не спрашивает, а как это мы можем хоть что-то знать о мире, который по ту сторону сознания, т.е. о мире, о котором мы ничего не знаем. Само это неспрашивание, ставшее само собой разумеющейся догмой, это Декарт. Самая большая ложь, которую несет картезианство заключается в том, что, когда сознание говорит нам об объективных законах, перед которыми оно якобы покорно смиряется, так вот эти законы назначены и определены не кем иным, как самим же сознанием. Рынок, демократия, права человека, толерантность, мертвая природа… Человек это не русский, не человек, не Ваня, а это «Я» - все это объективно. Ну-ну. Субъект решает, что такое объект, говорят нам Гегель и Хайдеггер. Никакого объекта вне субъекта не было, нет и быть не может. И если субъект ущербен, то и объект ущербен. А если субъект русский, то и объект русский. Субъект экзистирует народно, говорит Хайдеггер. Субстанция, т.е. народ, говорит Гегель, должна стать субъектом, а не наше выдернутое из субстанции обособленное и пустое, как барабан «Я». Традиция должна стать субъектом.
👍7🤮4🤔1
Но откуда берется это высшее «Я», которое человек начинает понимать, как свою суть, как своего бога, а себя самого, как нечто производное и служебное по отношению к этой сути, откуда оно приходит в мир. Декарт утверждает, что откровение о «Я», является результатом познания. Античность и Средневековье были слабы умом и не могли до такого додуматься, а Декарт додумался. Я могу сомневаться во всем, говорит Декарт, но только не в акте своего сомнения, следовательно, все, что ни наесть в мире, все это под вопросом, а мое «эго», оно без вопросов, оно железобетонно есть. Хайдеггер впоследствии будет недоумевать, как это вдруг «эго» оказалось вынесенным за рамки сомнения? С какой стати? Кто нам мешает поставить его под вопрос? Значит дело вовсе не в познании, а в том, что рука не поднимается. Иначе говоря, западная метафизика начинается вовсе не с познания и не с науки. Не с поиска, не с сомнения, не с вопроса, а с постулата, т.е. с бездоказательного положения, которое объявляется истинным в явочном порядке, волевым образом. Декарт заранее, до всякого сомнения, знает, к какому результату он должен прийти. И уже позже Кант покажет, что, если последовательно реализовать принцип картезианского сомнения, то исчезнет и субъект, и объект. И «Я», и мертво-протяженное «не-Я», а останется только сам акт сомнения, сам акт мышления, которое ничье и не о чем. И уже после Канта придет Фихте, который вскроет, наконец, тайну рождения новоевропейского «Я», когда он скажет, что бытие «Я» возникает не иначе как посредством волевого акта. Согласно Фихте бытие человека не есть некая данность, которую можно было бы обнаружить на основе картезианского cogito. Не cogito, а сogita! Не есть, а будь. Не постулат, а приказ! Не «мыслю», а «мысли»! Рождение истинного человека является результатом волевого усилия. Если человек не волит свое бытие, он его не может мыслить. Существование человека есть произведение его воли. Тот, кто не волит свое истинное «Я», не является человеком в подлинном смысле. Это недоделанный человек, недочеловек.
А теперь самое главное. О том, что в западной метафизике воля идет впереди мысли, сказано и написано немало. Западный ум хочет, чтобы в основание сущего было положено большое «Я», с которого начинается отсчет в познании и покорении мира. Он так хочет и потому оно так и есть. Это все понятно. Вопрос в том, а как все это выглядит не на языке философии, а на языке религии. А выглядит оно так, что, если новоевропейское «Я» недоказуемо и утверждается волевым актом, значит оно есть не что иное, как предмет веры. Истинное «Я», говорит Фихте, это не данность. Отец Наш Небесный, говорят Святые Отцы, это не данность. Истинное «Я», говорит Фихте, утверждается моим волевым актом. Бытие Бога, говорят Святые Отцы, утверждается актом веры. И в чем тут разница? Только в том, что наряду с Богом западная метафизика утверждает второго бога. А второй бог это у нас кто? Алексей Лосев в «Диалектике мифа» рубит с плеча: «Философия Фихте это откровенный сатанизм». И что на это можно возразить? Ничего. Выходит, что вся новоевропейская философия стоит на вере, и из этой веры вырастает вся современная цивилизация. Только это совсем другая вера. Не в Бога, а в Сатану. Собственно, с этого откровения начинается Постмодернизм, который обвиняет Модерн в том, что он является таким же мракобесием, как и Средневековье. Модерн в не меньшей степени миф, чем Премодерн. Поэтому Модерн должен быть подвергнут такому же бескомпромиссному отрицанию, как и Средневековье. А что тогда остается? Остается пародия, тотальный агностицизм и погружение в Ничто.
А теперь самое главное. О том, что в западной метафизике воля идет впереди мысли, сказано и написано немало. Западный ум хочет, чтобы в основание сущего было положено большое «Я», с которого начинается отсчет в познании и покорении мира. Он так хочет и потому оно так и есть. Это все понятно. Вопрос в том, а как все это выглядит не на языке философии, а на языке религии. А выглядит оно так, что, если новоевропейское «Я» недоказуемо и утверждается волевым актом, значит оно есть не что иное, как предмет веры. Истинное «Я», говорит Фихте, это не данность. Отец Наш Небесный, говорят Святые Отцы, это не данность. Истинное «Я», говорит Фихте, утверждается моим волевым актом. Бытие Бога, говорят Святые Отцы, утверждается актом веры. И в чем тут разница? Только в том, что наряду с Богом западная метафизика утверждает второго бога. А второй бог это у нас кто? Алексей Лосев в «Диалектике мифа» рубит с плеча: «Философия Фихте это откровенный сатанизм». И что на это можно возразить? Ничего. Выходит, что вся новоевропейская философия стоит на вере, и из этой веры вырастает вся современная цивилизация. Только это совсем другая вера. Не в Бога, а в Сатану. Собственно, с этого откровения начинается Постмодернизм, который обвиняет Модерн в том, что он является таким же мракобесием, как и Средневековье. Модерн в не меньшей степени миф, чем Премодерн. Поэтому Модерн должен быть подвергнут такому же бескомпромиссному отрицанию, как и Средневековье. А что тогда остается? Остается пародия, тотальный агностицизм и погружение в Ничто.
👍6🤮4
Так что же тогда выходит, что и наши любимые великие немцы – Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель – они все сатанисты? Нет, они романтики, говорит Алексей Лосев. Великие немцы – по сути единственные, кто дал бой Модерну внутри Модерна. Сатанизму внутри Сатанизма. Стоя на почве концепта «Я-Я», они сделали все, чтобы вернуть его в лоно платонической традиции. Чтобы наполнить изначально ложную форму истинным содержанием. Отсюда такая невероятная сложность немецкой классики. Еще бы: внутри Декарта возродить платонизм. Только немцы могли справиться с такой задачей. И уже спустя столетие после «великих немцев» Мартин Хайдеггер будет решать задачу, как вообще очистить западное мышление от картезианского вторжения. Но на Гегеля, как и на Хайдеггера, современный Запад, как известно, плюнул. Не пригодились.
Что касается русских, то нам пришлось не менее тяжко. Вместе с новоевропейской метафизикой и культурой в Россию пришел Бес. Причем, не обычный, а философский, т.е. самый рафинированный, самый породистый и самый нераспознаваемый. Одним из первых это увидел Пушкин. «Онегин», «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Медный всадник», «Борис Годунов» - во всех этих текстах главным героем является самозваное «Я», поселившееся в человеческой душе и заслонившее ее собою. Прежде всего в русской душе. Онегин у Пушкина дотошно и скрупулезно исполняет роль беса, возводя в частности искусство обольщения в науку. Он не есть, а именно принимает на себя роль выпавшего из мира существа, которое умеет танцевать, знает по-французски и смотрит на публику через лорнет. Татьяна, полюбившая Онегина, видит вещий сон, в котором Онегин предстает то русским медведем, то предводителем нечисти – вурдалаков и ведьм. Позже, ближе узнав Онегина, Татьяне открывается, что избранник ее сердца – не что иное, как пародия. Пародия и на медведя, и на беса. Русский медведь не позволяет ему стать полноценным бесом, а бес – медведем. Главный персонаж русской истории последних четырех столетий. Медведь, ведомый бесом. Иногда наоборот. Но бес присутствует всегда, и самое печальное, что он остается незамеченным для медведя. И это несмотря на все усилия русской литературы от Пушкина до Достоевского. А они бы очень помогли. Но, увы, их нет в нашем нынешнем российском космосе. Даже на канале «Культура», а книг мы давно не читаем.
Бог не создавал Дьявола, Бог создал прекрасного ангела Люцифера, который первым среди тварных существ объявил, что он тоже бог. Когда Люцифера спрашивают: «Ты кто?». Он на это не отвечает: «Я Ангел Божий», но он отвечает: «Я это Я». Бибихин говорит так: поскольку Бог не создавал этого «воображаемого Я» Люцифера, то оно «осуждено на провал». Как бы только нам с ним не провалиться.
Чтобы сражаться с бесами, их для начала надо идентифицировать. Лосев говорит, что сатанизм, как философия, как цивилизация, как идея, побеждающая в мире, дан нам для того, чтобы мы ненавидели сатанизм в себе. Когда увидим, где бес, тогда начнем побеждать.
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…
Где же они?
Что касается русских, то нам пришлось не менее тяжко. Вместе с новоевропейской метафизикой и культурой в Россию пришел Бес. Причем, не обычный, а философский, т.е. самый рафинированный, самый породистый и самый нераспознаваемый. Одним из первых это увидел Пушкин. «Онегин», «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», «Медный всадник», «Борис Годунов» - во всех этих текстах главным героем является самозваное «Я», поселившееся в человеческой душе и заслонившее ее собою. Прежде всего в русской душе. Онегин у Пушкина дотошно и скрупулезно исполняет роль беса, возводя в частности искусство обольщения в науку. Он не есть, а именно принимает на себя роль выпавшего из мира существа, которое умеет танцевать, знает по-французски и смотрит на публику через лорнет. Татьяна, полюбившая Онегина, видит вещий сон, в котором Онегин предстает то русским медведем, то предводителем нечисти – вурдалаков и ведьм. Позже, ближе узнав Онегина, Татьяне открывается, что избранник ее сердца – не что иное, как пародия. Пародия и на медведя, и на беса. Русский медведь не позволяет ему стать полноценным бесом, а бес – медведем. Главный персонаж русской истории последних четырех столетий. Медведь, ведомый бесом. Иногда наоборот. Но бес присутствует всегда, и самое печальное, что он остается незамеченным для медведя. И это несмотря на все усилия русской литературы от Пушкина до Достоевского. А они бы очень помогли. Но, увы, их нет в нашем нынешнем российском космосе. Даже на канале «Культура», а книг мы давно не читаем.
Бог не создавал Дьявола, Бог создал прекрасного ангела Люцифера, который первым среди тварных существ объявил, что он тоже бог. Когда Люцифера спрашивают: «Ты кто?». Он на это не отвечает: «Я Ангел Божий», но он отвечает: «Я это Я». Бибихин говорит так: поскольку Бог не создавал этого «воображаемого Я» Люцифера, то оно «осуждено на провал». Как бы только нам с ним не провалиться.
Чтобы сражаться с бесами, их для начала надо идентифицировать. Лосев говорит, что сатанизм, как философия, как цивилизация, как идея, побеждающая в мире, дан нам для того, чтобы мы ненавидели сатанизм в себе. Когда увидим, где бес, тогда начнем побеждать.
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Мчатся бесы рой за роем
В беспредельной вышине,
Визгом жалобным и воем
Надрывая сердце мне…
Где же они?
👍15🤮4❤🔥2
Владимир Даль pinned «Как только в уме европейца рождается концепт «Я-Я», мир обрушивается в пропасть. У Декарта мир понимается, как объект, как «не-Я», следовательно, он лишен всех тех определенностей, которыми обладает «Я» – жизни, мышления, воли, свободы. Мир становится мертвым…»
АНДРЕЙ ШИШКОВ ДВА ЕДИНСТВА
У России и Запада не просто разные конституции, а взаимоисключающие. В 1870 году Тютчев написал стихотворение «Два единства»:
«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней...
Сама тематика «двух единств» прямиком подчерпнута Тютчевым из диалога Платона «Парменид». Согласно Платону, возможны два единства – одно истинное, другое ложное. Первое из них основано на приоритете и первичности Единого и вторичности многого. Единое кенотически, т.е. жертвенно, умаляет себя, порождая многое и удерживая его в рамках целого. Совершенной целостностью является такая целостность, когда каждое из многих вбирает Единое в себя, становясь его иконой и символом. Второе, ложное единство, исходит из первичности многих, пытающихся от самих себя собраться в некую общность, которая неизбежно окажется искусственной, нежизнеспособной и тоталитарной. Первое единство основано на жертвенности и любви, второе по сути является не единством, а механической комбинацией и в конечном счете может быть удержано только «железом и кровью».
Согласно Тютчеву, Россия несет миру первое единство, основанное на любви, Запад – второе, «железное и кровавое». Новоевропейский Запад привносит в топику «Парменида» отсутствующий в ней момент, связанный с концептом «Я-Я». Многие это теперь уже не просто многие, а такие, что каждый их них исключает из себя другого. Теперь уже нет многих «Я», существующих наряду друг с другом, но для каждого из них всякое другое «Я» несет угрозу первому.
«Я сижу в железнодорожном вагоне и наблюдаю, - пишет Герман Гессе, - как два молодых человека приветствуют друг друга, потому что случай сделал их на два часа соседями. Приветствие их ка¬жется бесконечно странным, почти трагедийным. Кажется, будто эти два молодых человека приветствуют друг друга из немыслимой дали, из холода, с пустынных ледяных по¬люсов… кажется, будто каж¬дый из них обитает в крепости, сооруженной из гордости, уязвленной гордости, из недоверия и холодности». Само собой, в современном западном мире нет и не может быть такого, чтобы незнакомые люди при встрече обратились друг к другу со словами: «брат», «отец», «мать». Среди «белых» такое невозможно. «Черный» может назвать «черного» братом, но «белого» или «желтого» никогда. В западном социуме жестко и неукоснительно действует алгоритм «Я – не Я». В Брюсселе, в столице нынешней ВсеЕвропы, еще совсем недавно в 1958 году в городском зоопарке в клетке рядом с зайцами и волками сидело одно такое «не-Я», представитель одного из африканских племен. Зоопарки с людьми существовали в конце 19 века в Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке и даже Варшаве. В вольерах находились целые семьи чернокожих людей, на жизнь которых посмотреть за деньги ходили «культурные европейцы». Вплоть до 1945 года в категории «не-Я» числились все народы, проживающие на территории СССР. Из их представителей в концлагерях делали: из волос – одеяла, из кожи – дамские сумочки… Хайдеггер говорит, что алгоритм «Я-неЯ» работает не только на индивидуальном, но и на коллективном уровне. Коллективное «Я» может выступать в форме национального государства, классового государства, объединенной Европы. Но там, где есть «Я», в обязательном порядке есть и «не-Я». Когда Россия восприняла этот западный алгоритм в его марксистской интерпретации, она тоже разделилась в себе на «Я» и «не-Я», на два враждебных класса, один из которых подлежал уничтожению. Вся полнота жизни и бытия принадлежит «Я». Что касается «не-Я», его невозможно убить, потому что оно и без того мертво. Оно зачисляется в разряд природных явлений, которые подлежат покорению и освоению в интересах «Я». По отношению к «не-Я» не может быть никаких моральных запретов и ограничений. Когда мы рубим дрова или строим гидроэлектростанцию, мы же не мучимся угрызениями совести. Либерализм, фашизм, марксизм – все эти новоевропейские идеологии являются различными формами выражения одного и того же принципа. Границы между этими формами условны и преодолимы.
У России и Запада не просто разные конституции, а взаимоисключающие. В 1870 году Тютчев написал стихотворение «Два единства»:
«Единство, — возвестил оракул наших дней, —
Быть может спаяно железом лишь и кровью...»
Но мы попробуем спаять его любовью, —
А там увидим, что прочней...
Сама тематика «двух единств» прямиком подчерпнута Тютчевым из диалога Платона «Парменид». Согласно Платону, возможны два единства – одно истинное, другое ложное. Первое из них основано на приоритете и первичности Единого и вторичности многого. Единое кенотически, т.е. жертвенно, умаляет себя, порождая многое и удерживая его в рамках целого. Совершенной целостностью является такая целостность, когда каждое из многих вбирает Единое в себя, становясь его иконой и символом. Второе, ложное единство, исходит из первичности многих, пытающихся от самих себя собраться в некую общность, которая неизбежно окажется искусственной, нежизнеспособной и тоталитарной. Первое единство основано на жертвенности и любви, второе по сути является не единством, а механической комбинацией и в конечном счете может быть удержано только «железом и кровью».
Согласно Тютчеву, Россия несет миру первое единство, основанное на любви, Запад – второе, «железное и кровавое». Новоевропейский Запад привносит в топику «Парменида» отсутствующий в ней момент, связанный с концептом «Я-Я». Многие это теперь уже не просто многие, а такие, что каждый их них исключает из себя другого. Теперь уже нет многих «Я», существующих наряду друг с другом, но для каждого из них всякое другое «Я» несет угрозу первому.
«Я сижу в железнодорожном вагоне и наблюдаю, - пишет Герман Гессе, - как два молодых человека приветствуют друг друга, потому что случай сделал их на два часа соседями. Приветствие их ка¬жется бесконечно странным, почти трагедийным. Кажется, будто эти два молодых человека приветствуют друг друга из немыслимой дали, из холода, с пустынных ледяных по¬люсов… кажется, будто каж¬дый из них обитает в крепости, сооруженной из гордости, уязвленной гордости, из недоверия и холодности». Само собой, в современном западном мире нет и не может быть такого, чтобы незнакомые люди при встрече обратились друг к другу со словами: «брат», «отец», «мать». Среди «белых» такое невозможно. «Черный» может назвать «черного» братом, но «белого» или «желтого» никогда. В западном социуме жестко и неукоснительно действует алгоритм «Я – не Я». В Брюсселе, в столице нынешней ВсеЕвропы, еще совсем недавно в 1958 году в городском зоопарке в клетке рядом с зайцами и волками сидело одно такое «не-Я», представитель одного из африканских племен. Зоопарки с людьми существовали в конце 19 века в Лондоне, Барселоне, Милане, Нью-Йорке и даже Варшаве. В вольерах находились целые семьи чернокожих людей, на жизнь которых посмотреть за деньги ходили «культурные европейцы». Вплоть до 1945 года в категории «не-Я» числились все народы, проживающие на территории СССР. Из их представителей в концлагерях делали: из волос – одеяла, из кожи – дамские сумочки… Хайдеггер говорит, что алгоритм «Я-неЯ» работает не только на индивидуальном, но и на коллективном уровне. Коллективное «Я» может выступать в форме национального государства, классового государства, объединенной Европы. Но там, где есть «Я», в обязательном порядке есть и «не-Я». Когда Россия восприняла этот западный алгоритм в его марксистской интерпретации, она тоже разделилась в себе на «Я» и «не-Я», на два враждебных класса, один из которых подлежал уничтожению. Вся полнота жизни и бытия принадлежит «Я». Что касается «не-Я», его невозможно убить, потому что оно и без того мертво. Оно зачисляется в разряд природных явлений, которые подлежат покорению и освоению в интересах «Я». По отношению к «не-Я» не может быть никаких моральных запретов и ограничений. Когда мы рубим дрова или строим гидроэлектростанцию, мы же не мучимся угрызениями совести. Либерализм, фашизм, марксизм – все эти новоевропейские идеологии являются различными формами выражения одного и того же принципа. Границы между этими формами условны и преодолимы.
👍12🤮2❤🔥1
Не стоит удивляться, когда мы видим, как либеральный Запад солидаризуется сегодня с националистической Украиной. Или, когда Клаус Шваб объявляет, что грядущая «великая перезагрузка» будет связана с переходом от капитализма к социализму. Ни в том, ни в другом случае Запад не отказывается от своего основополагающего принципа. Иначе он должен перестать быть Западом и признать, что вся новоевропейская история есть катастрофическая ошибка и сатанизм.
Гегель полагал, что такое покаяние возможно. Гегель, как и всякий западный философ, является евроцентристом, поэтому он рассматривает историю Запада, как общечеловеческий эталон. А поскольку история новоевропейской метафизики начинается с утверждения принципа «Я-Я», то это, полагает Гегель, оправдано и является необходимым моментом на пути самопознания духа. Дух должен отпасть от самого себя, достичь крайней формы отчуждения и разрыва, дойти до абсолютной противоположности самому себе и только так он докажет свою истинную мощь и свободу, когда, будучи обогащен этим опытом абсолютного отрицания, вернется-таки к самому себе из своих странствий по лабиринтам ада. Человек должен испытать на себе негативную силу Зла, чтобы захотеть вернуться к Богу. А если не захочет? Тогда он должен погибнуть. Но с западным человечеством такого произойти не может. Гегель не допускает подобной мысли. Западная история не может завершиться провалом. «Конкретнее это значит, что противоположность вечно возникает и так же вечно снимается, есть вечное примирение». Примирение духа с самим собой неизбежно. Но все же откуда такая железобетонная уверенность? А вот откуда, говорит Гегель: «это возможно лишь постольку, поскольку в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». Иначе говоря, в самом Боге есть зло, в самом Боге есть темное, дьявольское начало. Но поскольку Бог его в себе самом преодолевает, то и человек, следуя за Богом, способен его преодолеть. Тем самым оправдывается сатанизм всей новоевропейской истории. В том, что это сатанизм Гегель ни секунды не сомневается, но сатанизм в его глазах преодолим и неизбежно будет преодолен, подобно тому, как он преодолевается в самом Боге. На этой уверенности в победе добра над злом стоит весь германский романтизм, начиная с Бёме и заканчивая Шеллингом и Гегелем. А почему это романтизм? Да потому что никак иначе нельзя оправдать весь тот ужас, который творится в новоевропейской истории, как только привнесением начала тьмы и зла в недра Божественной Троицы. В противном случае остается только сойти с ума или повеситься от отчаяния и безнадеги. Германский романтизм – это трагическая философия. Чтобы оправдать сатанинский принцип «Я-Я», определяющий логику новоевропейской истории, приходится привнести его в недра самого Божества: «в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». А если все-таки это не так? Ни у кого, кроме отчаявшихся германских романтиков мы не встречаем столь странного и загадочного тезиса о том, что в Боге есть начало горечи, тьмы и зла. В православной традиции нет даже намека на нечто подобное. Следовательно, если мы отказываемся от странного тезиса немецких романтиков, тогда современный Запад это чистый сатанизм без всяких оговорок. И нет никакого оправдания ни в европейской Реформации, ни французскому Просвещению, ни тем более Постмодерну. Пафос немецкого философского романтизма состоял в том, чтобы вписать историю современного Запада в логику христианской истории. Но, увы, одно с другим не совместимо, одно в другое не вписывается.
Тютчев прав. Единство, которое несет в себе и которое проповедует Запад, это единство «крови и железа». После немецких классиков никто на Западе, за исключением Генона, уже не рассматривает новоевропейскую историю, как сатанизм и погружение в ад. Напротив, вся эта жуть преподносится, как прогресс и путь к свободе. Сегодня этот путь исчерпан, финиш близок, осталось сделать последнее решающее усилие.
Гегель полагал, что такое покаяние возможно. Гегель, как и всякий западный философ, является евроцентристом, поэтому он рассматривает историю Запада, как общечеловеческий эталон. А поскольку история новоевропейской метафизики начинается с утверждения принципа «Я-Я», то это, полагает Гегель, оправдано и является необходимым моментом на пути самопознания духа. Дух должен отпасть от самого себя, достичь крайней формы отчуждения и разрыва, дойти до абсолютной противоположности самому себе и только так он докажет свою истинную мощь и свободу, когда, будучи обогащен этим опытом абсолютного отрицания, вернется-таки к самому себе из своих странствий по лабиринтам ада. Человек должен испытать на себе негативную силу Зла, чтобы захотеть вернуться к Богу. А если не захочет? Тогда он должен погибнуть. Но с западным человечеством такого произойти не может. Гегель не допускает подобной мысли. Западная история не может завершиться провалом. «Конкретнее это значит, что противоположность вечно возникает и так же вечно снимается, есть вечное примирение». Примирение духа с самим собой неизбежно. Но все же откуда такая железобетонная уверенность? А вот откуда, говорит Гегель: «это возможно лишь постольку, поскольку в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». Иначе говоря, в самом Боге есть зло, в самом Боге есть темное, дьявольское начало. Но поскольку Бог его в себе самом преодолевает, то и человек, следуя за Богом, способен его преодолеть. Тем самым оправдывается сатанизм всей новоевропейской истории. В том, что это сатанизм Гегель ни секунды не сомневается, но сатанизм в его глазах преодолим и неизбежно будет преодолен, подобно тому, как он преодолевается в самом Боге. На этой уверенности в победе добра над злом стоит весь германский романтизм, начиная с Бёме и заканчивая Шеллингом и Гегелем. А почему это романтизм? Да потому что никак иначе нельзя оправдать весь тот ужас, который творится в новоевропейской истории, как только привнесением начала тьмы и зла в недра Божественной Троицы. В противном случае остается только сойти с ума или повеситься от отчаяния и безнадеги. Германский романтизм – это трагическая философия. Чтобы оправдать сатанинский принцип «Я-Я», определяющий логику новоевропейской истории, приходится привнести его в недра самого Божества: «в самом боге есть эта субъективность человеческой природы». А если все-таки это не так? Ни у кого, кроме отчаявшихся германских романтиков мы не встречаем столь странного и загадочного тезиса о том, что в Боге есть начало горечи, тьмы и зла. В православной традиции нет даже намека на нечто подобное. Следовательно, если мы отказываемся от странного тезиса немецких романтиков, тогда современный Запад это чистый сатанизм без всяких оговорок. И нет никакого оправдания ни в европейской Реформации, ни французскому Просвещению, ни тем более Постмодерну. Пафос немецкого философского романтизма состоял в том, чтобы вписать историю современного Запада в логику христианской истории. Но, увы, одно с другим не совместимо, одно в другое не вписывается.
Тютчев прав. Единство, которое несет в себе и которое проповедует Запад, это единство «крови и железа». После немецких классиков никто на Западе, за исключением Генона, уже не рассматривает новоевропейскую историю, как сатанизм и погружение в ад. Напротив, вся эта жуть преподносится, как прогресс и путь к свободе. Сегодня этот путь исчерпан, финиш близок, осталось сделать последнее решающее усилие.
👍9🤮2
Верховный представитель Евросоюза по иностранным делам Жозеп Боррель недавно пропел старую западную песню, выстроенную в полном соответствии с концептом «Я-неЯ». «Европа – это сад, мы создали этот сад… Все здесь работает, это лучшая комбинация политической свободы, экономической перспективы и социальной сплоченности… Остальной мир – это не совсем сад. Большая часть остального мира – это джунгли. А джунгли могут вторгнуться в сад». И далее Боррель настаивает не ждать, пока джунгли вторгнутся в сад, а приложить усилия, «чтобы сад вышел в джунгли». Джунглями в очередной раз объявлена Россия, не смотря на все усилия России последних 30-ти лет встроиться если не в «сад», то хотя бы в «не совсем сад». Пора нам возвращаться из длительного изгнания домой и противопоставить их «единству», замешанному на крови, наше «единство», замешанное на любви.
Александр Дугин в своей книге «Мартин Хайдеггер и возможность русской философии» обращает внимание на фундаментальнейший феномен, снимающий практически все вопросы относительно «двух единств», о которых говорит Тютчев. Он показывает, что этимология слова «Бог» в русском и европейских языках различается радикальным образом. В европейских языках, показывает Дугин, Бог есть нечто трансцендентное и проблематичное, а человек есть очевидное и непосредственно данное. А в славянском языке наоборот. Поэтому для русских «проблематично не существование Бога, проблематично существование человека. Русские никогда не знают достоверно, а есть ли вообще человек»? Русские смотрят не с места человека на Бога, а с места Бога на человека и мир. Отсюда «Вера не как Вера человека в Бога, но как Вера Бога в человека; Жертва не как жертва человека Богу, но как Жертва Бога человеку и т.д.»
Показательно, что за 150 лет до Дугина ту же самую исконно русскую мысль высказывает и Владимир Соловьев в своих «Чтениях о Богочеловечестве». До эпохи христианства, говорит он, искомым было божественное, а «после христианства, напротив, само божественное, как уже воплощенное, становится неподвижною основою, стихией жизни для человечества, искомым же является человечество, отвечающее этому божественному». Этот тезис является прямой противоположностью Декарту и всему западному менталитету, согласно которому «Я» есть несомненное, а Бог под вопросом. Бог не есть, а он всего лишь дедуцируется из «Я». Или не дедуцируется. Последние 200 лет совсем не дедуцируется.
Что касается русского, то он изначально недочеловек. Он недостоверен. Он вообще никто, пока не воссоединится с Богом. Человеком он становится через таинства Крещения, Покаяния и Причастия. Только во Христе мы становимся человеками. Все без исключения. Все мы становимся детьми одного Отца и одной Матери. В наших жилах течет одна кровь и наши тела становятся одним телом. Все мы становимся братьями и сестрами. У нас одна на всех боль, одна жизнь и одна смерть. Чужая боль мне больнее, чем своя. Мы становимся одним большим русским человеком – русским народом. Родными. Русский, значит родной. Русский, значит, что я себя не вижу и собой не дорожу, плюнул на себя. А вижу только Бога и моих родных. Как это и было, и будет в раю.
Александр Дугин в своей книге «Мартин Хайдеггер и возможность русской философии» обращает внимание на фундаментальнейший феномен, снимающий практически все вопросы относительно «двух единств», о которых говорит Тютчев. Он показывает, что этимология слова «Бог» в русском и европейских языках различается радикальным образом. В европейских языках, показывает Дугин, Бог есть нечто трансцендентное и проблематичное, а человек есть очевидное и непосредственно данное. А в славянском языке наоборот. Поэтому для русских «проблематично не существование Бога, проблематично существование человека. Русские никогда не знают достоверно, а есть ли вообще человек»? Русские смотрят не с места человека на Бога, а с места Бога на человека и мир. Отсюда «Вера не как Вера человека в Бога, но как Вера Бога в человека; Жертва не как жертва человека Богу, но как Жертва Бога человеку и т.д.»
Показательно, что за 150 лет до Дугина ту же самую исконно русскую мысль высказывает и Владимир Соловьев в своих «Чтениях о Богочеловечестве». До эпохи христианства, говорит он, искомым было божественное, а «после христианства, напротив, само божественное, как уже воплощенное, становится неподвижною основою, стихией жизни для человечества, искомым же является человечество, отвечающее этому божественному». Этот тезис является прямой противоположностью Декарту и всему западному менталитету, согласно которому «Я» есть несомненное, а Бог под вопросом. Бог не есть, а он всего лишь дедуцируется из «Я». Или не дедуцируется. Последние 200 лет совсем не дедуцируется.
Что касается русского, то он изначально недочеловек. Он недостоверен. Он вообще никто, пока не воссоединится с Богом. Человеком он становится через таинства Крещения, Покаяния и Причастия. Только во Христе мы становимся человеками. Все без исключения. Все мы становимся детьми одного Отца и одной Матери. В наших жилах течет одна кровь и наши тела становятся одним телом. Все мы становимся братьями и сестрами. У нас одна на всех боль, одна жизнь и одна смерть. Чужая боль мне больнее, чем своя. Мы становимся одним большим русским человеком – русским народом. Родными. Русский, значит родной. Русский, значит, что я себя не вижу и собой не дорожу, плюнул на себя. А вижу только Бога и моих родных. Как это и было, и будет в раю.
🔥9🤮5👏2👍1
Русский язык понимает Бога, как данность, а человека, как вопрос, как проблему, как задание. Язык и народ это одно и то же. Отсюда – язычники. Народ мыслит и понимает так, как мыслит и понимает язык. А кто посреди народа ближе всего к его языку, к его уму и его разумению? Поэты. Поэты это те, кто совпадают с языком, а, следовательно, и с разумением народа. Поэты это народ, как таковой. Через поэтов народ себя слышит и себя понимает, узнает себя – свое самое сокровенное. Спрашивать о том, о чем думает народ, можно только у поэтов, больше не у кого. Греки спрашивали у Гомера, а русские у Пушкина, у Тютчева, у Есенина... Хочешь узнать, что ты думаешь не в качестве никому не нужного и не интересного «свободного индивида», а в качестве себя как русского, себя как народа, обратись к великой русской литературе. «История народа принадлежит Поэту», - сказал Пушкин. А для русской поэзии, как и для всей великой русской литературы наше народное, наше языческое, совпадает с нашим православным – с нашим Христом и с нашей Церковью. Значит так оно и есть.
Нам не надо было оставлять Херсон, мотивируя это тем, что в военном отношении защита Херсона бессмысленна, что его не удержать, что жертвы будут напрасны. Это не русская мысль. Жертвы никогда не могут быть напрасны. Херсон это не простой город. Херсонес это начало православия на Руси. Херсонес это то место, где русский, который как человек под вопросом, получил возможность стать человеком. Не надо было нас жалеть, надо было нам разрешить там умереть. Как в Бресте, как в блокадном Ленинграде, как в Сталинграде, как в крепости Бадабер, как в Аргунском ущелье на высоте 776. Русские поэты лучше нас и нашего нынешнего начальства знают, чего мы хотим.
Я не привыкла,
Чтоб меня жалели,
Я тем гордилась, что среди огня
Мужчины в окровавленных шинелях
На помощь звали девушку -
Меня…
Юлия Друнина.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
Семен Гудзенко.
Поймите, наконец, господа начальники, мы хотим не «ихнего» комфорта и не "ихней" «безопасности», мы хотим стать человеками по-русски, соединиться с нашей Россией и с нашим Христом. Мы ждем, когда командир нам скажет: «Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали». Мы хотим быть «первым единством» – единством любви. Единством не за счет других, которые «не-Я», которые «джунгли» и сидят в наших зоопарках, а за счет себя самих. Не стоит противиться нашему желанию, как бы кто не сопротивлялся, мы все равно победим. Враг будет разбит, Победа будет за нами.
Нам не надо было оставлять Херсон, мотивируя это тем, что в военном отношении защита Херсона бессмысленна, что его не удержать, что жертвы будут напрасны. Это не русская мысль. Жертвы никогда не могут быть напрасны. Херсон это не простой город. Херсонес это начало православия на Руси. Херсонес это то место, где русский, который как человек под вопросом, получил возможность стать человеком. Не надо было нас жалеть, надо было нам разрешить там умереть. Как в Бресте, как в блокадном Ленинграде, как в Сталинграде, как в крепости Бадабер, как в Аргунском ущелье на высоте 776. Русские поэты лучше нас и нашего нынешнего начальства знают, чего мы хотим.
Я не привыкла,
Чтоб меня жалели,
Я тем гордилась, что среди огня
Мужчины в окровавленных шинелях
На помощь звали девушку -
Меня…
Юлия Друнина.
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред Господом Богом, чисты.
Семен Гудзенко.
Поймите, наконец, господа начальники, мы хотим не «ихнего» комфорта и не "ихней" «безопасности», мы хотим стать человеками по-русски, соединиться с нашей Россией и с нашим Христом. Мы ждем, когда командир нам скажет: «Умремте ж под Москвой, как наши братья умирали». Мы хотим быть «первым единством» – единством любви. Единством не за счет других, которые «не-Я», которые «джунгли» и сидят в наших зоопарках, а за счет себя самих. Не стоит противиться нашему желанию, как бы кто не сопротивлялся, мы все равно победим. Враг будет разбит, Победа будет за нами.
👍12🤮4
С утра на поле выпал снег.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
Он выпал, потому что выпал.
Как будто некий человек
присел на лавочку и выпил,
расслабился и оглядел
всю эту ширь, всю эту плоскость,
и леса, что вдали редел,
нечеловеческую легкость.
Так тихо было, что казалось -
в пространстве музыка слышна.
Ни тени смерти - жизнь одна,
как половодье, разливалась
на этом поле, на свободе,
под беглым солнечным огнем.
Туда, куда мы все уходим,
мы только это заберем.
Forwarded from Мария Дегтерева
Экспертный совет non/fiction отказал в проведении презентации книги Саши Пелевина.
По совершенно очевидным причинам. "Экспертный совет" - это такие слащавые либеральные деятели "за все хорошее против всего плохого". Один Гаврилов чего стоит. Напыщенная самовлюбленная тусовочка, для которой литература - это что-то от своих и для своих.
Я недавно рассуждала об этом феномене. За последний год появилось больше ярких авторов, чем за 20 лет безраздельного царствования тусовочки. А почему?
А потому что те, кто пишет сейчас о Донбассе - они пишут для людей, как банально бы ни звучало.
Если 20 лет награждать друзей и собутыльников за околофилологические изъёбства, по недоумению названные стихами и прозой, еще не то будет.
Все эти "короли поэтов" (холёные мальчики предпенсионного возраста) и "выдающиеся прозаики" (авторы хуй пойми чего), надеюсь, полетят уже наконец туда, где им самое место - на обочину истории и культуры, на гниющую помойку. Все эти Моревы, Воденниковы, Юзефович, черт в ступе.
А Пелевина будут читать. И Долгареву. И Мельникова. Вне зависимости от того, что вы, бляди на зарубежных грантах, думаете об СВО.
Литература - это читатели, а не "эксперты" с хорошими лицами, запомните, а лучше запишите.
По совершенно очевидным причинам. "Экспертный совет" - это такие слащавые либеральные деятели "за все хорошее против всего плохого". Один Гаврилов чего стоит. Напыщенная самовлюбленная тусовочка, для которой литература - это что-то от своих и для своих.
Я недавно рассуждала об этом феномене. За последний год появилось больше ярких авторов, чем за 20 лет безраздельного царствования тусовочки. А почему?
А потому что те, кто пишет сейчас о Донбассе - они пишут для людей, как банально бы ни звучало.
Если 20 лет награждать друзей и собутыльников за околофилологические изъёбства, по недоумению названные стихами и прозой, еще не то будет.
Все эти "короли поэтов" (холёные мальчики предпенсионного возраста) и "выдающиеся прозаики" (авторы хуй пойми чего), надеюсь, полетят уже наконец туда, где им самое место - на обочину истории и культуры, на гниющую помойку. Все эти Моревы, Воденниковы, Юзефович, черт в ступе.
А Пелевина будут читать. И Долгареву. И Мельникова. Вне зависимости от того, что вы, бляди на зарубежных грантах, думаете об СВО.
Литература - это читатели, а не "эксперты" с хорошими лицами, запомните, а лучше запишите.
Forwarded from Яся
Наверное я не в тему 🙏🏻
Вы прекрасный поэт. И я переложила мое любимое из ваших стихотворений на русский жестовый язык. Простите, что без звука, зато с субтитрами 🤗
https://t.me/ya_zcz/180
Вы прекрасный поэт. И я переложила мое любимое из ваших стихотворений на русский жестовый язык. Простите, что без звука, зато с субтитрами 🤗
https://t.me/ya_zcz/180
Telegram
Zcz
Давно носилась со стихотворением современного поэта Дмитрия Мельникова - хотела переложить на РЖЯ. Часто его читала про себя.
И вот оно. Такое короткое, но такое ёмкое!
Помним всех погибших защитников русского мира. Будем им всегда благодарны!
И вот оно. Такое короткое, но такое ёмкое!
Помним всех погибших защитников русского мира. Будем им всегда благодарны!
❤1