Встретился с Владимиром Борисовичем… Перевод С.Георге близится к завершению

АНДРЕЙ ШИШКОВ написал : ВЫЖИВУТ ТОЛЬКО ТЕХНИКА И МУСОР
Не надо иллюзий. Спрятаться никому не удастся. Речь давно уже идет не о том, есть ли шанс на выживание у России и у каждого из нас. Шанса на выживание нет, ни малейшего. Выжить в этой войне может только Америка, но это ее не спасет. Спастись можно только в том случае, если мы откажемся от стратегии выживания и определим для себя другую цель. В мире не предусмотрена стратегия выживания. Тех, кто хочет выжить, мир вычеркивает.
Главной философской книгой 20 века по праву называют «Бытие и время» Мартина Хайдеггера. Хайдеггер понимает историю западного мира, как катастрофу, совершающуюся во времени. Главный труд Хайдеггера – это попытка разобраться в причинах происходящего. Современный западный мир, говорит Хайдеггер, вменяет себе в высшее достоинство то, что он, в отличие от прежних исторических эпох, неизмеримо более способен к выживанию. В своих более поздних трудах, Хайдеггер скажет, что в стремлении выжить Запад целиком и полностью полагается на технику. Технический прогресс это предмет гордости современной цивилизации. Но откуда сама техника? Исток технического мышления, хотя только в форме намека, Хайдеггер обнаруживает уже в Античности у досократиков, у Платона и Аристотеля. В Новое время то, что было когда-то намеком, приобрело форму стойкого предрассудка, не нуждающегося в осмыслении и обосновании. Новое время берет у прошлого не великое, а гнилое, и устанавливает его для себя в качестве образца и эталона. Сначала появляется желание выжить, потом техника. Техника – способ выживания. Выживание на языке западной метафизики звучит как «сохранять себя в наличии», в постоянстве присутствия. В том, что категория «наличного» становится определяющей для западного мышления, Хайдеггер видит суть совершающейся катастрофы. Почему?
Наличие это самая примитивная, самая ничтожная и самая мизерабельная определенность мысли и бытия, под крышкой которого может скрываться все, что угодно. Наличие как цель, как смысл, как предел желаний, предполагает абсолютное безразличие к содержанию того, что наличествует. Если человек зубами держится за себя, как наличие, он становится индифферентен к тому, чем это наличие заполнено. Следовательно, наличное будет заполнено мусором.
Само желание пребывать в «постоянстве присутствия», говорит Хайдеггер, вызвано страхом перед жизнью, поскольку жизнь устроена так, что в нее вплетена смерть. Пытаясь сбежать и закрепиться во что бы то ни стало в «наличии», в выживании, человек вроде как убегает от смерти, но на деле он бежит и от жизни. Он хочет жизни без смерти, но таковой в природе нет. Желая победить смерть, он побеждает жизнь. Человек Нового времени это трус. Это «дрожащая тварь». На языке социологии это буржуа. Хотя сам Хайдеггер не использует социологических определений, социологическая параллель здесь очевидна.
В «Бытии и времени», а позже в статье «Вещь» Хайдеггер обращает внимание на то, что с подачи новоевропейской метафизики человек определяется, прежде всего, как animal, как живое существо. Как не смертное, не способное к смерти, как не желающее знать о том, что оно смертно. В этом состоит отличие современного человека от человека традиционного общества – греки называли «смертными» (θάνατοι) одних только людей. Животные не способны умереть и не являются смертными, потому что они не знают о своей смертности, а человек знает. В оптике античного мифа смертность – главный признак и исток человеческого.

Горизонт смертного – возвращение «отсюда» «туда». Горизонт animal – придя «сюда», оставаться здесь как можно дольше, в пределе - вечно. В материальном мире высшим законом является энтропия. Существовать вечно в этом мире – значит пребывать в состоянии рассеяния, распада, старения, тления, умирания… Но при этом не умирать, оставаясь в буквальном смысле бессмертным трупом. Борьбе со смертью – то есть с человеческим в человеке - подчинены современные технологии продления жизни, победы над старением, пересадки органов, замораживания и хранения умирающих в специальных капсулах. Желание победить смерть – обратная сторона ужаса перед смертью, которым до корней пропитана природа существа, идентифицирующего себя как animal.
Уже у Декарта человек понимается, как наличный и пребывающий в постоянстве присутствия. В работе «Основные понятия метафизики» Хайдеггер говорит, что в декартовой установке на сомнение «Присутствие Я (ego) вовсе не ставится под вопрос. Эта видимость и эта двусмысленность критической установки тянутся через всю новоевропейскую философию вплоть до последней современности… Она и с нею все философствование Нового времени начиная с Декарта вообще ничем не собираются рисковать». А в чем тут двусмысленность и в чем риск, о которых говорит Хайдеггер? В том, что человек, будучи смертным, всегда под вопросом и всегда рискует. А цивилизация выживания – это цивилизация бегства от смерти, следовательно и от жизни. Но куда она бежит? Режиссер Георгий Данелия попробовал ответить на этот вопрос в фильме «Кин-дза-дза». В цивилизации Кин-дза-дза ничего нет, ни мира, ни земли, ни воды, вообще ничего, кроме техники, но правда остаются еще какие-никакие люди. На самом деле, людей не будет, они тоже станут техникой. И еще останется мусор. Уже сейчас, не только окружающая нас среда, но сам человек превращается в технический мусор.
Курт Воннегут в «Завтраке для чемпиона» удивляется, сколько же никому не нужного мусора за время его жизни накопилось в его бедной голове. Все эти косинусы, тангенсы, котангенсы, «мысы доброй надежды», «чисбургеры», «гамбургеры», «удобные подтяжки», «ботинки от бруно магли», «чикаго победило детройт», «падение индекса доу джонса», «демократия в опасности», «пьяный мужчина выпрыгнул из окна», «энди хоу нашла себе нового бойфренда»…
Американский писатель Генри Миллер, посетивший накануне Второй мировой войны Грецию, писал: «Когда грек уходит, после него остается пустота. После американца же остается груда мусора – шнурки, пуговицы с рубашки, бритвенные лезвия, канистры из-под бензина, баночки из-под вазелина и прочее». Проблема в том, что эталоном в современном мире является вовсе не грек, а именно американец, в том числе для самого грека. Мусор проникает всюду – в головы, на художественные выставки, на сцену, на экран, на рекламные баннеры, в политику, в экономику, в детские мультики. Мусорная лава движется по своей стихийной траектории, не ведомой человеку. Античный рок в Новое время приобрел очертания мусорного потопа. Производятся даже мусорные смыслы, призванные создавать иллюзию того, что все под контролем. Теории хаоса и проч. Но производство смыслов для особей, которые вне смысла, это то же самое по меткому замечанию Олега Ясинского, что «фабрика оргазмов для импотентов». Не надо иллюзий, в мире, где доминирует стратегия выживания, выживут только техника и мусор.

У Хайдеггера свой язык, язык феноменологии. Если перевести термин «наличное» Хайдеггера на привычный язык классической метафизики, то получим «атом», «индивид». Тот, кто держится за себя, как за наличие, держится за неживое в себе. Всякий, кто говорит о выживании, о желании как можно дольше удерживать себя в наличии, на деле говорит о том, о чем он, бедолага, даже не подозревает. В частности, он говорит о том, что его вполне можно заменить на другое наличное. Современные существа, отождествляющие свое присутствие с наличием, взаимозаменяемы. Ценность наличного определяется исключительно его подручностью, говорит Хайдеггер. Как ценность молотка, гвоздя, ботинка. Если гвоздь погнулся, выбросим, возьмем другой. В эпоху Постмодерна подручнее иметь не людей, обремененных атавистическими комплексами, а киборгов, роботов. Хорош тот человек, который ближе к роботу. Человек для современной технической цивилизации становится слишком обременителен и затратен, поэтому Четвертая технологическая революция объявляет в качестве своей цели переход к более совершенным существам. Человек устарел, как жиклер в автомобилестроении. Человек это пережиток прошлого. Человек это давно уже не модно. Такое уже не носят.
Владимир Бибихин в своей посмертно изданной книге "Лес" специально разбирает современную западную мифологию, особенно в той ее части, которая касается вопросов биологии. Бибихин показывает, что даже современная биологическая наука в лице тех ее представителей, которые способны думать не только о технологиях, но об истине, давно уже ушла от примитивных представлений, проецирующих на природу законы функционирования либерального общества. В природе нет особей, которые бы функционировали по принципу индивида и главной заботой которых являлось бы выживание. Выживание предполагает все равно какую жизнь. А законом для природы является жизнь только в одном ее измерении - "жизнь как горение, пожар, служение". Мир природы не хочет оставаться в наличии, она рвется к своему истинному бытию, к своему истинному роду. Природа не хочет быть «при-родой», она хочет стать «при-раем». Фюзис тянется к логосу, как говорили греки. Но чтобы процвести, чтобы стать «при-раем», природа жертвует своим наличием. Не дорожит им, не стремится к выживанию. «Аще не умрет, не воскреснет».
«Что такое борьба за выживание страны, как не та же биологическая стратегия, распространенная на крупный социальный субъект?» - спрашивает Бибихин. Но такая биологическая стратегия существует только в либеральном сознании. Цель жизни – процвести и сгореть, но при этом во что бы то ни стало родить полноту и красоту. Цель жизни – Победа.
В русской культуре, в русской традиции, в русском менталитете отсутствует стратегия выживания. Но есть традиция Победы.

Комбату приказали в этот день
Взять высоту и к сопкам пристреляться.
Он может умереть на высоте,
Но раньше должен на нее подняться.
И высота была взята,
И знают уцелевшие солдаты —
У каждого есть в жизни высота,
Которую он должен взять когда-то,
А если по дороге мы умрем,
Своею смертью разрывая доты,
То пусть нас похоронят на высотах,
Которые мы все-таки берем.

Михаил Львов, 1944.

С праздником,православные!..

АНДРЕЙ ШИШКОВ ЛОГИКА «ГОЛОЙ ЖИЗНИ»
Выбор, перед которым стоит Россия, это выбор между Победой, чреватой смертью, и - выживанием. Россия давно уже вместе со всем прогрессивным человечеством настроена на выживание, поэтому так трудно ей дается альтернативное решение, чреватое смертью. Наше государство никак не может определиться, с кем оно – с теми, кто настроен выживать или с теми, кто согласен воевать и идти на смерть ради Победы.
Для того, чтобы человек был настроен на выживание, с ним должна произойти чудовищная катастрофа. Вдумаемся, как такое возможно, чтобы тебе было открыто и дано высшее достоинство, вся полнота жизни, какая только может быть доступна тварному существу. Божественное достоинство. А ты вместо этого выбираешь существование по соседству с одноклеточной амебой. Вместо максимума ты выбираешь абсолютный минимум.
Жизнь открыта живому изнутри в форме чувства. Единица несет в себе свое иное, свой род, и это присутствие рода в единице открыто ей как чувство жизни. Через мелкоскоп видно, что даже амебы находятся в состоянии эйфории. Еще бы! Разумеется, у кота это чувство богаче, чем у амебы. А у человека, способного к высшей духовной форме жизни, еще богаче. Святые светятся, а свет, взятый как звук, это песня, это гимн. Святой соткан из гимна, из песни, из света, и это, конечно же, совсем другое чувство жизни, чем у амебы. Но когда человек становится амебой, чувство эйфории, свойственное натуральной амебе исчезает. Еще бы ему не исчезнуть, когда ты недавно был вон кем, и вдруг стал вот кем.
Воля к выживанию это есть воля к наличию, к постоянству присутствия и максимальной длительности. Итальянский философ Джорджо Агамбен называет жизнь, взятую в определенности минимума, «голой жизнью». Жизнь ради жизни, жизнь во что бы то ни стало, жизнь как чистая длительность. Эталоном «голой жизни», согласно Агамбену, является концлагерь. Именно этот эталон стал общей меркой для современной цивилизации, ее первичным политическим элементом. Агамбен иллюстрируют долгую историю концлагерей, возникших задолго до Холокоста: лагерей для индейцев в 1830-е годы в США, концлагерей, созданных Британией во времена второй англо-бурской войны и т.д. Концлагерь – это биополитическая парадигма западного мира, утверждает Агамбен. Чтобы концлагерь, как модель, приобрел планетарный масштаб, нужны технически совершенные средства контроля. После чего на людей можно надевать намордники, окончательно запугивая их и изолируя друг от друга под предлогом карантина, репрессивных санкций и т.п. Концлагерь, в котором каждый заключенный сидит в одиночной камере – идеальный концлагерь. В нем каждый выживает в одиночку.
Но чтобы воля к выживанию приобрела статус всеобщего тренда, человек должен быть подготовлен к этому. Каким образом? Воле к выживанию предшествует воля быть рабом. Выживание – это идея, которая может родиться только в голове раба. Необходимо, чтобы человек не только смирился с ролью раба, но воспринимал ее, как предел человеческих желаний. Это главное условие. Об этом Агамбен не говорит. Но о том, что такое «понятие раба» нам говорит Гегель.
Гегель вводит две философские фигуры - Господина и Раба. Господин является таковым, поскольку идет на смерть, жертвует жизнью ради свободы. Господин смотрит в лицо смерти, он знает, что жизнь удержать нельзя, что она не в его власти, что он может умереть в кровати, даже не дожив до сражения. А Раб мыслит в полном согласии с нашей Конституцией, в которой записано, что каждый гражданин «имеет право на жизнь». Раб становится Рабом, говорит Гегель, не потому, что кто-то ограничивает его свободу, а потому, что перед лицом смерти он выбирает жизнь. Раб это тот, чьим господином является смерть. Его ярмом является не господин, а страх перед смертью. Однако, пока присутствует Господин, для Раба ничто не потеряно. Аристократия, как справедливо замечает Юлиус Эвола, нужна не самим аристократам, а рабам. Существование Господина – это возможность для Раба самому стать свободным. Пока на свете есть свободные люди, дело свободы не проиграно.

АНДРЕЙ ШИШКОВ ЗДЕСЬ НАШ СТАЛИНГРАД
Когда Запад принимает нас в свои дружественные объятия, мы гибнем, когда он объявляет нас врагом, мы выздоравливаем. Когда Запад нас проклинает, это хорошо, когда он нас хвалит, это плохо. Запад нас расчеловечивает, когда мы протягиваем ему руку «партнерства», и Запад способствует нашему возрождению, когда мы объявляем ему войну.
Запад относится к нам, как недо-Западу. Самого себя он видит совершеннейшим из всех когда-либо существовавших в человеческой истории социальных миров. Сутью и целью прошлого для него является его собственное настоящее, а целью и сутью незападного является западное. Иначе говоря, Запад мыслит себя квинтэссенцией всемирного как в пространственно-географическом, так и в историко-временном аспекте. Неполноценными в глазах Запада являются не только современные незападные государства и народы, но и все цивилизации, существовавшие в прошлом. В глазах современного Запада его собственное прошлое является неполноценным. Подобного рода мировоззрение называется расистским.
10 лет назад был издан фундаментальный труд Джона Хобсона The Eurocentric Conception of World Politics, в котором автор разбирает западные концепции международных отношений, начиная с эпохи Просвещения и кончая современностью. И приходит к выводу, что все они за редчайшим исключением носят расистский характер. Методологической базой расизма, как показывает Хобсон, является сформировавшаяся в Новое время прогрессистская концепция истории, как движения от дикости через ступень варварства к цивилизации. При этом только цивилизованный, т.е. западный человек признается в этой модели полноценным человеком, а варвары и дикари предстают как унтерменши. Дикарь понимается, как аналог животного. Запад видит свою миссию в том, чтобы цивилизовать дикие, исторически отсталые народы, превращая зверей в людей. «На Запад, - констатирует Хобсон, - возложена империалистическая цивилизаторская миссия по внедрению необходимых рациональных институтов в восточные общества, что, таким образом, пробудит их разум, и тем самым даст толчок их прогрессивному развитию в современности».
В глазах абсолютного большинства западных интеллектуалов история человечества имеет евроцентристский характер. Движение от дикости к цивилизации рассматривается, как универсальный закон. Парадигма западного мышления основана на тезисе, что «все общества будут развиваться только по образцу «естественного западного пути», который был изобретен европейцами благодаря своей «исключительной одаренности».
Собственно, Хобсон ничего нового нам не открыл, многие из этих догм мы впитали еще со школьной скамьи. Хобсон лишь показал, что основой подобного рода мышления является чистый расизм. Причем он свойственен всем трем современным идеологиям – марксизму, фашизму, либерализму. Применительно к фашизму это очевидно. Однако либерализм и коммунизм тоже не являются исключением. Различие между ними заключается лишь в том, что либеральный евроцентризм настаивает на том, что движение от дикости к цивилизации завершится построением всемирного гражданского общества во главе с мировым правительством, а для марксизма финалом истории, к которому следует стремиться, является коммунизм. Но для всех этих идеологий недочеловеческие стадии дикости и варварства подлежат обязательному преодолению. Соответственно сегодня, когда единственно верной идеологией в мировом масштабе признан либерализм, в разряд недолюдей попадают все, кто еще не дорос до эталонов, воплощенных в западно-либеральном сообществе. Если где-нибудь в Непале сидит на завалинке задумчивый мужичок и в ночь перед новолунием в весеннем месяце пхалгун курит марихуану в честь бога Шивы, его ни в коем случае нельзя оставлять в покое. Его следует признать неполноценным, «пробудить его разум» и заняться его развитием «по естественному западному пути». А если будет сопротивляться, то ради его же блага вполне уместно применить напалм или бомбы с обедненным ураном. Это не пожелание, это миссия и нравственный долг белого человека.

Александр Блок
Благословляю все, что было
Благословляю всё, что было,
Я лучшей доли не искал.
О, сердце, сколько ты любило!
О, разум, сколько ты пылал!
Пускай и счастие и муки
Свой горький положили след,
Но в страстной буре, в долгой скуке
Я не утратил прежний свет.
И ты, кого терзал я новым,
Прости меня. Нам быть — вдвоём.
Всё то, чего не скажешь словом,
Узнал я в облике твоём.
Глядят внимательные очи,
И сердце бьёт, волнуясь, в грудь,
В холодном мраке снежной ночи
Свой верный продолжая путь.

АНДРЕЙ ШИШКОВ ДУША
Аристотель говорит нам о том, что человек это живой логос. Или иначе, логосное живое. Живое, пронизанное до семечек, до костей разумом, мыслью, словом. Все это разные имена для Логоса. А сам Логос – сущность человека. Если человек отворачивается от своей сущности, от Логоса, он не знает, кто он и что он, его ум становится жертвой галлюцинаций, иллюзий, ложных призраков. Которые тоже имеют логическую структуру. Так, например, система, основанная на расистском принципе «цветовой дифференциации штанов», это вполне рациональная система. Логически выстроенная химера. А поскольку логос, даже и ложный, обладает абсолютной властью над материей, то и реальность, порождаемая этим логосом, тоже химерична. «Фурия исчезновения», как говорит Гегель.
Первый шаг на пути к Логосу предполагает встречу с душой. Нельзя подняться к Логосу, минуя стадию души. Когда человек открывает глаза, он видит мир. А где душа? Чтобы понять, где душа, надо ответит на вопрос, где тот мир, который мы видим. Он внутри нас или вне нас? Вся платоническая, то есть собственно философская традиция, говорит нам, что этот мир внутри нас. Пьер Безухов стал платоником, т.е. пробудился к своей собственной душе после того, как оказался на грани жизни и смерти.
– Ха, ха, ха! – смеялся Пьер. И он проговорил вслух сам с собою: – Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня! Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!.. Ха, ха, ха!.. – смеялся он с выступившими на глаза слезами… Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. «И все это мое, и все это во мне, и все это я! – думал Пьер. – И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!» Он улыбнулся и пошел укладываться спать к своим товарищам.
А почему французский солдат хотел убить Пьера и наставлял на него ружье? Потому что Пьер ему не родной. А почему ему Пьер не родной? А потому что французский солдат не знает, что внутри него, так же, как и внутри Пьера один и тот же мир, родной как для первого, так и для второго. И поэтому убить Пьера это то же самое, что убить родное внутри самого себя, убить свою душу. А почему же француз не знает об этом? А потому что, как цивилизованный человек, он вывалился из своей души и стал неродным самому себе и миру. А кем же он стал? Он стал «свободным индивидом», у которого вместо души есть теперь только психика и нервы, то есть такой внутренний мир, который принадлежит только ему одному и который заперт в пределах его обособленного существования. И теперь он и все окружающие его цивилизованные и свободные индивиды никак между собой не пересекаются, они не родные друг другу, у них отсутствует орган для породнения, в котором они одно, а не два и не три. Душа.
Душа и мир это одно и тоже. И это открыто каждому. Вот я открываю глаза и вижу, что все, что окружает меня, друг другу и мне родное. Небо, деревья, земля, коты, люди, птицы, рыбы… Все они вроде как пространственно разделены, но душа не верит в это. Понятно, что разделены, но ведь родные же. Во мне, в душе они все родные. Платон и неоплатоники так и определяют душу. Как «единое и многое». Дураку понятно, что на свете много чего есть, и все это разное, но ведь не просто разное, а еще и едино. И то, что оно едино стоит на первом месте. А открыто нам это «единое» в изначальном и детском чувстве «родного». И поскольку все есть родное и единое, потому оно и мир. Убери из формулы «единое и многое» полюс «единого» и мир рассыплется в труху. Каждый из нас несет в себе мир, и поэтому под каждым гробовым камнем лежит не труп, не «свободный индивид», а мир.